Помоги проекту - поделись книгой:
— Она немка, — произнес я так, словно ставил точку на этом бесполезном упражнении. — И всё.
— И всё? — спросил он меня, придвинувшись почти вплотную.
Я счел ниже своего достоинства отвечать.
— Что ж, разрешите взглянуть мне, если вы позволите начать оттуда, где остановились. Как вы уже заметили, она немка. Начнем с этого. Отметим далее, что она замужем: кольцо на безымянном пальце левой руки делает этот факт очевидным, а подтверждает его то, что юный Генрих, потерявший палочку в воде, вылитая копия своей матери.
Она вдова — и, насколько я могу судить, с совсем недавнего времени. Ее черное платье буквально на днях было приобретено в магазине траурных принадлежностей Питера Робинсона. Ярлычок все еще не срезан, что говорит — среди прочего — о том факте, что, невзирая на ее кажущиеся спокойствие и уравновешенность, она чрезвычайно расстроена, а служанки у нее уже нет.
Несмотря на то что она не обратила внимания на ярлычок, у нее прекрасное зрение. Это следует из того факта, что она читает книгу очень маленького формата и одновременно — лишь приподняв глаза — следит за малышом, который играет почти посередине пруда. Как вы думаете, что привело такую женщину в общественный парк?
— Но послушайте, Монтегю, — сказал я. — Вы не имеете права…
— Тихо! Я всего лишь рассматриваю возможности. По правде говоря, я еще и не начинал. Так на чем мы остановились? Ах да. Немка. Безусловно немка. Но из какой области?
Начнем с маленького герра Генриха. Как она назвала его? «Милый лягушонок», не так ли? Это выражение не ограничивается окрестностями Бадена, однако встречается там гораздо чаще, чем в любой другой части страны.
Прекрасно. На данный момент у нас есть гипотеза, что эта молодая вдова — из Бадена. Как мы можем проверить столь смелое предположение?
Обратите внимание на ее зубы. Когда она звала ребенка, мы с вами оба заметили два ряда очень ровных и сильных зубов, которые примечательны не их радующей глаз ухоженностью, а тем, что они розоватого цвета. Явление достаточно редкое, но тем не менее отмеченное наукой. Оно наблюдается только у тех, кто с детства — с рождения — пил воду из определенных источников, содержащих большое количество железа.
Мне известно — ибо я сам лечился в тех местах, и с успехом, — что один из источников с самым высоким содержанием железа находится в окрестностях Мергентгейма. Да, мы вряд ли ошибемся, если скажем, что наша дама — швабка из Бадена. Об этом, кстати, говорит и ее акцент.
Я едва удержался от смеха.
— Притянуто за уши, абсолютно. Ваша гипотеза, как вы ее назвали, базируется лишь на предположениях. Что, если она носит траур по отцу? Или по матери? Или по бабушке, в конце концов?
— Тогда ее фамилия не стояла бы на первых полосах всех газет как жены жертвы убийства.
— Что?
— Трагично, но правда, уверяю вас.
Он выудил из жилетного кармана газетную вырезку в две колонки, которую затем развернул и расправил на колене.
— «Шокирующая смерть на Банком-Плейс, — прочитал он. — Сегодня ранним утром полиция прибыла в дом номер шесть на Банком-Плейс, будучи вызвана миссис Фридой Барнетт, которая за мгновения до того обнаружила своего мужа, Уэлланда Барнетта, пятидесяти лет, проживавшего по тому же адресу, лежащим в луже крови. Жертве было нанесено множество колотых ран в основание шеи, каждая из которых, согласно заключению судмедэксперта, могла быть смертельной…»
Он на мгновение оторвался от газетной вырезки.
— Вот этого им не стоило писать. Во всяком случае, до вскрытия и тщательного расследования. Уверен, что чьи-то головы слетят с плеч — если вы не сочтете мою фразу слишком жестокой.
Я не нашелся что ответить, и Монтегю продолжил чтение:
— «Соседи характеризуют покойного как человека добропорядочного. У него не было врагов, как сообщила нам миссис Барнетт, оплакивавшая потерю вместе с ее единственным сыном Генрихом четырех лет…»
Эти газетенки всегда целят в самое сердце — как солдаты на учебных стрельбах. На чем мы остановились? Ах да, ее ребенок…
Монтегю сделал паузу, посмотрев на малыша, который наконец выудил свою палочку из пруда и сейчас сердито шлепал ею по поверхности воды, словно в наказание.
