Помоги проекту - поделись книгой:
— Померъ! — заоралъ Барчуковъ, какъ подстрѣленный.
— Что ты, родной! Тьфу, какое померъ! Слава Богу, въ добромъ здоровьѣ. А былъ, то-ись, очинно не хорошъ и теперь не хорошъ. Ротъ соскочилъ… И теперь, стало быть, около уха приходится. А глазъ одинъ спитъ все, безъ просыпу… Да… А все это отъ потопленія Варюшни приключилось ему.
— Что? Что?.. Что ты путаешь?..
— Зачѣмъ путать. Правду говорю. Самъ увидишь. Отъ ея утопа хворость пришла. Такое бываетъ. У меня кумъ былъ такой-то… Даже языкъ совсѣмъ отшибло куму… Вотъ и Климъ нашъ Егорычъ тоже… Худорѣчивъ сталъ. Я понимаю и Варюша понимаетъ, а изъ батраковъ не всѣ понимаютъ. Теперь, одначе, много лучше… Слава Богу, Отцу Небесному.
И на вопросы Барчукова кухарка объяснила подробнѣе все происшедшее въ домѣ Ананьева за отсутствіе молодца. А произошло многое…
Послѣ смѣлаго сватовства Барчукова, его изгнанія изъ дома, Варя много горевала и плакала безъ конца. Ананьевъ бранился, грозился всю Астрахань разрушить и такое сотворить съ дочерью, что «чертямъ въ аду тошнота приключится» затѣмъ, купецъ, не говоря худого слова, просваталъ дочь за новокрещеннаго въ православье татарина, хорошо извѣстнаго Барчукову и именуемаго въ Астрахани Затыломъ Иванычемъ, хотя при крещеніи имя, нарѣченное ему, было Макаръ.
Барчуковъ, еще живя въ приказчикахъ у Ананьева и видая часто у хозяина новаго перекрестя, подозрѣвалъ, что Затылъ Иванычъ, 45-тилѣтній татаринъ, неравнодушенъ къ красивой Варюшѣ. Часто онъ сомнѣвался въ своихъ подозрѣніяхъ и объяснялъ себѣ свою загадку простой ревностью влюбленнаго.
Теперь оказывалось, что онъ былъ правъ.
Настасья, продолжая разсказъ, передала Барчукову диковинную вѣсть — и страшную, и пріятную вмѣстѣ… Варюша бѣгала топиться въ рѣчку Кутумовку, и не подоспѣй два татарина, пожалуй, была бы теперь на днѣ рѣки или на погостѣ.
— Господи! Какъ? Почему? — воскликнулъ парень.
— А какъ ее хозяинъ просваталъ Затылъ Иванычу да ей брякнулъ, она, недолго думая, въ тотъ же вечеръ убѣжала, да въ рѣчку…
— Ну?..
— Ну, говорю… Татаринъ Сеидъ да калмыкъ Кулимычъ вытащили и принесли ее не въ своемъ чувствѣ, будто мертвеца.
По словамъ Настасьи, тутъ съ хозяиномъ бѣда и приключилась. Дочь-то онъ заперъ на чердакъ, а самъ сталъ ходить… Ходилъ три дня. Все по дому ходилъ, а не по улицѣ…
— Да вдругъ это разъ, — продолжала женщина:- поутру, ранымъ-рано, пришелъ ко мнѣ, да и показываетъ себѣ на рожу пальцемъ, да спрашиваетъ… «Что-й-то, молъ, мнѣ рыло будто перекосило»? Гляжу и впрямь все съѣхало!
Всѣ свои вѣсти и весь разсказъ Настасья заключила, однако, увѣреніемъ, что теперь въ домѣ «все слава Богу».
Барчуковъ передалъ женщинѣ вкратцѣ всѣ свои приключенія въ пути и упросилъ передать Варюшѣ отъ его имени, что онъ ее попрежнему любитъ, помираетъ отъ желанія ее видѣть и этой же ночью будетъ у нея въ горницѣ.
— Что ты родной?! — ахнула Настасья.
— Не твое дѣло! Предупреди только. А то Варюша перепугается и весь домъ всполошитъ. Скажешь ей?..
Настасья сказать обѣщала, но прибавила:
— Вѣдь хозяинъ тебя убьетъ… Изъ своихъ рукъ убьетъ.
— Ладно. Не твоя забота! — весело отозвался Барчуковъ. — Ты только скажи: нынѣ, молъ, въ ночь жди къ себѣ Степку и не бойся.
— Да какъ ты попадешь къ ней, парень?
— Это мое дѣло, Настасьюшка.
— Не хорошо это, парень, къ дѣвицамъ ночнымъ дѣломъ лазать.
— Напротивъ того, очень хорошо, раскрасавица ты моя — весело и шутливо воскликнулъ Барчуковъ. — Поди, и ты рада была бы, коли-бъ какой парень, не глядючи на твое рыло и годы, полѣзъ къ тебѣ ночнымъ-то дѣломъ? Ну, прости родная моя. Упреди Варюшу, не забудь!
Барчуковъ ласково треснулъ женщину по плечу и бодро, весело, напѣвая и чуть не припрыгивая отъ довольства, пошелъ на свой постоялый дворъ.
Богатый купецъ Климъ Ананьевъ былъ «ватажникъ», или владѣлъ учугами на Волгѣ, т. е. занимался рыбнымъ промысломъ и отпускной торговлей рыбой во всѣ края, и въ Русь, и за Каспій.
На уловѣ и на торговлѣ рыбой держалась вся Астрахань. Въ этомъ состояло все ея богатство, и ради этого промысла городъ сталъ центромъ оживленнаго обмѣна всякихъ товаровъ съ Русью и съ сосѣдями татарами, персами, армянами и турками. Если бы не рыба въ изобиліи и не цѣлые караваны ея, отправлявшіеся сухимъ путемъ и моремъ, то не было въ городѣ и трехъ каравансераевъ, не было бы сотенъ всякихъ купцовъ съ разнымъ товаромъ, какъ изъ Хивы, или изъ Тегерана, такъ и изъ нѣкоторыхъ христіанскихъ государствъ Европы.
— Рыбой Астрахань богата, но рыбой и жива, — говорили умные люди. — Засни вся рыба на Волгѣ, и запустуетъ Астрахань.
Въ Астрахани было не болѣе двадцати ватажниковъ, владѣтелей рыбныхъ промысловъ, и поэтому всѣ они были наперечетъ, всѣ богаты, уважаемы и всѣ пользовались всякими льготами отъ властей. Двое изъ ватажниковъ, купцы Лошкаревъ и Кобяковъ, были далеко извѣстны за предѣлами Астраханской округи, такъ какъ у нихъ у каждаго ватаги рабочихъ батраковъ доходили до цифры въ полторы тысячи человѣкъ, что давало понятіе и о количествѣ ихъ учуговъ. Обороты всѣхъ ватажниковъ были огромные, и милліоны пудовъ соленой рыбы расходились изъ Астрахани по всему свѣту. Существовала басня-шутка, доказывавшая значеніе этого торговаго центра. Присказка говорила такъ:
«Пришла ватага на рѣчку… Берегъ отъ берега не видать… Что та за рѣчка? Догадай, умный человѣкъ? Поймала ватага рыбы столько, сколько звѣздъ на небѣ, просолила и разослала отъ себя… Одну рыбку съѣлъ царь на Москвѣ, одну шахъ персидскій, одну султанъ турецкій, одну ханъ-хивинскій, одну ханъ крымскій, одну армянскій патріархъ, одну греческій, десять рыбокъ съѣли христіанскіе короли и королевичи, двумя рыбами подавились калмыкъ и ногай. Изъ какого города рыбки тѣ были, умный человѣкъ, догадай»?
Разумѣется, и глупый человѣкъ не только зналъ, что рѣчка та — Волга, а городъ тотъ — Астрахань, но зналъ даже, почему всѣ рыбу ѣли благополучно, а калмыкъ съ ногаемъ рыбой подавились.
Присказка шутила насчетъ калмыковъ и ногайскихъ татаръ въ отмщеніе за вѣковую борьбу съ ними изъ-за промысла на Волгѣ, берега которой принадлежали обѣимъ сторонамъ. Ссоры и драки эти иногда переходили въ настоящія сраженія.
Не разъ случалось православному войску выходить въ походъ сражаться, подъ начальствомъ воеводы, съ калмыцкими и ногайскими ордами изъ-за учуговъ ватажниковъ. Русь всегда побѣждала татарву. И если разныя злоупотребленія и нападенія татаръ на Волгѣ, по отношенію къ ватажнымъ рабочимъ, на время прекращались, то драки шли своимъ чередомъ, ежедневно, изо дня въ день, изъ года въ годъ, даже изъ вѣка въ вѣкъ.
Ватажники были рыботорговцами по наслѣдству отъ дѣда и отца къ сыну, изъ рода въ родъ.
Ватажникъ Лошкаревъ считалъ, что его учуги принадлежатъ роду Лошкаревыхъ со временъ покоренія Астрахани, когда Грозный «сюда русскихъ людей насадилъ».
— Первая бѣлуженка, что скушалъ царь Грозный на Москвѣ, была Лошкаревская! — говорилъ, хвастаясь, богачъ-ватажникъ.
Дѣдъ Клима, Антонъ Ананьевъ, первый разбогатѣлъ и увеличилъ свою ватагу до двухъ сотъ человѣкъ. При отцѣ Клима учуговъ было уже больше, а самъ Климъ довелъ свою ватагу до полтысячи человѣкъ рабочихъ и гордился этимъ.
Ватажниками и ихъ дѣлами интересовалась вся Астрахань, и поэтому теперь многія семьи поглядывали на дворъ и домъ Ананьева съ намѣреніями особаго рода.
У Клима не было сына, было одно время лишь три дочери, изъ которыхъ осталась въ живыхъ одна… Жениться Климу, вдовцу, вторично было уже поздно, да и хворать онъ уже началъ. Слѣдовательно, единственной наслѣдницей и владѣтельницей многихъ учуговъ на Волгѣ и всего торговаго оборота, представительницей торговаго промысла и почетнаго положенія въ городѣ, будетъ одна Варвара Климовна, одна Варюша.
А она къ тому же еще и красавица собой писанная, не хуже иной царевны красоты, о которой въ сказкѣ сказы вается… Кто же станетъ для нея Иванушкой счастливымъ? Кого же судьба угораздитъ ее плѣнить или отца умаслить, чтобы Ананьевскіе учуги въ другой купеческій или посадскій родъ перешли.
Немало объ этомъ толковали и заботились многіе родители, у которыхъ были сыновья, Варющѣ въ женихи подходящіе.
Немало свахъ и сватовъ засылали къ Климу купеческіе и посадскіе сыны — и недоросли, и вдовые, и молодые, и пожилые.
Климъ сначала гонялъ всѣхъ, такъ какъ его единственному дитяткѣ, Варюшѣ, не было еще полныхъ пятнадцати лѣтъ. Ананьевъ не хотѣлъ выдавать дочь замужъ ранѣе 17-ти, хотя оно и не было въ обычаѣ такъ долго ждать. Климъ твердо былъ увѣренъ, что и его покойница жена померла раньше времени оттого, что раньше времени выдана была за него замужъ, всего 14-ти лѣтъ. Такъ ему бывшій архіерей Самсонъ смерть его жены объяснилъ, а онъ умница и возсѣдаетъ уже нынѣ астраханскимъ митрополитомъ.
X
Подросла, наконецъ, красавица, но относилась ко всѣмъ сватамъ и свахамъ равнодушно. У нея только и было заботы, какъ бы побѣгать по отцовскимъ баштанамъ и чаирамъ да фруктовъ поѣсть въ волю, дынь или винограду. Кромѣ того, она любила воду до страсти, но не ради питья ея, а ради катанья по ней. Вырваться изъ дому, сѣсть въ лодку, и махнуть далеко, хоть на самый Каспій, раздольный и безконечный, и покачаться на его волнахъ — было ея единственной страстью. Часто охала и сожалѣла дѣвица, еще дѣвочкой, зачѣмъ она не уродилась парнемъ, пошла бы въ ватагу рыбу ловить на Волгѣ. А еще того лучше — не ловить, а возить по Каспійскому морю къ нереидамъ.
— Да, будь я парень, была бы я матроцъ! — говорила и хвасталась Варя своей мамушкѣ:- И какой бы я была матроцъ! Не хуже хваленыхъ грецкихъ матроцовъ. Одна бы съ кораблемъ управилась. Ей-Богу!..
— Да, обида, дитятко, — шутила ея мамка Матрена, теперь умершая, — что матроцы есть, а матрочихъ нѣту. Будь на свѣтѣ матрочихи, мы съ тобой убѣжали бы изъ родительскаго дома, да на какой грузинскій, аль армянскій корабль нанялись… То-то бы чудесно было. Всякій-то день насъ съ тобой стягали бы да драли кнутьями корабельными.
Но, когда Варюша мечтала быть матросомъ и жалѣла, что на корабляхъ не служатъ по найму «матрочихи», она была еще дѣвочкой глупой. Дѣвицей она попрежнему продолжала любить море и катанье и качанье по волнамъ морскимъ, но въ воображеніи своемъ дѣвичьемъ она каталась уже не одна. Она странствовала по Каспію, на большомъ красивомъ кораблѣ, вдвоемъ. Она управлялась съ парусами и съ рулемъ уже не одна, какъ въ дѣтствѣ, а при помощи другого существа, которое путешествовало съ ней… Это былъ красавецъ-стрѣлецъ, похожій на одного видѣннаго ею въ кремлѣ, только много краше его и въ золотомъ кафтанѣ, какихъ стрѣльцы и не носятъ, а развѣ царевичи на Москвѣ иль королевичи въ заморскихъ земляхъ.
Когда минуло Варюшѣ уже полныхъ 17 лѣтъ, отецъ ея еще пуще сталъ гонять сватовъ со двора; однако, онъ сталъ поговаривать съ дочерью чаще, что пора ей и замужъ, пора ему имѣть помощника и подсобителя въ управленіи ватагой и всѣмъ торговымъ дѣломъ.
— Найдите жениха. Я пойду… Я не противлюсь, — говорила избалованная отцомъ Варюша и смѣялась, зная, что отецъ давно перетрясъ всю Астрахань, даже Черный и Красный Яры вывернулъ на изнанку и нигдѣ парня, достойнаго быть его зятемъ, не выискалъ. А отчего?
У одного была семья велика… Напустишь въ домъ араву сродственниковъ, а Климъ привыкъ жить тихо, одинъ, съ единственной дочерью.
У другого было имя или отчество не казистыя. У третьяго рожа ему не нравилась… Четвертый былъ слишкомъ худороденъ, хоть посадскій, а бѣденъ, а пятый былъ слишкомъ богатъ и знатенъ. Станетъ похваляться, корить тестя своимъ купечествомъ. Шестой не нравился Ананьеву просто такъ… Не нравится! А почему? Невѣдомо самому.
— Офицера, боярина — дѣло не подходящее. Какой онъ будетъ ватажникъ! — говорилъ Климъ Егорычъ, и себѣ, и дочери, и Настасьѣ. Изъ купцовъ, одни ужъ бѣдны, а другіе сказываются богаче насъ. А изъ равныхъ намъ по иждивенію и имуществу — все не подходящіе. Изъ посадскихъ людей кого найти мудрено, да и что за прибыль, что за похвала. Изъ простыхъ батраковъ выискать молодца-парня — совсѣмъ зазорно предъ людьми. Одна дочь, приданница, да за мужика выдавать… Нѣту, нѣту, просто нѣту жениха. Надо обождать.
И Ананьевъ ждалъ, но искалъ, выбиралъ, хаялъ, браковалъ, опять искалъ и опять браковалъ и все ждалъ…
Но Варюша пока не ждала. Вотъ бѣда и приключилась! Пока отецъ все гонялъ сватовъ со двора и все выискивалъ подходящаго себѣ затя, дочь нашла себѣ если не жениха, то любаго человѣка, котораго, сама не зная какъ и когда и за что, полюбила всей душой. Былъ онъ не красавецъ, неособенно прытокъ и рѣчистъ, не ходилъ въ золотомъ кафтанѣ, не былъ даже посадскимъ, а былъ сначала простымъ рабочимъ въ ватагѣ отдала потомъ съумѣлъ сдѣлаться главнымъ приказчикомъ при дѣлахъ Ананьева.
Это былъ стрѣлецкій сынъ Степанъ Барчуковъ, жившій въ домѣ подъ чужимъ видомъ и прозвищемъ Прова Куликова.
Почему Барчуковъ полюбилъ Варю Ананьеву, дочь хозяина и богатаго ватажника, было понятно. Она была и красавица, и приданница.
Но какъ Варюша бросила мечты о миломъ въ золотомъ кафтанѣ и примирилась съ мыслью любить стрѣлецкаго сына и безписьменнаго шатуна, — было дѣло мудреное, если со стороны посудить.
Если же поглядѣть да понять, каково было богатой невѣстѣ дѣвицѣ жить въ домѣ отца, вѣкъ одной одинехонькой у себя въ горницѣ, съ окнами на далекій Каспій, то побѣда надъ ея сердцемъ стрѣлецкаго сына съ Москвы оказывалась дѣломъ обыкновеннымъ. Варюша уже болѣе года умирала съ тоски, томилась, какъ въ неволѣ, не лучше какъ въ плѣну въ арыкѣ, у киргизовъ, или на цѣпи, у ногайцевъ. А тутъ вдругъ появился въ домѣ малый тихій, скромный, добрый и ласковый, не дуренъ собой. Къ тому же, онъ сталъ заглядывать ей въ глаза, какъ никто еще никогда не заглядывалъ, потому что она близко и не видѣла еще никого. А съ нимъ она видѣлась часто! А когда онъ вскорѣ вышелъ въ главные приказчики отца, то и еще чаще, потому что онъ получилъ горницу въ ихъ домѣ…
И однажды изъ его горницы, совсѣмъ внизу, до ея горницы, совсѣмъ наверху, оказалось только рукой подать!
Варюша и Барчуковъ шибко полюбились и, конечно, поклялись въ вѣчной любви, будь что будетъ… Степанъ за себя, конечно, ручаться могъ, но въ постоянствѣ возлюбленной сомнѣвался.
Онъ зналъ и видѣлъ, что Ананьевъ обожалъ по-своему свою единственную дочь, избаловалъ ее тоже на свой ладъ. Онъ не пускалъ ее въ гости къ знакомымъ, противился тому, чтобы она заводила пріятельницъ-подругъ, самъ рѣдко принималъ знакомыхъ и еще рѣже допускалъ гостей въ горницы дочери. Но въ ежедневныхъ мелочахъ дочь дѣлала, что хотѣла. Кататься и гулять, и на лошадяхъ и въ лодкѣ, она могла сколько хотѣла въ сопровожденіи своей мамки. Когда же мамка умерла, то Варя проводила время съ другой женщиной, Улитой, вновь взятой въ домъ по найму, которая была хотя и православная, но сильно смахивала на армянку.
Барчуковъ думалъ, что если дочь не упрется въ своемъ рѣшеніи выйти замужъ за него, то Климъ Егорычъ долженъ будетъ уступить. Лишь бы она сама-то не измѣнила ему вдругъ! Степанъ надѣялся и на то, что быстро съумѣлъ расположить Ананьева въ свою пользу и такъ влѣзть ему въ душу, что онъ въ домѣ и во всѣхъ дѣлахъ ватажника распоряжался такъ же самовластно, какъ въ его ватагѣ рабочихъ на учугахъ.
Вышло, однако, совсѣмъ наоборотъ. Вярюшка была ему вѣрна и сама подбивала свататься. А когда молодой приказчикъ вдругъ открылся хозяину, что онъ стрѣлецкій сынъ, съ Москвы, Барчуковъ, а не Куликовъ, живетъ по чужому виду, да влюбленъ въ его дочь и сватается за нее, то Климъ, не говоря ни слова, велѣлъ любимца связать и отправить въ воеводское правленіе.
Не будь воевода въ Астрахани Ржевскій, а какой иной кровопійца и лютый законникъ, какихъ было много на Руси, то сидѣть бы и теперь Барчукову въ кандалахъ въ ямѣ острожной.
— Все дѣло спѣхомъ испортилъ, — говорилъ Барчуковъ, выпущенный добрымъ Ржевскимъ на свободу, чтобы съѣздить и справить настоящій видъ.
И будучи въ отсутствіи, Барчуковъ боялся пуще всего, что Варюша его забудетъ и разлюбитъ. Начнетъ отецъ ее выдавать замужъ, — пойдетъ она безпрекословно. А то и сама станетъ проситься замужъ; если отецъ опять будетъ медлить съ выборомъ затя, сама начнетъ искать и выбирать. И найдетъ…
Возвратившійся теперь Барчуковъ узналъ совсѣмъ не то. Ананьевъ самъ выискалъ, наконецъ, себѣ затя, да и какого еще? Лядащаго новокрещеннаго татарина! А Варюша крѣпко свою клятву сдержала, даже свято исполнила пообѣщанное возлюбленному, т. е. и впрямь бѣгала топиться и чуть на тотъ свѣтъ не попала.
Какимъ образомъ скромная, веселая и болтливая дѣвица, купеческая дочь, рѣшилась бѣжать изъ дома и не побоялась руки на себя наложить, — трудно было понять. Откуда у нея прыть эта взялась?
Барчуковъ зашелъ на достоялый дворъ, пообѣдалъ и, забравшись на сѣновалъ, лихо выспался… Когда на дворѣ смерклось, онъ былъ уже снова на ногахъ.
— Увидаться. Хоть пропадать, а увидаться! — рѣшилъ онъ, горя нетерпѣньемъ влюбленнаго скорѣе обнять свою дорогую Варю.
Барчукову чудилось, что съ той минуты, какъ онъ узналъ отъ Настасьи о лихомъ поступкѣ дѣвушки, она будто стала ему вдвое дороже и милѣе. Дѣвушка доказала ему этимъ на дѣлѣ, а не на словахъ однихъ — свою крѣпкую любовь.
Стало быть, Варюша теперь на все пойдетъ. Убѣжать изъ дому со мной легче будетъ, чѣмъ одной… А коли Клима Егорыча отъ того второго побѣга дочери совсѣмъ расшибетъ кровь горячая, — то, почитай, тѣмъ лучше.
И, не будучи злымъ, Барчуковъ усмѣхнулся при мысли, какъ горячая кровь Ананьева вскипятится въ немъ и, въ первый разъ своротивъ ему всю рожу на сторону, во второй совсѣмъ прихлопнетъ. Не будучи корыстолюбивъ и жаденъ, Барчуковъ, все-таки, подумывалъ и о послѣдствіяхъ такой случайности, т. е. будетъ ли по закону бѣглая дочь наслѣдницей умершаго скоропостижно отца?
— Эхъ, законовъ-то я вотъ не знаю. Надо бы справиться прежде въ приказной палатѣ… Зайду завтра къ Нерышкину повытчику. Онъ всю уложенную грамоту наизусть знаетъ.
И черезъ минуту малый думалъ, сожалѣя:
— И зачѣмъ это законы эти писаны, только смущенье отъ нихъ одно людямъ. Хочешь что сдѣлать и опасаешься, можетъ, не по закону выйдетъ. А какъ ихъ всѣ знать! Хорошо еще, если-бъ всѣ законы были подходящіе, а то вѣдь есть совсѣмъ чудесные законы. Вотъ смертоубивство всѣми какъ есть законами воспрещается. Это обыкновеніе хорошее и понятное. А то есть дѣла, которыя не грѣхъ и не обида никому, а, глядишь, однимъ какимъ закономъ воспрещено. И знай его, хоть онъ и одинъ только. А то еще хуже того. И закона нѣтъ запретнаго на иное поступленье, а судьи — правители соврутъ, что есть, и засудятъ нашего брата, темнаго человѣка.
Барчуковъ, однако, чувствовалъ, что напрасно причисляетъ себя къ темнымъ людямъ. Его жизнь на Москвѣ и все, что онъ видѣлъ и испыталъ въ своихъ долгихъ странствованіяхъ по всей Россіи, — многому научили его. Отъ природы смѣлый, иногда даже дерзкій въ исполненіи задуманнаго, онъ разумомъ и опытомъ былъ, конечно, смышленнѣе и изворотливѣе многихъ городскихъ и слободскихъ астраханцевъ, начиная съ властей, въ родѣ Ржевскаго, и до тупоумной, разнописьменной и разноязычной толпы, наполнявшей городъ.
Итти тотчасъ ко двору Ананьева, пробраться въ домъ его, хотя бы и со взломомъ, проникнуть въ горницу Варюши и увидѣться съ нею послѣ долгой разлуки — было рѣшено Барчуковымъ безповоротно. Что тамъ ни будь!
Да и опасаться ему особенно было нечего. Самъ хозяинъ былъ человѣкъ глупый, не прыткій, легко терялся при всякой нечаянности, да ко всему еще теперь прибавилась у него и хворость. Рабочіе, ночующіе у Ананьева въ домѣ, числомъ трое, были на подборъ глуповатые инородцы: юртовскій татаринъ, башкиръ и армянинъ. Они же, вдобавокъ, привыкли издавна видѣть въ лицѣ Барчукова своего непосредственнаго главу и начальника. Сразу теперь они и не сообразятъ ничего.
XI
Въ девять часовъ вечера молодой малый сидѣлъ уже верхомъ на заборѣ, отдѣлявшемъ дворъ Ананьева отъ улицы.
— Признаютъ ли они меня? А ну — нѣтъ?.. спрашивалъ онъ себя уже въ третій разъ, какъ бы не рѣшаясь спрыгнуть внутрь…
Только теперь вспомнилъ онъ, что на дворѣ ночью всегда спускались съ цѣпи два огромныхъ пса какой-то персидской породы. Собаки хорошо знали его и любили, но онъ соображалъ, что долгая разлука и на вѣрную собачью природу имѣетъ вліяніе.
— Коли забыли меня — разорвутъ, — думалъ Степанъ. — Ужъ лучше на глаза Ананьеву попасть и палки его отвѣдать, чѣмъ быть загрызанному собаками до полусмерти.
Недолго продолжались сомнѣнья молодца.
Онъ свистнулъ тихонько, потомъ замяукалъ. Собаки насторожѣ услыхали, бросились чрезъ весь просторный дворъ въ его сторону и раза два тявкнули, чуя ночное посѣщеніе чужого человѣка.
Подскакавъ къ забору, оба огромные пса залились громкимъ и злобнымъ лаемъ.
— Сейка! Михоръ!.. окликнулъ ихъ Барчуковъ въ полголоса.
Собаки смолкли сразу и стали какъ бы въ недоумѣніи, задравъ головы на заборъ, гдѣ сидѣло нѣчто, какъ имъ казалось, чужое и родное вмѣстѣ, и будто новое и давно будто извѣстное.
Нѣсколько словъ ласки со стороны Барчукова заставили собакъ жалобно взвизгнуть, и одна изъ нихъ, махая хвостомъ, положила лапы на заборъ и потянулась къ нему… Барчуковъ спрыгнулъ во дворъ, и собаки тотчасъ завертѣлись вокругъ него съ радостнымъ визгомъ отъ неожиданнаго счастья.
— Цыцъ, поганыя! Ну, васъ!.. поневолѣ прикрикнулъ на друзей Барчуковъ.
Онъ приблизился къ дому… Все было тихо и все спало сладкимъ сномъ, такъ какъ въ домѣ ватажнаго купца всегда всѣ ложились спать еще до захода солнца и вставали зато далеко до зари.
Барчуковъ толкнулся въ главныя двери и съ радостью нашелъ ихъ отпертыми… Онъ вошелъ въ корридоръ и тихо двинулся въ темнотѣ по хорошо знакомому дому. Въ началѣ широкой лѣстницы онъ наступилъ, однако, на что-то мягкое и податливое подъ ногой какъ тюфякъ.
— Что жъ это у нихъ предъ лѣстницей раскладывать стали! — подумалъ Барчуковъ и ступилъ далѣе…
Вздохъ и мычанье тотчасъ раздались изъ предполагаемаго тюфяка… Онъ, очевидно, наступилъ на грудь или на животъ спавшаго на полу работника.
— Ну, знать, умаялся за день на ватагѣ!.. невольно усмѣхнулся про себя молодецъ и полѣзъ вверхъ.
Черезъ нѣсколько минутъ онъ былъ у двери горницы Варюши, и тутъ въ первый разъ только застучало въ немъ влюбленное сердце. Дверь уступила и подвинулась подъ дрогнувшей отъ волненья рукой. Онъ былъ въ горницѣ, небольшой, темной, съ двумя маленькими окнами, гдѣ чуть брезжилъ свѣтъ ночного беззвѣзднаго неба… Но въ этомъ дорогомъ уголкѣ дома Ананьева онъ зналъ все наизусть…
Поделиться книгой: