Свадебный бунт

— Учнетъ онъ надъ тобой хохотать до смерти. Вотъ что, братъ, съ тобой будетъ.

И снова весь конвой разсмѣялся шуткѣ своего командира.

Барчуковъ совсѣмъ ожилъ и бодро зашагалъ среди своихъ стражниковъ. Сначала ему казалось обиднымъ итти по городу, гдѣ многіе знали его въ лицо, въ сопровожденіи такой свиты, но теперь дѣло повернулось совсѣмъ иначе. У всей стражи видъ былъ веселый. Всякій прохожій могъ замѣтить, что тутъ что-то да не такъ, вышло какое-то смѣхотворное колѣно. Да и самъ преступникъ поглядывалъ такъ бойко и весело, что вовсе не смахивалъ на будущаго колодника и острожника.

Миновавъ слободу, базарную площадь, хивинскій каравансерай, команда съ плѣнникомъ повернула въ каменный городъ, къ Краснымъ воротамъ и скоро была въ кремлѣ, передъ воеводскимъ правленіемъ.

Воевода оказался не въ своей канцеляріи, а на заднемъ дворѣ, гдѣ разглядывалъ поданнаго ему на лопатѣ за ночь околѣвшаго чапуренка изъ его выводка.

Дѣло было важное, даже страшное дѣло, и воевода былъ смущенъ. Чепуренокъ околѣлъ невѣдомо какъ и почему. Тутъ воеводѣ въ первый разъ пришло въ голову все то, что онъ слыхалъ о невозможности имѣть выводокъ чапуръ. Что, какъ теперь, одинъ за другимъ, да всѣ дѣтеныши переколѣютъ? Каждую-то ночь вотъ эдакъ по одному будутъ ему на лопатѣ подносить.

Стрѣлецъ, докладывавшій воеводѣ, что привели подъ конвоемъ со двора ватажника одного молодца, а киргизовъ никакихъ не оказалось, не сразу воеводу привелъ въ себя, и не сразу властный человѣкъ бросилъ думать и болѣть сердцемъ о подохшемъ чапуренкѣ. Наконецъ, судья и правитель махнулъ рукой на лопатку, которую держалъ въ рукахъ дворникъ, и отвернулся, чтобы итти въ домъ. Стрѣлецъ по дорогѣ снова въ третій разъ подробно доложилъ, въ чемъ дѣло, а равно — въ чемъ заключается недоразумѣніе.

— Да киргизы-то гдѣ! Убѣжали, ушли! То-то вы, дармоѣды, вѣчно упустите! — крикнулъ воевода.

— Никакъ нѣтъ, Тимоѳей Ивановичъ, и не было ихъ никакихъ киргизовъ, — десятый разъ повторялъ стрѣлецъ.

— А ну тебя къ чорту, ничего не пойму. Зови офицера.

Когда воевода былъ снова въ своемъ большомъ креслѣ, за большимъ столомъ, передъ нимъ появилось трое: офицеръ Палаузовъ, арестованный Барчуковъ и одинъ стрѣлецъ съ оружіемъ на-готовѣ, ради исполненія закона, вышней властью повелѣннаго «колоть и рубить» допрашиваемаго преступника въ сомнительномъ случаѣ.

Здѣсь теперь тоже не сразу объяснилъ офицеръ московскаго полка властителю астраханскому, въ чемъ собственно заключалась вся чепуха. Воевода и у него, офицера, спросилъ два раза:

— Да гдѣ же киргизы-то?

И Палаузовъ мысленно проговорилъ:

— Эхъ, чучело гороховое. Тьфу ты пропасть. Заладилъ про своихъ киргизовъ.

И онъ прибавилъ вслухъ:

— Да не было, не было, не было. Извольте разсудить, Тимоѳей Ивановичъ. Не было ихъ, киргизовъ. И во снѣ ихъ ночью тамъ никто не видалъ.

— Кто же это намъ донесъ про нападеніе на городъ? Какъ смѣлъ Ананьевъ врать и меня безпокоить?

— Онъ тутъ не причемъ. Онъ проситъ прощенія, что обезпокоилъ васъ. Онъ требовалъ къ себѣ лишь одного стрѣльца.

— Кто же тогда? Подавай мнѣ болтуна!

— Нѣтъ его, Тимоѳей Ивановичъ.

— Болтуна тоже нѣтъ? Нѣтъ его?

— Да кто же его знаетъ, кто болталъ? Невѣдомо. Вся Астрахань болтала. Кого ни спроси, говорятъ киргизы. Теперь часа черезъ два скажутъ — цѣлое калмыцкое войско Астрахань приступомъ брало. Вамъ самимъ вѣдомо, какъ у насъ народъ вретъ.

— Кто же виноватъ теперь у меня будетъ? — выговорилъ вдругъ Ржевскій. И, несмотря на всю всегдашнюю лѣнь, воевода, въ удивленію Палаузова и Барчукова, стукнулъ кулакомъ по столу. — Подавай мнѣ виноватаго! Жить не хочу безъ виноватаго! Гдѣ онъ? Подавай!

И воевода еще разъ треснулъ по столу и побагровѣлъ. Зоркій и смѣтливый человѣкъ, который бы тутъ случился и зналъ хорошо, въ чемъ все дѣло, прочелъ бы на душѣ добраго воеводы причину его гнѣва. Не Ананьевъ и Барчуковъ его прогнѣвали, не болтовня астраханская. Гнѣвъ пришелъ изъ-за обиды, а обида была кровная. Вѣдь эдакъ за всякую ночь теперь по одному чапуреяку околѣетъ. Черезъ двѣ недѣли объ выводкѣ и помину не будетъ!

— Ну, гдѣ, говорю тебѣ, виноватый? — снова повторилъ Ржевскій послѣ паузы.

Офицеръ слегка пожалъ плечами и вымолвилъ нерѣшительно:

— Что-жъ? Вотъ, все-таки, онъ виноватъ.

И, совѣстясь отчасти, Палаузовъ показалъ рукой на Барчукова.

— Засужу, казнить велю! — закричалъ Ржевскій на весь домъ и начиналъ уже не багровѣть, а чернѣть отъ натуги. — За такія дѣла казнь лютая присуждается. Говори, злодѣй, въ чемъ виноватъ! Го-во-ри!..

Барчуковъ начиналъ снова смущаться. Онъ двинулъ языкомъ, но ничего сказать не могъ и, наконецъ, проговорилъ тихо и жалобно:

— Что же я? Я не знаю. Я не воръ, я не воровать лазилъ, я вѣдь сватался, всѣмъ вѣдомо. Отказъ получилъ, но, все же таки, сватался.

— Сватался! — закричалъ воевода. — А?! — строго протянулъ онъ. — А? Видишь! — и онъ будто хотѣлъ крикнуть еще сильнѣе, но вдругъ закрылъ широко разинутый ротъ и смолкъ. Гнѣвъ его сталъ спадать, кровь отливала отъ головы черезъ толстую воловью шею, мозгъ начиналъ дѣйствовать свободнѣе.

— Одинъ — не доказательство, да одинъ чапуренокъ куда ни шло, можетъ, всѣ другіе живы останутся, — мелькнуло въ головѣ воеводы-птицевода. Вмѣстѣ съ тѣмъ Ржевскій начиналъ смекать, что въ дѣлѣ Барчукова что-то совсѣмъ запутано, и прежде чѣмъ грозить казнью, надо, все-таки, узнать, что за путаница такая.

— Говори, что сдѣлалъ? Толково и коротко! — мягче произнесъ онъ. — Вѣдь я тебя знаю давно. Былъ ты малый хорошій. Подъ чужимъ именемъ жилъ. Ну, да это что. У насъ четверть Астрахани, поди, съ чужими письмами гуляетъ. Ну, а теперь что-жъ ты? Ну, говори.

Мягкость и снисходительность въ голосѣ воеводы, гнѣвъ котораго прошелъ какъ гроза по небу, обнадежили снова Барчукова, и онъ началъ нѣсколько подробно, но толковито разсказывать все, что случилось.

А случилось дѣло самое простое.

— Ну, и потомъ-то что же? — выговорилъ Ржевскій, когда Барчуковъ сказалъ все. — Потомъ-то, что же ты натворилъ?

— Да ничего…

— Какъ ничего?

— Ей-Богу, ничего. Вотъ они всѣ очевидцы. Связали меня до ихъ прихода, и вотъ они развязали.

— И больше ничего ты не сдѣлалъ?

— Да какъ есть ничего, — заговорилъ уже офицеръ. — Все это такъ потрафилось, все одно празднословье.

Воевода задумался, насупился, нагнулся надъ столомъ, и водворилось молчаніе. Офицеръ и стрѣлецъ почтительво ждали рѣшенія судьи. Барчуковъ, будто чуя бѣду, опять слегка оробѣлъ.

— Чего же тутъ думать, — вертѣлось у него въ головѣ. — О чемъ же разсуждать? Не убійцу взяли, отпустилъ бы съ Богомъ — и конецъ.

Но вдругъ, къ удивленію всѣхъ трехъ, воевода поднялъ голову, сморщилъ брови и проговорилъ важнымъ судейскимъ голосомъ.

— По должности моей и власти, а такожде и по закону, по регламенту, мнѣ повелѣнному, по уложенной грамотѣ и по судебнику и по всякимъ такимъ… Ну, что тебѣ, дураку, разсказывать, почему и зачѣмъ. А дѣло твое такое, братецъ, что иди ты въ острожную яму, что подъ судной избой.

Всѣ трое чуть не ахнули. Барчуковъ затрепеталъ, даже офицеръ слегка вздрогнулъ и изумленными глазами впился въ пухлое лицо воеводы.

— Чего дуритъ? — думалось ему.

— Помилосердуй! — проговорилъ черезъ силу Барчуковъ.

— Нѣтъ, братецъ, нѣтъ милости такимъ Каинамъ, какъ ты. Я это дѣло теперь смекнулъ. Это дѣло погубительное. Если эдакіе молодцы, какъ ты, разведутся у меня въ Астрахани, тогда житья не будете ни одной семьѣ. Я, бестія ты эдакая, понимаю, въ чемъ была твоя затѣя и въ чемъ ухищреніе. Тебѣ отъ Ананьева арбузъ былъ, отказъ, прогнали тебя со двора, такъ ты ночью залѣзъ прямо въ дѣвичью опочивальню. Хотѣлъ на свой образецъ дѣло повершить, затѣмъ чтобы, волей-неволей, на сватовство твое согласіе родителя было и состоялось вѣнчаніе церковное. Нѣтъ, сударикъ, эдакихъ, какъ ты, пролазовъ я въ Астрахани и во всей округѣ терпѣть не буду. Веди его подъ судную избу.

— Помилосердуй, Тимоѳей Ивановичъ, — вымолвилъ Барчуковъ, знавшій по слухамъ то мѣсто, куда его посылалъ воевода.

— Нишкни, нишкни, цыцъ, собака! Веди его! — строго приказалъ воевода.

— Иди, что-ль — проговорилъ стрѣлецъ и, толкнувъ въ плечо Барчукова, направилъ къ дверямъ.

— Ну, Шемяка ты! — думалъ Палаузовъ, тоже выходя отъ воеводы.

XIII

«Яма подъ судной избой» — были страшныя слова, и всякаго отъ нихъ дрожь пробирала. Помереть, казалось, не такъ страшно, какъ въ «яму» попасть. И мѣсто заключенія, назначенное воеводой теперь новому преступнику, было хорошо извѣстно не только во всемъ городѣ, но и за предѣлами его, во всѣхъ приписныхъ городахъ и посадахъ.

Судная изба, по названію старинному и укоренившемуся въ народѣ, была собственно большое каменное зданіе. Яма же, по прозвищу, была собственно огромный подвалъ, или рядъ подваловъ подъ сводами этого зданія, ниже уровня земли. Въ нѣкоторыя части этого подвала проникалъ небольшой свѣтъ изъ маленькихъ окошечекъ, которыя скорѣе слѣдовало бы назвать отдушинами. На всемъ остальномъ пространствѣ царилъ мракъ, и днемъ бывало почти такъ же темно, какъ и ночью. Здѣсь всегда пребывало отъ полутораста до двухсотъ человѣкъ всякаго званія, пола и возраста: и старики, и женщины, и дѣти, равно русскіе и инородцы-татары, часто и турки. Изрѣдка попадали и преступники иноземцы, матросы, голландцы или греки съ кораблей, плававшихъ по Каспійскому морю, на которыхъ всегда ихъ было много.

Яма была, конечно, «адъ кромѣшный». Только за мелкіе проступки, буянства, озарничество въ пьяномъ видѣ, грубость начальству, держали въ другомъ мѣстѣ, называемомъ «холодной».

Эта холодная, помѣщающая на чердакѣ той же судной избы, заведенная по примѣру Москвы, была непріятна зимой да и то не очень, такъ какъ морозы въ Астрахани не могли играть роль палача столь же свирѣпаго, какъ въ Москвѣ. Здѣсь вмѣсто страшныхъ морозовъ можно было бы наказывать лютой жарой и учредить для провинившихся «горячую».

За всѣ болѣе важные проступки, съ мѣстной точки зрѣнія, за воровство на учугахъ, опустошеніе на огородѣ, кражу мѣха, даже какой нибудь шкурки на базарѣ, за «мѣновое» мошенничество, при обмѣнѣ товаровъ въ каравансераяхъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, за всякое крупное преступленіе: денной голый грабежъ, звѣрское смертоубійство и разбой на большой дорогѣ, равно безъ различіи сажали въ яму.

Такъ какъ дѣла подсудныя велись чрезвычайно медленно, уже какъ бы по обычаю, освященному преданіемъ и завѣтомъ предковъ, то преступники сидѣли безъ конца и часто находили смерть въ этой ямѣ. Болѣе всего жертвъ выпадало, конечно, на долю женщинъ и дѣтей.

Подобные подвалы для преступниковъ существовали почти во всѣхъ крупныхъ центрахъ, какъ въ Астрахани, такъ и въ какой-нибудь Рязани или Калугѣ. Только въ Москвѣ была нѣсколько лучше.

Среди мрака, духоты, смрада, кое-какъ въ повалку, на каменномъ полу или на нарахъ, на палатяхъ, подъ сводами помѣщались разнохарактерные преступники. Здѣсь могли очутиться рядомъ: мальчуганъ лѣтъ десяти, забравшійся въ воскресный день полакомиться арбузомъ или яблоками въ богатый огородъ, а около ребенка киргизъ, взятый съ бою при нападеніи и разгромѣ русскаго каравана. Киргизъ этотъ, прежде чѣмъ попасть сюда, своей шашкой изрубилъ, быть можетъ, человѣкъ десять. Съ женщиной, которая въ минуты вспышки погрозилась мужу или свекру ножемъ и причинила одну царапину, могъ очутиться убійца, уничтожившій цѣлое семейство, или душегубъ съ большой дороги, уложившій топоромъ до сотни проѣзжихъ ради ограбленія.

Въ сущности, всѣхъ этихъ людей, уже давно засаженныхъ и давно сидѣвшихъ въ ожиданіи своей очереди, трудно было бы назвать человѣками. Это были особенныя существа, худыя, зеленыя лицомъ, изможденныя, съ хриплыми голосами, часто съ гнойными глазами, съ цынгой и другими болѣзнями, часто покрытыя рубищемъ на язвахъ, причиненныхъ здѣсь тѣснотой и грязью. Конечно, всѣхъ этихъ острожниковъ кормили скупо, всѣ они были голодны. Изрѣдка нѣкоторыхъ выводили партіями въ двѣ-три дюжины, водили по городу ради сбора подаянія. Астраханцы, какъ и повсюду православный людъ, подавали всегда много этимъ злосчастнымъ и «несчастненькимъ», но изъ собранныхъ денегъ половина и даже болѣе утягивалась стрѣльцами, водившими заключенныхъ по городу, или же самими подьячими, завѣдывавшими ямой.

Здѣсь же въ этомъ аду подземномъ, постоянно совершались жесточайшія смертоубійства. Ежедневныя ссоры и драки изъ-за мѣста, гдѣ сѣсть или лечь, изъ-за куска хлѣба, изъ-за гроша, полушки, послѣ сбора подаянія, затѣвалась перебранка, затѣмъ драка среди тьмы. Всякое оружіе, до послѣдняго маленькаго шила, отбиралось у острожниковъ, но всегда будто чудомъ въ подвалѣ оказывалось многое удобное, чтобы зарѣзать человѣка.

Разъ въ недѣлю, по крайней мѣрѣ, заключенные громко требовали въ яму стрѣльцовъ, чтобы вынести умирающаго отъ раны, только что полученной, или уже убитаго. Кровь убитыхъ, конечно, не вычищали и не мыли, а оставляли на каменныхъ плитахъ высыхать саму собой.

Понятно, что каждый оправданный и счастливо выбравшійся изъ ямы на свѣтъ Божій и на свободу, передавалъ свои свѣдѣнія объ ямѣ обывателямъ городскимъ, и понятно, какой ужасъ и трепетъ долженъ былъ проникнуть во всякаго при мысли попасть въ это помѣщеніе подъ судной избой.

— Хуже смерти, хуже казни! — говорили многіе, отзываясь объ ямѣ, и были, конечно, правы.

Въ этотъ именно адъ кромѣшный послалъ Барчукова воевода за ужасное преступленіе, имъ самимъ вымышленное. Всякій посланный въ яму зналъ, конечно, что при судейской волокитѣ дѣло его, какое бы ни было, протянется никакъ не менѣе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, а то и весь годъ.

Когда желѣзная дверь ямы зазвенѣла и загрохотала, визжа на скобкахъ, Барчуковъ, стоявшій передъ ней, затрясся всѣмъ тѣломъ. Когда же двое стрѣльцовъ втолкнули его въ душную, кислую, горячую какъ въ печкѣ тьму, и дверь съ тѣмъ же грохотомъ гулко захлопнулась за нимъ, молодецъ чуть не лишился чувствъ. Передъ нимъ въ этой тьмѣ съ маленькимъ бѣлымъ лучомъ, пробивавшимся откуда-то сверху, хрипло, дико, озлобленно гудѣло нѣсколько десятковъ голосовъ на разныхъ нарѣчіяхъ. Ближайшій отъ него человѣкъ, кричавшій съ полу среди темноты и бранившійся, былъ турокъ.

Въ первый разъ въ жизни Барчуковъ ощутилъ въ себѣ какое-то двойное, новое для него чувство отчаянія и ужаса за свое положеніе и злобы неудержимой, всесильной, всесокрушающей, когда ей явится исходъ въ отмщеньѣ.

Чувствуя, что онъ не можетъ стоять на подгибающихся ногахъ, онъ опустился на полъ, въ полулежачемъ положеніи, у самой захлопнувшейся за нимъ двери.

— Изувѣры! — прошепталъ онъ. — Что я сдѣлалъ?! — и явное сознаніе окружающаго какъ будто покинуло его…

Прошло три дня.

Барчуковъ въ этой гееннѣ государственной почти не помнилъ, какъ и когда онъ отъ двери перебрался въ другой уголъ, гдѣ проводилъ и дни, и ночи. Онъ помнилъ, что не самъ онъ попалъ въ это мѣсто. Его, какъ это бываетъ при движеніи толпы, независимо отъ воли смыло въ этотъ уголъ. За эти дни нѣсколько разъ начинался оглушительный гвалтъ въ ямѣ. Очевидно, были драки; точно такъ же, какъ и другихъ, его толкали полувидимыя имъ существа и понемногу сносили, какъ рѣка несетъ щепку съ одного мѣста на другое. Такъ очутился онъ въ углѣ подвала, по счастію, недалеко отъ маленькаго и узенькаго дневного луча, который онъ уже успѣлъ оцѣнить, какъ всякій заключенный.

На третій день, сидя на полу въ какомъ-то омертвѣніи тѣлесномъ и умственномъ, Барчуковъ вдругъ слегка вздрогнулъ отъ радости или, по крайней мѣрѣ, отъ пріятнаго толчка въ сердце. Среди неумолкаемаго говора заключенныхъ Барчуковъ услыхалъ звукъ голоса ему знакомаго. Это былъ единственный не вполнѣ чуждый голосъ во всей ямѣ. Сразу Барчуковъ даже не могъ сказать себѣ, чей это голосъ, но почему-то на сердцѣ его шевельнулось хорошее чувство. Что-то въ родѣ надежды! Конечно, не надежда на освобожденіе, на правый и скорый судъ, а только на облегченіе своей участи.

Парень вскочилъ на ноги и двинулся впередъ, натыкаясь въ темнотѣ на стоящихъ и на сидящихъ. Нѣсколько человѣкъ стали ругаться, одинъ ударилъ его и толкнулъ на двухъ другихъ. Чуть не началась драка, но Барчуковъ сталъ просить прощенія искренно и горячо, и его не тронули. Мало того, въ этой темнотѣ узники, уже сидѣвшіе по нѣсколько мѣсяцевъ, признали въ просившемъ прощенія новаго заключеннаго. Голосъ у Барчукова былъ еще не такой, какъ у нихъ, — былъ еще человѣческій. Онъ еще не хрипѣлъ, какъ всѣ они.

— Брось его. Вновѣ онъ, Богъ съ нимъ, — рѣшилъ чей-то гнуслявый голосъ изъ темнаго угла.

Барчуковъ осторожнѣе и медленнѣе сталъ пробираться впередъ.

— Да куда ты? Чего не сидится! — раздалось снова около него.

— Мнѣ до землячка, пустите, ради Бога, — произнесъ Барчуковъ, не зная, какимъ образомъ пришла ему на умъ эта уловка и это слово.

Знакомый голосъ звучалъ уже ближе, оставалось пройти шаговъ десять, но при этомъ, конечно, перешагнуть черезъ человѣкъ восемь, сидящихъ и лежащихъ. Но въ эту минуту Барчуковъ вспомнилъ, чей голосъ поднялъ его съ мѣста, и радостно кликнулъ:

— Партановъ!

— Эй! — отозвался голосъ.

— Партановъ! Лукьянъ!..

— Я. Кто меня зоветъ? — отвѣчалъ тотъ.

— Я, Барчуковъ Степанъ.

— Ой ли? Что за притча! Ты-то какъ сюда угораздилъ? — и Партановъ, очевидно, тоже натыкаясь на кого-то сидѣвшаго, прибавилъ:

— Да пропусти, полно. Я у тебя не мѣсто отнимать хочу. Ну тебя совсѣмъ. Мнѣ къ пріятелю только пролѣзть.

Съ трудомъ и сопровождаемые бранью и ругательствами, оба молодца сошлись въ темнотѣ, затѣмъ пробрались въ тотъ уголъ, который занималъ передъ тѣмъ Барчуковъ, и усѣлись вмѣстѣ. Они встрѣтились и обрадовались теперь такъ, какъ могли бы повстрѣчаться земляки на далекой чужбинѣ или родственники, или пріятели чуть не съ дѣтства, послѣ долгой разлуки.

— Ты какъ здѣсь?!..

— А ты какъ попалъ! за что тебя-то?

— Вотъ, Господи, диковина, что за притча! — перебивали оба молодца другъ друга разспросами, но, наконецъ, объяснились.

Партановъ разсказалъ о своемъ приключеніи, о томъ, какъ наканунѣ простая нечаянность сдѣлалась преступленьемъ въ глазахъ воеводы, и пояснилъ свое дѣло коротко. Хотѣлъ онъ подъ пьяную руку треснуть одного хивинца. Хивинецъ какъ-то увернулся, и на его мѣсто аккуратно и будто чудомъ подставилъ голову главный приказный дьякъ изъ приказной палаты. И какъ это вышло, — Богъ вѣдаетъ! Но, размахнувшись ради азіата, Партановъ далъ здоровую затрещину по дьяку. Тотъ завертѣлся, клюнулся да съ непривычки, что-ль, къ битью чувствія и памяти своихъ лишился. Народъ собрался вокругъ, крикнули: «Бунтъ, властей бьютъ!». Ну, тамъ ужъ понятно… Яма!

— Вотъ тутъ и сижу, — кончилъ Партановъ. Пріятели помолчали, повздыхали каждый о своемъ горѣ и, наконецъ, Лучка заговорилъ снова:

— Ну, братецъ ты мой, все это дѣло понятное, и нечего его тормошить, охать, да вздыхать. Надо намъ теперь съ тобой душа въ душу зажить и здѣсь совѣтъ держать ежечасно, какъ намъ отсюда выйти.

— Что? — удивился даже Барчуковъ.

— Чего ты? Я говорю, надо надумывать, какъ намъ освободиться.

— Да развѣ это можно?