Свадебный бунт

Барчуковъ пріостановился и прислушался. Тихое и ровное дыханье послышалось въ правомъ углу, гдѣ были образа и стояла всегда кровать дѣвушки…

Долго простоялъ Барчуковъ, не двигаясь, хотя горѣлъ огнекъ. Сколько не видался онъ съ ней, сколько вытерпѣлъ мукъ отъ сомнѣнья, ревности и всякихъ бурь душевныхъ! И, наконецъ, онъ опять здѣсь, около нея. А она за время разлуки только пуще доказала ему свою неизмѣнную любовь.

Но что дѣлать?

Барчуковъ сообразилъ тотчасъ, что, если Варюша спитъ, то, стало быть, Настасья ни слова не сказала ей объ его возвращеньи и намѣреніи быть ночью въ домѣ… Или она сказала все, но Варюша рѣшила, что милому добраться до нея будетъ невозможно, даже отваги не хватитъ, и потому преспокойно заснула.

— Если разбудить ее и въ темнотѣ заговорить съ ней, — а она ничего не знаетъ объ его возвращеньи? — то вѣдь это значитъ напугать ее на смерть. Пустое! Настасья все сказала. Если бы я ее даже упросилъ утромъ молчать обо мнѣ, то она все бы разсказала, не утерпѣла порадовать! — рѣшилъ молодецъ.

Барчуковъ приблизился къ кровати, нагнулся надъ спящей и сразу, тихо обхвативъ ее въ объятья, сталъ цѣловать…

— Варюша… Варюша… я… я тутъ! Степанъ! — заговорилъ онъ, перемѣшивая слова съ поцѣлуями.

— А!! Ай!! — громко, дико пронеслось на весь домъ, оглушило даже молодца и, казалось, раздалось по всей слободѣ, по всему городу, вплоть до кремля.

— Варюша! Варюша! Я… оробѣлъ Барчуковъ, ожидая, что весь домъ поднимется на ноги и прибѣжитъ. Вся Астрахань встрепенется и отзовется.

Варюша, съ просонокъ отъ дѣвичьяго крѣпкаго сна, обхваченная въ темнотѣ чьими-то руками, цѣлуемая въ щеки, губы и глаза, только обомлѣла и оцѣпенѣла отъ перепуга и ужаса, но, прійдя въ себя, собиралась опять заголосить на весь міръ Божій.

— Степанъ!.. Я… Перебудишь… тревожно повторялъ Барчуковъ ей на ухо.

Варюша узнала голосъ, все поняла, ахнула и стихла, порывисто и страстно прильнувъ къ другу.

Черезъ мгновенье послышался плачъ дѣвичій. Варюша горько плакала отъ счастья.

Но среди темноты горницы раздался голосъ, сердитый вопросъ. И два сердца екнули въ это мгновенье такъ, какъ рѣдко приходится на долю людскимъ сердцамъ.

— Варюша, чего горланишь?.. спрашивалъ Климъ Егорычъ изъ тьмы ночной, стоя на порогѣ дверей:

Послѣ долгой паузы, Ананьевъ снова произнесъ, не отходя отъ порога.

— Варюша!.. Ты заорала, аль нѣтъ? Варюша! Спишь ты, аль нѣтъ? Отвѣчай, коли спишь.

Еще пауза… У Варюши языкъ прилипъ къ гортани отъ второго сугубаго и горшаго перепуга уже не за себя, а за милаго…

— Тьфу! Почудилось во снѣ. Эки сны дурацкіе стали приходить! — заворчалъ Ананьевъ.

И, по скрипу пола въ горницахъ, стало понятно, что босоногій хозяинъ вернулся къ себѣ въ спальню.

Нескоро Варюша пришла въ себя отъ второго перепуга.

Что было бы, если-бъ отецъ вошелъ въ комнату съ огнемъ и нашелъ около нея молодца, выгнаннаго изъ дому и котораго онъ считалъ уже ушедшимъ за тридевять земель?!

Барчуковъ тоже смутился и оробѣлъ сильно. Ничего бы ватажникъ ему сдѣлать не могъ. Драться онъ былъ самъ не въ состояніи, а отъ рабочихъ его молодецъ отдѣлался бы одной прытью. Схватилъ бы въ руки что потяжелѣе да и отмахнулся бы. Степана пугала мысль о новой разлукѣ. Ужъ второй и третій разъ не пролѣзъ бы онъ въ домъ. Всюду наставилъ бы сторожей обозлившійся купецъ.

— Охъ, Господи, чуть не померла я отъ радости и отъ перепуга двукратнаго! — шепотомъ заговорила Варюша, прижимаясь къ милому.

— Какъ же ты меня не обождала? Вѣдь я Настасьѣ наказывалъ тебя упредить, что буду ночью. Хорошо — дверь была не заперта! — сталъ малый попрекать дѣвушку.

— Сказывала она мнѣ, да я не повѣрила. Думала, какъ ты пройдешь! Нельзя. Двери у насъ строго наказано родителемъ запирать, да не слушаютъ батраки, на собакъ надежду имѣютъ. Ну, да что ужъ тутъ… Говори лучше… Разсказывай, что ты и какъ? Здоровъ ли? Соскучился ли по мнѣ? А я-то… Знаешь… Я вѣдь топилась… Если-бъ не татаринъ съ калмыкомъ, — была бы на томъ свѣтѣ теперь… Я тебѣ все разскажу про Затылъ Иваныча, про загадку родителя, что загадалъ мнѣ съ этимъ сватовствомъ… Да я въ водѣ разгадала. Все развязала — какъ топиться замыслила. Теперь бросилъ онъ и думать о Затылѣ новокрещеномъ… Ну, ну, говори ты, все сказывай! На Москвѣ былъ? Письменный видъ справилъ… Коли справилъ, мы попытаемъ опять удачи. Можетъ, родитель смилуется…

И Варюша, упрашивая любаго разсказывать о себѣ все, черезъ что онъ прошелъ… не давала ему говорить и, перебивая, сама сбиваясь, урывками, начавъ съ конца, разсказала Барчукову все происшествіе, разыгравшееся въ домѣ за его отсутствіе. Она вышла изъ бѣды только случайно, тѣмъ, что топилась и не утонула. Иначе она была бы теперь неминуемо женой новаго астраханскаго перекрестя изъ татаръ или на погостѣ.

Влюбленные бесѣдовали, а время шло и шло… Съ минуты, когда Барчуковъ вошелъ въ домъ, и до разсвѣта, много, казалось, времени было, — часовъ восемь… А между тѣмъ, вдругъ Варюша стала различать въ мракѣ комнаты черты лица своего возлюбленнаго Степушки. И она ахнула отъ радости, ибо до тѣхъ поръ только слышала, но не видѣла его около себя…

Но Барчуковъ тоже ахнулъ, приглядѣвшись… Лицо милое онъ радъ былъ увидѣть, да сообразилъ въ ту же минуту, что пора уходить изъ дому.

— Надо бѣжать, дорогая… Сейчасъ проснутся батраки.

— Да… Да… Надо!.. Скорѣе!.. Обожди токмо самую малую толику. Дай поглядѣть на себя…

И снова говоръ, шепотъ, да и поцѣлуи долгіе…

А еще свѣтлѣе на дворѣ… Разсвѣтаетъ.

— Пора. Прости, родная. Ночью будущей опять проберусь.

— Если двери будутъ на запорѣ, ты отъ сосѣда Качурова лѣсенку перетащи и къ окну моему приставь, — объяснила Варюша. — У нихъ маляры домъ красятъ и стремянки свои на ночь оставляютъ. Понялъ.

— Понялъ. Прости.

— Ну, прости. Съ Богомъ. Авось-то…

Но въ ту же минуту внизу кто-то чихнулъ.

Молодые люди переглянулись… Наступила пауза смущенья. Они поняли, что сплоховали, затянувъ свиданіе.

— Можетъ, во снѣ,- сказала Варюша.

— Во снѣ не чихается. На яву. Бѣда. Если пойдешь, да увидитъ… Кричать примется… Эхъ-ма… И я тоже, что малый ребенокъ. Давно бы пробраться въ темнотѣ…

Внизу громко зѣвнулъ кто-то… разъ и два… Прошамкалъ сладко:

— Господи Іисусе Христе! — а затѣмъ уронилъ что-то на полъ.

— Бѣда, Варюша! Что теперь дѣлать! — проговорилъ молодецъ. — Я и ума не приложу. Какъ это мы этакъ наребячили!

Варюша смотрѣла на друга тревожными глазами и недоумѣвая… Она придумывала и ничего придумать не могла…

Выйти теперь изъ дому было невозможно.

— Спрячься. Укройся гдѣ въ домѣ до ночи! — вымолвила она вдругъ. — Днемъ я тебѣ хлѣба добуду тайкомъ.

— И то правда! Да гдѣ?!..

— На чердакѣ. Кто туда пойдетъ за день! Одна развѣ Настасья…

— Вѣрно. Отлично. Умница ты, Варюша! — воскликнулъ Степанъ. — Какъ лихо надумала. Еще лучше, чѣмъ уходить… Я эдакъ недѣлю могу прожить съ тобой въ домѣ. Ей-Богу. День на чердакѣ, а ночь здѣсь. То-то диво!

И друзья пришли въ новый восторгъ отъ надуманной хитрости и снова беззаботно усѣлись рядкомъ и заболтали о своихъ дѣлахъ.

Ходъ на чердакъ былъ почти рядомъ съ горницей Варюши, и пробраться молодцу туда нужна была одна минута.

XII

Былъ уже день на дворѣ, часовъ семь, когда рано поднявшійся Климъ Егорычъ тихонько гулялъ около своего дома по пустырю и по огороду, пользуясь утренней прохладой… Рабочіе, три человѣка, чинили сѣти около сарая, женщины шмыгали по дому и по двору съ хозяйскими заботами и хлопотами. Молодая сударушка, дочь хозяина, еще почивала. Ананьевъ заходилъ въ горницу дочери, когда собрался отъ себя внизъ, и поглядѣлъ, какъ дѣвица сладко спитъ и сопитъ.

— Кричала она во снѣ ночью или мнѣ мерещилось? — раздумывалъ теперь Ананьевъ. — Или кто изъ этихъ олуховъ со сна оралъ?..

Ананьевъ, послѣ ужаснаго приключенія съ дочерью, любилъ ее, казалось ему, больше прежняго, но, все-таки, ему было обидно и «досадительно» все происшедшее. Мысленно онъ попрекалъ дочь за то, что она своимъ поступкомъ причинила ему ударъ. Отъ перепугу захворалъ онъ.

И вотъ нынѣ все рыл такъ перекосило, что людей совѣстно! — думалъ и говорилъ онъ.

Выдать дочь за понравившагося ему хитраго перекрестя, съ прозвищемъ Затылъ, ватажникъ уже не надѣялся, но вообще усовѣстить дочь «бросить мысли» о пропавшемъ безъ вѣсти Барчуковѣ — онъ крѣпко надѣялся.

— Пройдетъ еще съ полгода, — мечталъ Ананьевъ, — и я свадебку отпраздную. Пора! Долго-ль мнѣ съ этакимъ рыломъ жить. Сказываютъ люди, что коли хватитъ еще разъ, либо два, — то и ложись до страшнаго суда.

Гуляя тихонько и раздумывая также неспѣшно, раскидывая мыслями о своихъ обстоятельствахъ, Климъ Егорычъ все приглядывался къ одному чудному обстоятельству, что лѣзло на глаза и въ мысли…

— Что за диковина? — вымолвилъ онъ наконецъ.

Обстоятельство дѣйствительно было незаурядное. Такого ничего никогда у ватажника въ домѣ не было, за всю его долгую и, безхитростную жизнь.

На чердакѣ дома водилось много голубей — и сизыхъ, и бѣлыхъ и пестрыхъ. Были и лохмачи, и турманы, и лыцари… Ананьевъ былъ страстный охотникъ до кроткой птицы, «коей изображенъ и Духъ Святый», и много ея развелъ у себя. И вотъ теперь, гуляя по двору, онъ замѣтилъ среди любимцевъ нѣкоторое необычное волненіе, нѣкоторый переполохъ…

Что-то межъ нихъ неладно! Всякій голубь то подлетитъ къ слуховому окну и выскочитъ тотчасъ обратно, а то даже шарахнется и шаркнетъ въ сторону, не влетая на чердакъ. Всѣ, наконецъ, размѣстились по крышѣ, ходятъ, будто переговариваются и разсуждаютъ, другіе разсѣлись по сараямъ на дворѣ и по заборамъ и поглядываютъ озабоченно. Видимое дѣло, боятся они своего обиталища. Пугаетъ ихъ что-то тамъ на чердакѣ. Рубаху, что-ль, красную сушить бабы повѣсили. Либо чужой котъ пробрался случайно на вышку…

— Что за притча! — досадливо проговорилъ Ананьевъ и тотчасъ распорядился, отправивъ на чердакъ одного рабочаго поглядѣть, что пугаетъ голубковъ.

Рабочій, глупый юртовскій татаринъ, слазилъ на чердакъ, вернулся къ хозяину и добросовѣстно, но и простодушно доложилъ нѣсколько словъ, которыя какъ громъ поразили Ананьева.

— На вышкѣ сидитъ Степанъ Васильевичъ, — сказалъ татаринъ, и очень жалится, проситъ не говорить объ себѣ хозяину.

Разумѣется, чрезъ полчаса Барчукова достали и свели съ чердака рабочіе ватажника. Ананьевъ былъ внѣ себя отъ гнѣва. Поднявшаяся Варюша плакала и умоляла отца не губить ея милаго, но все было напрасно. Ананьевъ разсвирѣпѣлъ и грозился кандалами и даже плахой молодцу, а дочери приказывалъ готовиться къ постриженью въ монастырѣ.

Часовъ въ семь утра, Степанъ былъ скрученъ по рукамъ и по ногамъ, въ ожиданіи конвоя стрѣльцовъ изъ воеводскаго правленія, а уже въ девять часовъ всѣ сосѣднія улицы знали, что въ домѣ ватажника Ананьева пойманъ ночью разбойникъ съ аршиннымъ ножищемъ, сказывали, что разбойника подослалъ калмыцкій ханъ изъ-за спора и тяжбы по поводу двухъ учуговъ, отбитыхъ у него ватагой Ананьева.

О парнѣ, котораго всѣ знали, никто и не поминалъ, а толковали о какомъ-то громадномъ чудищѣ, душегубѣ, проникнувшемъ въ домъ ночью, чтобы вырѣзать всю семью. Слухъ выросъ изъ мухи въ слона въ нѣсколько минутъ, какъ бывало всегда. Тѣ, кто зналъ, что пойманъ ватажникомъ молодецъ, бывшій его приказчикъ, все-таки, ради какого-то страннаго удовольствія приврать, подробно описывали ужасное лицо пойманнаго душегуба.

Въ десять часовъ показались, наконецъ, стрѣльцы и при нихъ офицеръ московскаго полка Валаузовъ. Команда въ двѣнадцать вооруженныхъ на дворѣ ватажника ясно свидѣтельствовала о томъ, что вышло какое-то нелѣпое недоразумѣніе. И дѣйствительно, Палаузовъ, узнавъ, что надо вести въ кремль одного человѣка, да еще двадцатипятилѣтняго малаго, извѣстнаго по имеви всѣмъ домочадцамъ, былъ крайне удивленъ. Слухъ, бѣгавшій по Астрахани, достигъ, оказалось, кремля уже совершенно въ иномъ видѣ. Уже онъ былъ не слонъ изъ мухи, а допотопное сказочное чудище.

Воеводѣ Ржевскому доложили, что въ домѣ его знакомаго ватажника Клима Егоровича накрыли и заперли цѣлую шайку вооруженныхъ киргизовъ. Разумѣется, ихъ приходилось брать въ домѣ Ананьева не иначе, какъ приступомъ, съ перестрѣлкой. Кто, когда и какъ изъ Степана Барчукова сдѣлалъ разбойную шайку киргизовъ, разумѣется, и узнать было невозможно.

Между стрѣльцами пошелъ хохотъ. Рабочіе изъ ватаги, дожидавшіеся на дворѣ ради любопытства, какъ поведутъ въ острогъ судить и пытать ихъ бывшаго главнаго приказчика, также весело отнеслись къ недоразумѣнію.

Въ домѣ ожидали, что пришлютъ двухъ стрѣльцовъ, чтобы конвоировать сомнительнаго преступника, такъ какъ собственно никакого преступленія онъ не совершилъ, а тутъ вдругъ цѣлая команда пришла ловить киргизовъ и брать штурмомъ домъ.

Степана взяли изъ коморки, гдѣ онъ сидѣлъ скрученный, и развязали ему ноги, чтобы онъ могъ самъ итти. Барчуковъ вышелъ на крыльцо и тоже изумленно оглянулъ всю стражу, собранную для его препровожденья къ начальству. Но смѣтливый малый на этотъ разъ далъ маху, не сообразилъ въ чемъ дѣло.

Барчуковъ не понялъ, что вышло не доразумѣніе. Видя цѣлую команду съ офицеромъ, онъ дѣйствительно вообразилъ, что совершилъ тяжкое преступленіе. Не даромъ онъ не зналъ законовъ и боялся этого незнанія. Можетъ быть, украсть и убить вовсе не такое великое преступленіе, какъ сдѣлать то, что онъ сдѣлалъ? Какъ же иначе объяснить такой злосчастный ему почетъ со стороны воеводы? Барчуковъ тотчасъ поблѣднѣлъ, и даже связанныя руки сильно задрожали.

— Ну, иди, киргизъ! — выговорилъ офицеръ Палаузовъ, смѣясь:- гдѣ же твоя команда?

Барчуковъ, ничего не поцимая, молчалъ.

— Знать бы, кто это наболталъ, на дыбу поднять. Розгами этихъ болтуновъ не проймешь.

Ананьевъ, вышедшій тоже на крыльцо, обратился, нѣсколько смущаясь, къ Палаузову и сказалъ нѣсколько словъ, которыя успокоили и утѣшили Барчукова сразу.

— Доложите воеводѣ, государь мой, что я тутъ не причемъ. Зачѣмъ стану врать и безпокоить его высокорожденіе? Я велѣлъ сказать, что вотъ бывшій мой приказчикъ дерзостно пролѣзъ ночью въ домъ, а ужъ кто эдакій переплетъ сотворилъ и донесъ о разбойникахъ киргизахъ, — мнѣ невѣдомо. Доложите Тимоѳею Ивановичу, что очень все прискорбно, что васъ безпокоили. А молодцамъ стрѣльцамъ я отъ себя въ вечеру два боченка самыхъ лучшихъ сельдятъ пришлю.

— Много благодарны, — отвѣчалъ одинъ изъ стрѣльцовъ, сѣдобородый старикъ. — Мы твоихъ сельдятъ и по буднямъ не ѣдимъ. А нынче въ вечеру подъ праздничный день лучше бы гривны четыре деньгами прислалъ намъ.

— Ладно, и на это согласенъ. Ну, а тебя, головорѣзъ и озорникъ… обратился Ананьевъ къ Степану, и языкъ его, вообще съ трудомъ двигавшійся послѣ удара, сразу какъ бы прильнулъ къ гортани. Со времени болѣзни у Ананьева въ минуты волненія, досады или гнѣва языкъ какъ бы нѣмѣлъ. Онъ хотѣлъ погрозить Барчукову, но отъ гнѣва не могъ вымолвить ни слова, и только поднялъ кулакъ къ самому лицу парня и слегка ткнулъ его въ подбородокъ.

— Ну, въ походъ, вы! — крикнулъ Налаузовъ.

Офицеръ пошелъ впередъ, за нимъ двинулись попарно нѣсколько человѣкъ стрѣльцовъ, затѣмъ связанный арестантъ и снова нѣсколько паръ стрѣльцовъ. Когда они отошли отъ крыльца на нѣсколько шаговъ, то въ догонку раздалась угроза Ананьева, сказанная шепеляво и съ запинкой:

— Я тебя въ колодку! На Москву ходатаевъ пошлю! Въ каторгу тебя упеку!

Степанъ слышалъ, но не обернулся. Оборачивавшіеся на крикъ старика стрѣльцы усмѣхались.

Барчуковъ вдругъ тутъ только понялъ, что не можетъ быть такого закона, который бы счелъ его поступокъ преступленіемъ. Не можетъ быть, чтобы его стали судить съ пристрастіемъ за такое дѣло, которое сплошь и рядомъ случается повсюду. Забрался молодецъ къ своей любезной повидаться послѣ разлуки, — что за важность такая?

Однако, пройдя нѣсколько шаговъ и уже выйдя изъ воротъ дома Ананьева, Степанъ сталъ звать офицера:

— Что тебѣ? — откликнулся Палаузовъ добродушно и даже ласково. — Руки, что-ли, развязать? И то правда. За что его связывать? — Развяжи, ребята, освободи.

И въ одну минуту веревки, перерѣзанныя ножемъ, упали съ рукъ, посинѣвшихъ отъ тугого узла.

— Я не про то, — заговорилъ молодецъ, невольно расправляя руки и двигая пальцами. — Я про то, господинъ, скажи, сдѣлай милость, что мнѣ за это будетъ?

— За что?

— А вотъ за мое переступленіе закона.

Офицеръ на ходу обернулся къ арестанту и удивленно взглянулъ на него, потомъ разсмѣялся.

— Какого тутъ лѣшаго, переступленія! Вѣдь тутъ все вранье одно. Аль ты думаешь съ тобой и не вѣсть что учинятъ въ воеводскомъ правленіи? Мнѣ указъ былъ собрать команду, итти къ Ананьеву брать шайку киргизовъ, или что тамъ найду. Найди я хотъ бѣлугу, такъ долженъ ее съ конвоемъ препроводить къ воеводѣ. Насъ высылали на разбойниковъ, а оказался ты одинъ! А я, все-таки, указъ исполняй! Ну, вотъ я тебѣ съ такимъ почетомъ и веду.

— Я это понялъ, да спрашиваю, мнѣ что будетъ?

Всѣ стрѣльцы, шедшіе впереди Степана съ офицеромъ и шедшіе сзади, гулко расхохотались.

— Что будетъ? — разсмѣялся ихъ командиръ. — Будетъ тебѣ, братъ, ужасъ какъ плохо! Выйдетъ Тимоѳей Ивановичъ, доложимъ мы ему о побоищѣ съ киргизами, о раненыхъ и убитыхъ, а послѣ-то примется онъ за тебя и учнетъ надъ тобой, знаешь, что дѣлать?

— Нѣту, — отозвался Барчуковъ тревожно.