— «…Ее единственным сыном Генрихом четырех лет, — продолжил он. — Инспектор Грегсон из Скотленд-Ярда сказал, что, по его мнению, мотивом могло быть ограбление, поскольку Эллен Димити, кухарка Барнеттов, сообщила, что у жертвы на цепочке для часов недостает маленького серебряного ключика особой формы. До окончания расследования инспектор Грегсон отказался сообщить другие детали, однако обратился ко всем, кто мог бы располагать информацией о данном преступлении…» — и т. д., и т. п. Хотите взглянуть?
Он протянул мне вырезку, но я отрицательно мотнул головой.
— Нет, спасибо. Такие вещи меня расстраивают.
— Да, — сказал он, — меня тоже. Именно потому я и поехал в дом номер шесть на Банком-Плейс и упросил своего старого друга Грегсона позволить мне осмотреть место происшествия.
— Инспектора Грегсона? Так вы с ним знакомы?
Монтегю хохотнул: на удивление высокое кудахтанье, закончившееся сдавленным кашлем.
— Говорят, что даже у старых каторжников есть друзья, — заявил он. — Странно, не правда ли, какие неожиданные встречи случаются в парке?
Я ничего не сказал, потому что сказать мне было нечего.
— Самое любопытное здесь, — продолжал он, словно я его об этом спрашивал, — положение ран, которые были нанесены в самый верх шеи. Уэлланд Барнетт был очень высоким человеком — шесть футов и три или четыре дюйма[5] по моим собственным измерениям лежащего тела. Я не расстроил вас?
— Нисколько, — возразил я. — Просто сегодня я еще не успел позавтракать, и это, видимо, сказывается.
— А, вот в чем дело. Нам стоило бы зайти к «Шарманщику Харту» за порцией свиных ножек и пинтой «Бертона». Тогда мы будем готовы ко всему остальному.
Я слабо улыбнулся.
— И, кстати, о вдове, — сказал он, взглянув на женщину в черном, которая неподвижно сидела на скамейке, глядя вниз немигающими глазами. — Вам не кажется странным, что она явилась в общественное место, тогда как ей было бы куда лучше пребывать дома, с задернутыми шторами и нюхательными солями?
Хотя, может быть, все дело в ребенке? Возможно, она хотела побыстрее увести маленького Генриха из этого дома смерти? Но нет, старина Грегсон уверил меня, что ребенок всячески противился тому, чтобы его вытаскивали на улицу, и закатил такую сцену, что пришлось вмешаться даже соседям.
Конечно, Грегсон не имел права удерживать ее. Она сообщила о том, где нашла тело мужа, ее слова внесли в протокол, дом обыскали, а тело унесли.
Но тогда почему, почему же она ушла?
Я пожал плечами.
— Кто знает? — сказал я. — Причин может быть столько, сколько звезд на небе. Гадать тут бесполезно.
— Гадать? — И голос, и брови Монтегю взлетели вверх. — Когда мы имеем дело с убийством, всякие гадания летят в урну! Факты, и только факты, которые нужно удар за ударом вколачивать в загадку, как гвозди в подкову. Бах! Бах! Бах! Бах! Вы слышите эти удары, мистер Де Воорс?
— Нет, — ответил я, — но большим воображением я никогда не отличался.
— Ну так я помогу вам, — сказал он. — Представьте себе вот что. Представьте, что в один прекрасный осенний день женщина покидает дом, где только что зверски убили ее мужа, и отправляется со своим единственным ребенком в парк, отстоящий более чем на милю от дома.
Почему не в парк, расположенный буквально через дорогу? Или в соседнем квартале? Или в следующий за ним?
У ребенка с собой никакого кораблика — только палочка, которую он подобрал у ворот. Я это видел своими глазами. Значит, главным фактором в выборе парка было не наличие воды, а расстояние, хотя и оно играло второстепенную роль. Она не хотела, чтобы за ней наблюдали. Она пришла именно
— Вы сказали: «второстепенную роль». А что же было первостепенным?
— Я полагал, это очевидно, — сказал Монтегю. — Она пришла, чтобы встретиться с кем-то.
— Боже! — воскликнул я. — Но с кем?
— С вами, — ответил Монтегю, сворачивая газетную вырезку и пряча ее в карман. — Прежде чем вы появились, я наблюдал за женщиной, поигрывающей ключом. Она с полдюжины раз доставала его из сумочки, чтобы убедиться, что он еще при ней. Когда наконец вы пришли — кстати, опоздав, судя по тому, сколько раз она бросала взгляд на часы, — она подчеркнуто не смотрела в вашу сторону. Еще интереснее то, что и вы не смотрели на нее. Если подумать, ведь это странная штука: женщина с такой великолепной фигурой, которую не пожирает глазами джентльмен вашего… хм… темперамента…
— Это абсурд и нелепость, — сказал я.
— В самом деле? — спросил он голосом, ровным, как игорный стол. — Несмотря на все доказательства противного?
— Какие доказательства? — Я не смог удержаться от вопроса. Этот тип пытался обставить меня!
— Во-первых, ваш рост, — сказал он. — Вы вполне могли нанести колотые раны в шею такому гиганту, как Уэлланд Барнетт. Конечно, сам по себе рост еще ничего не значит. Но далее мы переходим к вашему поведению. Вы описывали круги вокруг скамейки, на которой сидит эта дама, однако не приближались к ней. Сначала, по-видимому, из-за гувернантки — рыжей девицы, подошедшей к мадам попросить карандаш, чтобы заполнить один из этих новомодных сканвордов, которые стали всеобщей манией. Потом вам помешал пенсионер, присевший рядом с ней и долго, невозможно долго кормивший голубей. После этого — прошедшие мимо два полицейских констебля. Увы, сэр, у нее просто не было возможности передать вам заветный ключик — ключик, что даже на таком расстоянии и при моем уже небезупречном зрении очень похож на тот, который подходит к депозитным боксам для хранения ценностей в компании «Нэшнл сейф депозит компани» на Виктория-стрит.
Что же касается ваших с ней отношений, то об этом лучше не спрашивать. Стоит разве что упомянуть об изящной схеме, касающейся солидной суммы денег, а также, если я не ошибаюсь, полиса страхования жизни. Старая история: психоаналитик-фрейдист, его пациентка, запертая в золотой клетке брака без любви, сочувственные беседы (у вас это, кажется, называется трансференцией?), соблазн, падение…
— Это возмутительно! — гневно воскликнул я. Гувернантки уже в открытую пялились на нас.
— Да, и еще, — сказал Монтегю, словно припомнив что-то. — На подошве вашей правой туфли остались следы крови. Я заметил это, когда вы скрестили ноги.
Я вскочил со скамейки и быстро осмотрелся. Совсем недалеко от нас сидела Фрида, все так же, словно в трансе, уставившись взглядом в землю. Видела ли она ту безнадежную ситуацию, в которой я оказался?
— Ватсон, — позвал он кого-то совершенно иным тоном. — Мне кажется, наступил ваш черед. Поднимите его свернутую газету. И будьте осторожны — там нож.
Тот самый доктор, который до сих пор безмятежно стоял под одним из деревьев, двинулся к нам, и в его ладони внезапно появился старый, но от того не менее опасный армейский пистолет. Он прикрывал его своей черной сумкой так, что оружие было видно только Монтегю и мне.
— Стойте спокойно, — сказал Монтегю. — Мой друг-медик давно не практиковался по части стрельбы, а спусковой крючок у этой штуки очень чувствительный. Несчастные случаи нам сейчас ни к чему. А вот и констебли! — сказал он, подзывая приближающихся полицейских. — И, как всегда, вовремя. Здесь есть кое-кто, кого ваше начальство очень хотело бы видеть. И кто знает — может быть, кого-то из вас ждет повышение по службе?
— Дьявол! — сплюнул я в сердцах. — Ты такой же Сэмюэл Монтегю, как я марсианин. Ты Шерлок Холмс!
Когда констебли с обеих сторон взяли меня за руки, он поднялся, стукнув шутливо каблуками друг о друга, и поклонился.
— Кстати, — сказал он полицейским, — дама на второй скамеечке — миссис Барнетт. Инспектор Грегсон будет перед вами в неоплатном долгу, если вы упомянете о странной формы серебряном ключике, который наверняка найдете в ее сумочке.
Обращаясь к доктору, он произнес:
— Пойдемте, Ватсон. Сегодня в «Гэйети»[6] выступает несравненная Эвелин Лэй, и у нас как раз хватит времени на то, чтобы подкрепиться ростбифом в ресторанчике «У Симпсона». Театральное искусство не всегда получает заслуженно энергичные аплодисменты.
Когда меня уводили, я не сдержался и бросил через плечо:
— Однако что же вы будете делать, Холмс, когда поймаете последнего преступника в Лондоне? Чем тогда можно будет оправдать ваши бесконечные переодевания и грим? Кем вы станете без чужого обличья?
Признаюсь, ярость вывела меня из равновесия. Когда мы проходили мимо Фриды, то она, бедная, дорогая, такая слабая Фрида, с розоватыми — о чем мы уже говорили — зубками, даже не подняла глаз, чтобы взглянуть на меня.
— Элементарно, — услышал я ответ Холмса, когда мы шли по усаженной деревьями аллее в сторону железных ворот. — Всё элементарно, дружище. Я уже присмотрел себе коттедж в Сент-Мэри-Мид[7].
О детальном знании Лондона
Это было бодрящее, с легким морозцем, утро — редкость для этого времени года. Вчерашний туман, слава Богу, исчез, словно растворившись в глубинах памяти, а холод замораживал воздух, который я выдыхал, и он клубами курился вокруг меня, прежде чем исчезнуть в атмосфере. Я помню, как не мог оторвать взгляд от фантастических тентов Изамбарда Кингдома Брюнеля[8] из стекла и стали — ряда за рядом превосходящих воображение пролетов, из-за которых все внизу казалось микроскопически ничтожным. Может быть, это был мой час особого, обостренного ощущения пространства, но мне представлялось, что рассеянный свет сверху размывал тень и сглаживал перспективу до такой степени, что люди внизу казались просто смутными, плохо очерченными фигурами. Меня поразило, что множество различных картин, представших моему взору, внезапно напомнили мне череду огромных расписанных задников для спектакля в «Друри-Лейн» или «Ковент-Гардене». Но, как сказал когда-то бессмертный бард, весь мир — театр.
И вправду, шум и гам огромного вокзала звучали для всего мира словно оркестр, настраивающий инструменты и ждущий дирижера: какофония, диссонанс, грохот, — но даже для моего нетренированного слуха они казались странно успокаивающими, словно звуковой предвестник симфонии, специально написанной для того, чтобы отпраздновать непрекращающееся самовоссоздание великой столицы.
Согласно британскому армейскому уставу, я прибыл на место на пять минут раньше оговоренного времени и теперь стоял, твердо упершись ногами в землю, а волна за волной безликих пассажиров текла мимо меня через входы и выходы подземки. Я сделал несколько глубоких вдохов, словно готовясь к чему-то очень важному. Я мог бы потереть руки в перчатках и даже потопать ногами, хотя, уверен, это было бы скорее от желания согреться, чем от неподобающего проявления нетерпения. Но я привык к тому, что в Лондоне именно сам факт ожидания — кого и чего бы вы ни ждали, будь то такси, поезд метро, омнибус, полицейский — есть неотъемлемая составляющая городской жизни, а сражаться за потерянные минуты или даже часы было все равно что пытаться удержать само время — то есть попросту невозможно. Но людей это все равно не останавливает. Я помню, как оттянул обшлаг своей кожаной перчатки, чтобы взглянуть на часы.
— Времена и приливы, — пробормотал я.
— Э… вам нужно такси, сэр?
— Пожалуй, да. Я прождал уже… То есть да, мне необходимо такси. Спасибо.
— Очень хорошо, сэр. Куда вам нужно ехать? Это весь ваш багаж?
— Ммм… А! Бейкер-стрит, номер 221-б. Да, багаж весь.
— Вам с ним помочь, сэр? Я заметил, у вас трость?
— Лучше помогите с этим портпледом. Наплечную сумку я возьму с собой.
— Как скажете, сэр. Прекрасная сумка — «Брэди». У меня такая же. Очень удобно. Хожу с ней на рыбалку, на охоту — а вы, сэр?
— Да, и я тоже. — Я улыбнулся водителю.
Внезапно раздался страшный грохот — скорее всего вереница тележек ударилась о барьер, но меня это напугало до смерти и я, кажется, закричал. Не помню. Потому что именно тогда я инстинктивно сделал шаг вперед, наступил на нейлоновую сумку, потерял равновесие и растянулся на бетоне, выронив трость, в то время как мои вещи разлетелись во все стороны.
— Чертова нога! — выругался я. — Когда-нибудь она меня прикончит.
— Вы не ушиблись, сэр? — окликнул меня таксист.
Шок и стыд, которые испытываешь при неожиданном падении, настолько велики, что требуется минимум пара секунд, чтобы собраться с мыслями.
— Спасибо, все в порядке, — откликнулся я, отмахнувшись от пассажира, который остановился поинтересоваться, не нужна ли мне помощь. — Просто оступился. Мистер таксист, не можете ли вы забросить мой портплед вперед?
— Будет сделано! — крикнул он.
Я услышал, как хлопнула дверца такси, и наконец рассмотрел его полностью, пока он подходил ко мне, валявшемуся на холодном бетоне. Медленно поднявшись на ноги и придерживаясь на всякий случай за край такси, я наклонился и сумел-таки подобрать свою твидовую кепку, трость и заплечную сумку. Пока я отряхивал брюки, таксист с сочувствием смотрел на меня.
— Грохнулись вы будь здоров… Но сейчас-то в порядке?
Поделиться книгой: