Помоги проекту - поделись книгой:
Элементарно, Ватсон!
Редакторы и составители: Лори Р. Кинг и Лесли С. Клингер
Предисловие
Только подлинный гений способен создать изобретение или героя, которые заполнили бы зияющую дыру в нашей жизни — дыру о существовании которой мы не только не знали, но даже не подозревали. Тысячи лет нам вполне хватало бумаги и пера. Затем появилась электронная почта — и теперь уже никто не может представить жизни без нее. Картины и литографии содержали в себе весь словарь визуального творчества — до тех пор, пока фотография не стала всеобщим языком. Однако в нашей истории полным-полно героев, о которых можно рассказывать без конца, — так с какой стати нам мог бы понадобиться тип, представлявшийся «детективом-консультантом», к тому же мизантроп с целым набором малоприятных и просто нездоровых привычек?
Тем не менее в один прекрасный день 1887 года Артур Конан Дойл сел за стол и написал повесть о некоем странном молодом человеке с особыми талантами. Написал — и изменил мир. «Этюд в багровых тонах» — это история действительно молодого человека, переполненная Романтическими Приключениями и поразительными идеями, а также волнующими строками (которые современный редактор отчеркнул бы синим карандашом как чересчур мелодраматичные) вроде такой: «Сквозь бесцветную ткань нашей жизни пробегает багровая нить убийства, и наш долг состоит в том, чтобы распутать ее, изолировать и обнажить каждый ее дюйм».
Практически мгновенно вокруг Шерлока Холмса выросла целая индустрия почтительных и сатирических публикаций, имитаций и пародий. Холмс представал в тысячах не-дойловских воплощений: его женили, отправляли в экзотические края, сводили со знаменитыми персонажами истории и литературы, делали моложе, старше, выше, короче, он становился более статичным или, напротив, эмоциональным — вариациям буквально не было конца. Конан Дойл и сам пописывал не-холмсовские истории, которые, однако, явно базировались на этом его персонаже. И прежде никем не замечавшаяся дыра в нашей жизни (размер и значение которой сам сэр Артур отказывался признать) оказалась не чем иным, как
В этой книге собраны рассказы восемнадцати ведущих писателей, исследующих контуры и границы нашего архетипа, играющих вариантами: как такой платоновский идеал героя-детектива мог бы выглядеть в различных ситуациях и под разными масками. Одни авторы вспоминают еще не рассказанные истории о Великом Детективе, другие смотрят на него с позиций сегодняшнего дня, иные же вслушиваются в эхо его стремительных шагов.
Все эти рассказы были вдохновлены сэром Артуром Конан Дойлом и его первым этюдом о Шерлоке.
Кем вы станете без чужого обличья?
И как давно он наблюдает за мной?
Я стоял здесь уже с четверть часа, безразлично переводя взгляд с маленьких мальчиков в матросских костюмчиках на их сестер в фартучках, глядя, как все они, под пристальным надзором целого батальона нянь и нескольких матерей, бродили, словно карликовые гиганты, подгоняя свои игрушечные кораблики, сгрудившиеся в Серпентайне[2].
Дунул внезапный ветерок, закруживший опавшие листья и принесший едва ощутимую прохладу в этот идиллический день ранней осени. Я поежился и поднял воротник, волоски на моей шее вздыбились.
Точнее было бы сказать, что поднятый воротник заставил их улечься на место, но оттого, что до этого момента я не чувствовал своих стоявших дыбом волос, мне стало еще больше не по себе.
Может быть, это произошло потому, что на прошлой неделе я присутствовал на демонстрации профессора Малабара в «Палладиуме». Его необъяснимые контакты с невидимым миром заткнули рты даже самым ярым скептикам, к которым я, уж можете мне поверить, никогда не относился.
Должен признаться, что я всегда верил в теорию о том, что из глаз смотрящего исходит некая сила, улавливаемая еще не открытой наукой чувствительной точкой на шее человека, за которым наблюдают, — феномен, который, я убежден, вызван особыми свойствами магнетизма, принципы которого нами еще не вполне осознаны.
Короче говоря, я знал, что на меня внимательно смотрят, — факт, сам по себе, не обязательно неприятный. Что, если на меня положила глаз одна из аккуратно одетых нянечек? Хотя ныне я более консервативен, чем прежде, я прекрасно знаю, что выгляжу все еще весьма внушительно. Во всяком случае, когда сам этого хочу.
Я медленно повернулся, стараясь, чтобы мой взгляд скользил поверх голов гувернанток, и, завершив свой сканирующий полукруг, убедился, что все они заняты либо болтовней, либо чтением.
Тогда я стал изучать их более пристально, обратив особое внимание на ту, что сидела одна на скамейке, склонив голову словно в безмолвной молитве.
Именно в тот момент я его и увидел: за лебедями, за игрушечной подводной лодкой.
Он тихо сидел на скамейке, сложив ладони на животе, его полированные туфли составляли идеальный прямой угол с гравийной дорожкой. Адвокатский секретарь, подумал было я, хотя его аскетическая худоба никак не стыковалась с юриспруденцией.
Сам он явно хотел остаться незамеченным (будучи мастером этого искусства, я сразу это понял), но его взгляд — на удивление пронзительный — был взглядом орла: жестким, холодным, объективным.
Внезапно, к ужасу своему, я почувствовал, как ноги сами несут меня по направлению к незнакомцу и его скамейке, словно он призывал меня каким-то неведомым оккультным устройством.
Еще мгновение, и я… стоял перед ним.
— Чудесный день, — сказал он голосом, вполне подходящим для шекспировской сцены, однако, при всей его глубине, слегка искусственным. Помолчав, он добавил: — После дождя всегда особенно остро чувствуешь запах города.
Я вежливо улыбнулся. Все мои инстинкты умоляли меня не затевать разговора с этим словоохотливым незнакомцем.
Он подвинулся, прикоснувшись к деревянному сиденью длинными пальцами.
— Садитесь, прошу вас, — сказал он, и я подчинился.
Я достал портсигар, вынул сигарету и похлопал по карманам брюк в поисках спичек. Словно по волшебству спичка «Люцифер»[3] зажглась в его руке, и он дал мне прикурить.
Я протянул портсигар ему, но он вежливо отказался. В осеннем воздухе повисла струйка дыма.
— Похоже, вы пытаетесь избавиться от этой вредной привычки?
Должно быть, я выглядел совершенно ошарашенным.
— Запах бергамота[4], — произнес он. — В Америке это называют «чай осуиго»; там его отвар пьют исключительно ради удовольствия. Бывали в Америке?
— Не был давно, — сказал я.
— А… — Он кивнул. — Так я и думал.
— Похоже, вы очень наблюдательный человек, — рискнул заметить я.
— Стараюсь поддерживать форму, — сказал он, — хотя это уже не так легко, как в молодости. Странно, не правда ли, что, по мере того как прибывает опыт, чувства словно притупляются? Их нужно тренировать, играя ими, как этот паренек, Ким. Из Киплинга. Вам нравится Киплинг?
У меня возник соблазн ответить хриплым голосом старого хрыча: «Не знаю, я и в Киплинге давненько не бывал», — но что-то подсказывало мне (опять это странное чувство!), что с ним шутить подобным образом не стоит.
— Читал, но очень давно, — сказал я.
— Киплинг. Исключительный писатель. Интересно, не так ли, что близорукий человек столь красочно описывает именно это чувство?
— Вероятно, компенсация, — предположил я.
— Ха! Да вы психиатр! И последователь Фрейда!
Черт бы его побрал. Через минуту он попросит меня вытащить карту и скажет мне телефонный номер моей тети.
Я сделал легкий кивок.
— Так я и думал, — сказал он. — По вашим туфлям я понял, что вы бывали в Вене. Подошвы герра Штокингера не спутать ни с какими другими.
Я повернулся и впервые рассмотрел этого человека с головы до ног. Тесный пиджак, потертые брюки, открытый воротник рубахи, красный шарф вокруг шеи, а на голове — кондукторская фуражка с номером 309 на медной бляхе.
Рабочий? Нет, староват для такого занятия, подумал я. Скорее кто-то, кто хотел бы выдать себя за работягу. Возможно, детектив страховой компании? При одной мысли об этом мое сердце похолодело.
— Должно быть, частенько сюда наведываетесь? — спросил я, принимая правила его игры. — Угадываете профессию незнакомцев… Развлекаетесь понемногу?
Его брови чуточку приподнялись.
— Развлечение? На поле жизненной битвы нет места развлечениям, мистер…
— Де Воорс, — сказал я, произнеся первое, что пришло в голову.
— А! Де Воорс. Следовательно, голландец.
Это был не столько вопрос, сколько утверждение — словно он проверял по пунктам какой-то невидимый список.
— Да, — сказал я. — По происхождению.
— Говорите по-голландски?
— Нет.
— Как я и думал. Лабиальные звуки у вас формируются иначе.
— Послушайте, мистер…
— Монтегю, — сказал он, обхватив мою руку в самом сердечном рукопожатии.
Но почему у меня возникло чувство, что он одновременно прощупывает пальцем мой пульс?
— Сэмюэл Монтегю. Рад познакомиться с вами. Искренне рад.
Он приложил два пальца к козырьку фуражки, словно отдавая мне честь.
— Вы не ответили на мой вопрос, мистер Монтегю, — сказал я. — Так часто вы сюда наведываетесь, чтобы понаблюдать?
— Парки нашей столицы просто подталкивают мысль, — сказал он. — К тому же обилие зелени помогает высвободиться уму.
— Свободная езда не всегда безопасна, — сказал я, — особенно для ума, привыкшего ездить по накатанной дорожке.
— Великолепно! — воскликнул он. — Метафора! Хотя голландцы не особенно склонны к метафорам.
— Послушайте, мистер Монтегю, — сказал я. — Не уверен, что мне нравится…
Но его ладонь уже сжимала мою руку.
— Без обид, дружище. Без обид. Во всяком случае, стало ясно, что ваш британский ежик оказался более колючим, чем ваша голландская куница.
— Что, черт дери, вы хотите этим сказать?! — Я вскочил на ноги.
— Ничего, абсолютно ничего. Попытался пошутить — увы, неудачно. Прошу прощения.
Он потянул меня за рукав и заставил снова опуститься на скамью.
— Видите того типа… Вон там… — сказал он негромко. — Не смотрите на него так открыто. Да, тот, что за оградой газона. Что вы о нем можете сказать?
— Он врач, — сказал я быстро, радуясь, что разговор пошел не обо мне. Расширившиеся глаза собеседника подсказали мне, что я угадал.
— Но откуда вы знаете? — требовательно спросил он.
— У него слегка сутулые плечи, выдающие человека, которому приходится проводить долгие часы у постели больного.
— И?..
— И кончики его пальцев в пятнах от нитрата серебра, которым он сводит бородавки.
Монтегю рассмеялся.
— Почему вы уверены, что он не обычный аптекарь-курильщик?
— До сих пор он ни разу не закурил, притом аптекари не носят черные саквояжи.
— Великолепно! — воскликнул Монтегю. — Добавьте к этому значок больницы Барта на его лацкане, печатку Королевского колледжа хирургов на цепочке от часов и, конечно, стетоскоп в кармане пиджака.
Я заметил, что улыбаюсь ему во все тридцать два зуба — как Чеширский кот.
Похоже, включаюсь в игру.
— А смотритель парка?
Я обвел взглядом старика, который острым наконечником палки накалывал бумажки и со снайперской точностью стряхивал их в мусорный бак на колесиках.
— Старый солдат. Хромает. Был ранен. Большое крупное тело, которое с трудом удерживают слабые ноги. Вероятно, провел много времени в госпиталях, залечивая свои раны. Не офицер — не та выправка. Я бы сказал — пехота. Служил во Франции.
Монтегю слегка закусил губу и подмигнул мне.
— Прекрасно! А вот теперь… — Он указал подбородком на женщину, сидящую на самой ближней к воде скамейке. — Совершенно ординарный, ничем не примечательный человек. Спорю на шиллинг, что вы не сможете сообщить мне о ней три значимых факта.
Пока он говорил, женщина вскочила на ноги и бросилась к ребенку, который уже по колени вошел в воду.
— Генрих! Иди сюда, милый лягушонок!
— Она немка, — сказал я.
— Безусловно, — кивнул Монтегю. — Но дальше? Пожалуйста, продолжайте!
Поделиться книгой: