Помоги проекту - поделись книгой:
В глазах мирных французов эти «восточные войска» выглядели непривычно. Один житель городка Монтбур на полуострове Котантен, где впоследствии разгорелись жаркие бои, с удивлением глядел, как по улице марширует грузинский батальон с восседающим на серой лошади командиром впереди. Они пели какую-то совершенно незнакомую песню, «ничего похожего на немецкие марши, которые звенели у нас в ушах с 1940 г.».
Французы, которые частенько называли фольксдойче «немецкими задницами», испытывали сочувствие к призванным в немецкую армию полякам. Одна женщина в Байе слышала от них, что верные люди из Варшавы им сообщили: пусть как можно скорее сдаются в плен союзникам, и тогда их зачислят в польскую армию генерала Андерса, которая воюет в составе английских войск. Поляки также ухитрились рассказать французам об эсэсовских лагерях смерти. В их существование многие не верили вообще, особенно если рассказы сопровождались явными сказками – например, о том, что трупы евреев перемалывают и используют для производства сахара. Поляки, служившие в немецкой армии, предвидели и то, что ожидает их страну, когда туда придет наступающая Красная армия. «Вас-то освободят, – говорили они французам, – а нас ждет оккупация на долгие годы».
Резким контрастом ослабленным пехотным дивизиям выглядели танковые и моторизованные соединения СС и вермахта. Генерал-лейтенант Фриц Байерляйн, воевавший в Северной Африке под началом Роммеля, командовал Учебной танковой дивизией[45], сформированной из преподавателей и курсантов танковых училищ. Когда он принимал дивизию, Гудериан сказал: «Вы с одной этой дивизией должны сбросить англо-американцев в море. Ваша задача – выйти к берегу… нет, не к берегу, а к морю». Среди других полнокомплектных дивизий, которым предстояло сражаться в Нормандии, была 2-я танковая под командованием генерал-лейтенанта Генриха фон Лютвица, толстяка с моноклем. Роммель так доверял ему, что поручил начать переговоры с союзниками, если возникнет такая необходимость. Ближе всех к побережью Нормандии дислоцировалась 21-я танковая дивизия, которая столкнется с англичанами в Кане. На вооружении у нее стояли не новенькие «Пантеры» и «Тигры», а старые Т-IV, а одну шестую личного состава набрали из фольксдойче. Если верить их командиру, генерал-лейтенанту Эдгару Фейхтингеру, «они еле-еле понимали приказы, а офицеры и унтер-офицеры не могли понять, что они бормочут». Фейхтингер был убежденным нацистом, который участвовал в организации берлинской Олимпиады 1936 г. Коллеги относились к нему более чем сдержанно, и он, будучи отчаянным ловеласом, всегда стремился к дамскому обществу. В самую ночь высадки союзников он проводил время в Париже, у своей любовницы.
Тем, кто сражался в Нормандии, в особенности англичанам на востоке, в районе Кана, доведется столкнуться с крупнейшим сосредоточением эсэсовских танковых дивизий с момента Курской битвы. Здесь были дислоцированы 1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», 12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд», состоявшая из самых молодых и самых фанатичных солдат, а позднее и переброшенные с Восточного фронта 9-я танковая дивизия СС «Гогенштауфен»[46] и 10-я – «Фрундсберг»[47]. Английским танкистам придется также вступить в поединок с двумя эсэсовскими батальонами «Тигров», что повлечет за собой катастрофические последствия. Против американцев, высадившихся западнее, будут действовать только 17-я моторизованная дивизия СС «Гетц фон Берлихинген»[48] – самое слабое и хуже всех подготовленное соединение СС в Нормандии – и 2-я танковая «Дас Рейх», которая своей жестокостью вскоре покрыла себя еще большим, чем раньше, позором. Правда, американцам будет противостоять гораздо большее число пехотных соединений, самым крепким орешком из которых окажется 2-й парашютно-десантный корпус генерала воздушно-десантных войск Ойгена Майндля.
84-м корпусом, который контролировал побережье Нормандии, командовал генерал артиллерии Эрих Маркс, очень уважаемый и интеллигентный военачальник, худощавый и подтянутый, в очках. В Первую мировую войну он потерял один глаз, а его щеку и нос пересек глубокий шрам. В начале Второй мировой он остался также без ноги. «Он отличался спартанским духом и прусским простодушием», – писал один восторженный офицер. Однажды, когда за обедом подали взбитые сливки, генерал сказал:
– Больше я не желаю видеть ничего подобного, пока наша страна голодает.
Маркс был редким исключением среди немецких командиров. Как выразился начальник штаба Рундштедта генерал Гюнтер Блюментритт, с момента поражения в 1940 г. Францию рассматривали как «рай для завоевателей». Для тех, кому посчастливилось служить там, эти края были полной противоположностью русскому фронту. Говоря откровенно, неженатые офицеры, получая отпуска с фронта домой, старались раздобыть пропуск в Париж, а не сидеть в мрачном Берлине, который подвергался беспрерывным бомбежкам. Куда сильнее их прельщала перспектива погреться на солнышке в уличных кафе на Елисейских Полях, затем пообедать у «Максима», а уж после идти по ночным клубам и кабаре.
Похоже, их не слишком волновала мысль о том, что мирные французы могут помогать союзникам. «Противник, похоже, много о нас знает, потому что здесь очень легко заниматься шпионажем, – писал один офицер-техник 9-й танковой дивизии, побывавший в отпуске в Париже. – Повсюду вывески и указатели, да и у солдат самые тесные отношения с прекрасным полом. Я там провел несколько восхитительных деньков. В Париже нужно непременно побывать, и я рад, что мне представилась такая возможность. Здесь, в Париже, можно получить все, чего только душа пожелает».
В переброшенных с Восточного фронта соединениях, особенно в дивизиях СС, считали, что расквартированные во Франции солдаты размякли и утратили боевой дух. «Они ничем другим не занимались, только прожигали жизнь да барахло домой отсылали, – сказал об этом один немецкий генерал. – Франция – страна опасная: в ней много хорошего вина, красивых женщин, да и климат самый приятный». А солдат 319-й пехотной дивизии, дислоцированной на Нормандских островах, считали уже аборигенами – так они перемешались с тамошними английскими жителями. Их в шутку прозвали «лейб-гвардии его величества немецкими гренадерами». Впрочем, простые солдаты очень скоро стали называть их «канадской дивизией»: поскольку Гитлер отказался вывести их с островов, было очень похоже, что окажутся они в конце концов в лагерях военнопленных в Канаде.
Военнослужащие оккупационных войск действительно жили во Франции в свое удовольствие. Этому способствовало корректное отношение к местному населению, которого требовали от солдат их командиры. Нормандские крестьяне больше всего хотели жить и работать, как прежде. Весной 1944 г. неприятности обычно начинались с прибытия в тот или иной район войск СС или «восточных войск»: тогда вспыхивали пьяные драки, дебоши, ночная стрельба на улицах, изредка – изнасилования, частенько – грабежи и разбой.
Многие немецкие солдаты и офицеры состояли в связи с француженками – и в Париже, и в провинциальных городках, – а для тех, у кого девушки не было, в Байе был открыт солдатский бордель. Поблизости от него в этом маленьком тихом городке имелись кинотеатр для солдат, кабинет зубного врача и вообще все, что было необходимо для обслуживания немецких войск. Во Франции немецкие солдаты, особенно расквартированные вблизи богатых нормандских ферм, пользовались и еще одной привилегией: те, кто получал отпуска домой, везли ящики, набитые мясом и молочными продуктами для своих родных, которым приходилось все туже затягивать пояса – пайки в тылу становились совсем скудными. Весной 1944 г., когда англо-американская авиация усилила бомбовые удары по железным дорогам, крестьянам Нормандии все труднее стало сбывать свою продукцию. И немецким солдатам, и унтер-офицерам несложно поэтому было обменивать свои сигареты на сыр и масло, которые они отправляли в Германию. Иное дело, что из-за бомбежек и полевая почта не гарантировала надежности.
Ночь перед вторжением один унтер-офицер провел в окопе вместе с командиром своей роты. Они гадали, как в самой Германии люди отреагируют на вторжение англо-американцев, когда оно начнется. Однако унтера больше заботила другая проблема. «У меня здесь набралось уже больше четырех кило масла, – писал он своей жене Лоре, – и мне очень хочется отправить его тебе, если только появится возможность». Скорее всего, возможность у него так и не появилась, поскольку через два или три дня он «отдал жизнь за фюрера, нацию и великий Германский рейх», как сообщил, используя принятое выражение, командир роты в похоронке, отправленной жене унтера.
Француз, хозяин магазинчика, спросил одного немецкого солдата 716-й пехотной дивизии, оборонявшей побережье: как тот поведет себя, когда начнется вторжение? «Как моллюск: спрячусь в створки раковины», – ответил тот. Многие немцы, однако, не забывали о долге перед своей страной. Так, унтер-офицер 2-й танковой дивизии писал домой: «Не тревожьтесь, если я в ближайшие дни не смогу вам писать или если здесь начнутся бои. Постараюсь писать как можно чаще, даже если и вправду вокруг запылает. Нельзя исключать того, что наши враги, давно замышляющие удар по фатерланду, нанесут его в эти дни. Можете не сомневаться, однако, что мы будем стоять твердо».
В первых числах июня появлялись то признаки близящегося вторжения, то данные, опровергающие их. Как утверждал советник Роммеля по военно-морским вопросам контр-адмирал Руге, погодные условия исключали возможность вторжения в ближайшие дни. Немецкие метеорологи, не располагавшие данными, которые союзники получали с метеостанций в Западной Атлантике, сочли, что погода позволит произвести высадку не ранее 10 июня. Роммель решил использовать появившуюся возможность: съездить домой к жене на ее день рождения и повидаться в Берхтесгадене с Гитлером, попросить у того еще две танковые дивизии. Он, несомненно, свято верил в прогноз метеорологов, потому что не успел забыть, как всего полтора года назад, во время его отлучки по болезни из Африканского корпуса, Монтгомери начал сражение за Эль-Аламейн. А генерал-полковник Фридрих Дольман, командующий 7-й армией, решил провести 6 июня в Ренне штабные учения для командиров дивизий – при этом он тоже основывался на прогнозе погоды.
Были, правда, и такие, кто ощущал, что вот-вот что-то должно произойти. И их не смущало то, что весной уже было несколько ложных тревог. 4 июня оберштурмфюрер[49] СС Рудольф фон Риббентроп, сын гитлеровского министра иностранных дел, возвращался с занятий по радиосвязи, проводившихся в 12-й танковой дивизии СС, и на дороге его обстрелял из пулемета истребитель союзников. На следующий день сына Риббентропа навестил в госпитале сотрудник посольства Германии в Париже. Уже прощаясь, дипломат сказал, что вторжение, согласно последним разведсводкам, должно начаться сегодня.
– Очередная ложная тревога, – отозвался Риббентроп.
– Ну, день пятого июня еще не кончился, – возразил ему дипломат.
Подозрения возникли и у немцев в Бретани – в связи с усилением активности местных групп Сопротивления. К северо-востоку от Бреста самолет союзников сбросил оружие для подпольщиков – чуть ли не на крышу штаба 353-й пехотной дивизии. «Охотились на офицеров связи и солдат-одиночек», а командир дивизии генерал Мальман едва не погиб от автоматного огня из засады. Погиб его адъютант, а в машине потом насчитали двадцать четыре пулевые пробоины. 5 июня был убит командир 942-го пехотного полка полковник Корд. Определенную информацию дал и допрос – несомненно, под пыткой – схваченного в начале июня подпольщика. Утверждалось, что задержанный сообщил: «вторжение начнется в ближайшие дни».
Непогода 5 июня не помешала учебным стрельбам на улицах Монтбура на полуострове Котантен, а вот командиры кригсмарине решили, что по такой погоде нет смысла высылать ночью в Ла-Манш патрульные корабли. В результате этого флотилии минных тральщиков союзников сумели незамеченными подойти к берегам Нормандии.
Рано вечером внимание немцев привлекло одно сообщение «Би-би-си», которое на самом деле было шифровкой, адресованной Сопротивлению. В 21:15 штаб Рундштедта передал сигнал тревоги всем войскам, но лишь 15-я армия в районе Па-де-Кале привела свои части в «состояние повышенной боеготовности № 2». В замке Рош-Гюйон генерал Шпейдель и адмирал Руге угощали обедом гостей, среди них и Эрнста Юнгера, ярого националиста, который вступил в оппозицию гитлеровскому режиму. Завершился прием около полуночи. В час ночи Шпейдель уже ложился спать, когда начали поступать первые сообщения о парашютных десантах.
Глава 4
Изолировать районы высадки
Французское движение Сопротивления, выросшее из разрозненных группок в самые мрачные дни оккупации, и теперь оставалось разобщенным и не организованным по военному принципу. Свести воедино группы, столь различные по своим политическим взглядам, оказалось задачей и трудной, и очень опасной. Пытаясь добиться координации между группами Сопротивления, погибли многие храбрецы, самым известным из которых стал Жан Мулен, другие чудом избежали гибели. В феврале 1944 г. удалось добиться некоторой степени единства в рамках Национального совета Сопротивления, главой которого был избран Жан Бидо. Бидо, который впоследствии стал у де Голля министром иностранных дел, оказался приемлемой кандидатурой и для коммунистов, и для представителей других политических сил.
Если свести все к самой простой схеме, то политически французы к весне 1944 г. разделялись на три лагеря, или, как они сами называли друг друга, на петеновцев (вишистов), коммунистов и голлистов. Понятно, что приверженцы этих лагерей сами себя называли чаще всего иначе. Немалая часть Сопротивления работала под руководством де Голля, причем не все эти люди были его политическими сторонниками. ОРА – Армейская организация Сопротивления – подчинялась приказам де Голля, но ее руководители не особенно скрывали, что не очень ему доверяют. ОРА во главе с генералом Ревером[50] и несколькими другими офицерами возникла на руинах армии, созданной вишистским режимом после подписания перемирия с Германией, а затем разогнанной немцами, когда в ноябре 1942 г. те заняли «неоккупированную» зону. Коммунисты считали их всего лишь вишистами-перебежчиками, которые норовят втереться в доверие к Сопротивлению. Сами же коммунисты, действуя исподволь, эффективнее всех прочих просачивались в ряды соперников, используя свою классическую тактику «проникновения». Пуская в ход разнообразные приемы, они добивались включения своих представителей (нередко выступавших под чужой маской) в различные комитеты Сопротивления, а затем овладевали этими комитетами изнутри, внешне сохраняя видимость единства различных групп. Пока действовал советско-германский пакт о ненападении, Французская коммунистическая партия (ФКП) находилась в сложнейшем положении, но с момента нападения Германии на Советский Союз радикально настроенные французы и француженки из числа членов ФКП с энтузиазмом пошли в ряды Сопротивления. Огромные жертвы, приносимые воинами Красной армии и партизанами, вдохновляли их на борьбу даже больше, чем верность Сталину в довоенный период. Кое-кто в ФТП[51], вооруженном крыле компартии, считал, что борьба против вишистского режима и немецкой оккупации должна перерасти в политическое восстание и битву за национальное освобождение. Не привыкшие к сталинской дисциплине и лишенные прямых указаний из Москвы, они не догадывались, что меньше всего Кремль хотел, чтобы во Франции, в тылу открытого союзниками второго фронта, вспыхнула революция. Пока Германия не будет разбита окончательно, Сталину была необходима вся возможная американская помощь по ленд-лизу в виде грузовиков, продовольствия, стали. Кроме того, он всерьез опасался, что союзников может привлечь идея сепаратного мира с Германией. В этих условиях его никак не устраивали осложнения со стороны местных компартий, которые могли бы дать американцам предлог для сепаратных переговоров с немцами.
Коммунисты – участники французского Сопротивления ничего обо всем этом не знали, и не только потому, что отсутствовала прямая связь с СССР. В самой Москве международный отдел ЦК ВКП (б), заменивший собою Коминтерн, получал мало указаний сверху – в отношении Франции Сталин умыл руки. Похоже, он не смог простить ей поражения в 1940 г., после чего Советский Союз, вопреки его расчетам, оказался перед угрозой агрессии гитлеровского вермахта.
По оценкам лондонского отдела специальных операций, который поддерживал связь со 137 радиопередатчиками во Франции, весной 1944 г. численность движения Сопротивления достигла примерно 350 000 человек. Из них около 100 000 имели исправное оружие, но лишь у 10 000 боеприпасов хватило бы больше чем на одни сутки боев. Главный свой вклад в успех операции «Оверлорд» Сопротивление внесло не партизанской войной, а ведением разведки и диверсиями, которые способствовали изоляции Нормандии от остальной части Франции.
В обоих видах этих действий большую роль сыграли организации Сопротивления, созданные железнодорожниками. Численность немецких дивизий можно было подсчитать, зная количество перевозящих их составов. Например, стало известно, что численность личного состава 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» близка к полному комплекту: французские железнодорожники сообщили, что ей потребовалось восемьдесят четыре состава. «Зеленый план» предусматривал совершение диверсий. Железнодорожники совместно с другими группами Сопротивления сделали так, что поезда сходили с рельсов в туннелях, откуда их потом трудно было вытащить. Первоочередной целью как диверсий, так и воздушных налетов стали тяжелые подъемные краны. На сортировочных станциях выходили из строя паровозы, а рельсовые пути то и дело взлетали на воздух.
В Бургундии и по всей Восточной Франции железнодорожное сообщение замерло. Еще 37 железнодорожных путей было перерезано вокруг Дижона накануне самого вторжения. Немцы подвергли французских железнодорожников жестоким расправам. Несколько сот из них казнили, а 3000 человек отправили в концлагеря в Германии. Машинисты, кроме того, подвергались постоянной опасности со стороны союзных самолетов-штурмовиков. Пилоты «Тайфунов» обожали обстреливать поезда ракетами и снарядами: им нравилось смотреть, как взрываются паровозы, окутанные облаками пара. Французские служащие железной дороги совершали и не столь героические внешне дела: они задерживали немецкие воинские эшелоны, например направляя их не на ту ветку. Немцам пришлось привезти во Францию 2500 своих железнодорожников, и все же диверсии не прекращались.
Кроме очевидной причины: сорвать передвижение немецких войск и доставку техники и боеприпасов по железным дорогам, – было еще одно преимущество в том, чтобы заставить немцев двигаться по шоссейным дорогам. Запас собственного хода у танков не так велик, а регулярные бомбардировки 8-м авиасоединением[52] США нефтеочистительных и нефтехимических заводов привели к резкой нехватке топлива у вермахта. А дефицит у немцев резины для шин предоставил бойцам Сопротивления новую очевидную и легкую цель. Оказалось, что гвозди и битое стекло, рассыпанные на дорогах, по которым немцы перевозили грузы, способны сильно затруднить движение по шоссе, как и предусматривал план «Черепаха».
План «Фиалка» был рассчитан на служащих ПТТ – французской сети телефонной и телеграфной связи. Его главным пунктом была порча проложенных под землей кабелей, которыми пользовались немцы. Это имело еще и то преимущество, что немцам приходилось больше прибегать к переговорам по радио, а те нетрудно было перехватить и расшифровать с помощью «Ультра», хотя немцы этого и не знали. А «Синий план» предусматривал проведение диверсий на линиях электропередачи.
В нормандских департаментах Кальвадос и Ла-Манш Сопротивление не имело больших сил. Самой активной в военном отношении была группа Сюрку в Понт-Одеме. Бойцами Сопротивления были 200 жителей Байе и его окрестностей, да еще кое-кто из рыбаков в мелких прибрежных портах. Подальше от берега, где условия это позволяли, было припрятано до поры до времени оружие. В департаменте Орн, где можно было укрыться в лесах, в состав групп Сопротивления входило до 1800 человек, из которых треть имела оружие.
Но малочисленность подпольщиков в Кальвадосе не означала, что союзники не получили там достаточной помощи. В Лондон потоком текли разведывательные сведения. Какие немецкие дивизии прибыли в эти места – устанавливали прачки, которые видели номера частей на воротниках мундиров. От французских подпольщиков в Лондоне получили множество подробностей, благодаря которым английские десантники на планерах сумели провести на редкость успешную операцию и захватить мост через реку Орн у Бенувиля. А два француза, работавшие в конторе организации Тодта, которая осуществляла строительство оборонительных сооружений, сумели скопировать схемы и карты. Одного из них, мсье Брюне, схватили и казнили. Бойцами Сопротивления были определены минные поля, как настоящие, так и ложные, и даже предпринимались попытки точно выяснить калибр орудий, прикрывавших прибрежную зону. Сделать это было трудно, потому что рабочих-французов увезли оттуда раньше, чем прибыли сами орудия, но косвенно на калибр указывали границы запретной для рыбаков зоны, установленной на время проведения учебных стрельб.
Генерал Кениг и его лондонский штаб направляли деятельность Сопротивления, а тем временем ВШ СЭС планировал операции с участием групп спецназа – их должны были сбросить на парашютах, чтобы они действовали совместно с бойцами Сопротивления. Верховный штаб учитывал, что группы, уже заброшенные по линии ОСО, нанесут удары по железным дорогам преимущественно в глубине Франции. А вот ближе к побережью надо задействовать 2420 солдат и офицеров английских САС – парашютно-десантных частей специального назначения. Строевые офицеры из штаба американской 1-й армии генерала Брэдли посматривали на САС недоверчиво, считая тех «всего-навсего хорошо натасканными диверсантами-парашютистами». В докладе по данному вопросу говорилось: «Задача состоит в том, чтобы сбросить бойцов САС как можно ближе к районам высадки [морского десанта], и пусть они отстреливают отдельных немцев, а в дополнение к этому разбавляют водой бензин в цистернах, прокалывают шины автомобилей и сеют панику среди противника». Только позднее, уже в Бретани, американцы в полной мере оценят действия спецназовцев.
Высадка в Бретани была поручена набранному из французов 2-му парашютному полку бригады САС. Ему предстояло стать первой французской регулярной воинской частью, сражающейся на земле Франции после 1940 г. Передовые подразделения в малиновых беретах английских парашютистов, но со своей эмблемой – лотарингским крестом вылетели на «Галифаксах»[53] с базы ВВС в Фэйрфорде (графство Глостершир) поздно вечером 5 июня. К концу июля французские парашютисты превратились в ядро 30-тысячной армии бретонских партизан-маки.
Начиная с марта 1943 г. и другие подразделения готовились к десантированию во Францию с целью оказания помощи Сопротивлению и боевой подготовки его бойцов. Основным типом таких подразделений служили группы «Джедборо»[54] из трех человек: одного английского или американского офицера, одного французского офицера и радиста. В целом 83 такие группы, одетые в полную форму и прошедшие инструктаж у людей Кенига, будет заброшено во Францию, но многие из них – с большим опозданием, так что никакой пользы они не принесут.
Роммель отлично понимал, как уязвимы его коммуникации – не только для бойцов Сопротивления, но прежде всего для ударов англо-американской авиации. «Когда они высадятся, у нас возникнут те же самые трудности со снабжением, что и в Северной Африке, – сказал он еще 15 мая генералу Байерляйну. – Они разрушат коммуникации, и мы не получим ничего из-за Рейна, как не получали ничего с того берега Средиземного моря».
В планы союзников, однако, не входила изоляция района сражений на линии Рейна – ВШ СЭС ставил своей целью отрезать Нормандию и Бретань, прервав железнодорожное сообщение и разрушив все мосты через Сену к востоку от будущих плацдармов и через Луару к югу. Но оказалось, что не так-то просто начать эту операцию, получившую кодовое наименование «Транспортировка»: мешали нервозность англичан и соперничество между генералами.
Настойчивее всех проталкивал этот план заместитель Эйзенхауэра Главный маршал авиации Теддер. В феврале командующий бомбардировочной авиацией маршал авиации[55] Гаррис и командующий американским 8-м авиасоединением генерал Спаатс были предупреждены о том, что подготовка к «Оверлорду» потребует отвлечения эскадрилий тяжелых бомбардировщиков, осуществлявших стратегические налеты на Германию. Гаррис настойчиво возражал: ему упорно казалось, будто бомбардировщики и сами вот-вот поставят Германию на колени, поэтому он хотел, чтобы его летчики продолжали разносить германские города в пыль. Допустимы лишь «минимальные отвлечения» от выполнения главной задачи – «уничтожения материальных ресурсов противника, которые позволили бы ему противостоять войскам вторжения», – писал Гаррис начальнику штаба Королевских ВВС Главному маршалу авиации сэру Чарлзу Порталу.
Больше всего Гаррис не любил, когда ему указывали, что бомбить, а что нет. Из-за погодных колебаний «руки у него должны быть полностью развязаны». Что касается налетов на Францию, он мог предложить только эскадрильи «Галифаксов» и «Стирлингов», которые по радиусу действия значительно уступали «Ланкастерам» и не могли проникать в глубь Германии. Большое нежелание отказываться от привычных целей проявил и Спаатс, который считал совершенно необходимым продолжать бомбардировки немецких нефтеочистительных заводов и авиазаводов, выпускавших истребители. На большом совещании 25 марта Эйзенхауэр отдал авиаторам категорический приказ, отметавший их возражения, но они, как и прежде, пытались делать все по-своему.
Спаатс указывал и на опасность гибели под бомбами большого числа мирных жителей-французов. Этот вопрос очень беспокоил Черчилля. Он даже написал письмо Рузвельту, настаивая на том, что «главной целью [союзной авиации] должны быть самолеты люфтваффе». Он опасался, что «гибель многих людей может вызвать широкое недовольство у мирных французов как раз накануне начала операции “Оверлорд”. Бомбежки могут серьезно настроить французов против приближающихся освободителей – англичан и американцев – и посеять семена ненависти в нашем будущем тылу». 11 мая Рузвельт в своем письме решительно отмел эти опасения Черчилля: «Сколь бы ни были печальны сопутствующие потери среди мирного населения, я не готов издалека налагать ограничения на любые действия, которые ответственные командиры считают необходимыми для успеха операции “Оверлорд” и для предотвращения излишних потерь в союзных войсках вторжения»[56].
Теддеру по-прежнему приходилось с трудом преодолевать упорное сопротивление Гарриса. Летчик-бомбардировщик Гаррис был на ножах с руководством Министерства авиации, не переставал ругать Ли-Мэллори, и даже Порталу – непосредственному начальнику Гарриса – становилось все труднее справляться с ним. «Королевские ВВС стали тогда домом, разделившимся в себе[57], – сказал позднее об этом один из американских старших штабных офицеров. – Трудно поверить, в какую клоаку превратилась авиация». Столкнувшись с противодействием и Гарриса, и Черчилля, Теддер пошел к Эйзенхауэру.
– Вы должны унять этих бомбардировщиков, – потребовал он, – или же мне придется подать в отставку.
Верховный командующий не стал терять времени. Он пригрозил доложить обо всем президенту, и Черчиллю с Гаррисом пришлось сдаться. По словам Портала, Черчилль просто не верил в то, что бомбежками можно изолировать районы боев на плацдармах.
Неудача не умерила опасений Черчилля в отношении французов. Он пытался установить предел потерь среди мирного населения: 10 000 человек, – после чего бомбежки следовало прекратить. Без конца спрашивал Теддера, не превышено ли это число, а генералам верховного штаба рекомендовал посоветоваться о выборе целей для бомбардировок с французами де Голля. «Только не это!» – ответили изумленные генералы.
Потери среди мирного населения действительно оказались очень высокими, как и потери в экипажах бомбардировщиков. Бомбардировки рассчитывались таким образом, чтобы нанести удары по целям в глубине и не позволить немцам определить точки десантирования. Однако заявления Гарриса о том, что его тяжелые бомбардировщики непригодны для нанесения ударов по тактическим целям типа мостов и железных дорог, оказались глубоко ошибочными. Страхи Роммеля стали сбываться еще до того, как развернулось полномасштабное вторжение.
Первый приказ Сопротивлению привести свои силы в состояние боевой готовности был передан французской службой «Би-би-си» 1 июня. Читая якобы «личные письма», адресованные родным, диктор подчеркивал каждое слово. Сообщение шло практически открытым текстом, нарушая все правила конспирации:
И вот рано вечером 5 июня «письма домой» привели в действие машину Сопротивления по всей Франции. Союзники сочли это необходимым, поскольку не могли рисковать и позволить противнику разгадать намеченные точки десантирования. В тот вечер бойцы Сопротивления в Нормандии услышали слова диктора:
Глава 5
Воздушный десант действует
С 23 часов 5 июня до полуночи по всей Южной и Центральной Англии в деревушках близ авиабаз стоял неумолчный гул моторов: самолеты сплошным потоком поднимались в воздух. Полуодетые жители выбегали в садики – посмотреть, как на фоне стремительно бегущих по небу туч проносятся армады самолетов, которым, казалось, нет ни конца ни краю, и каждый невольно думал: «Ну, вот и началось!» Это зрелище вселяло великие надежды, но и заставляло вспомнить, как всего четыре лета назад английские войска бежали из Дюнкерка. Кое-кто спешил в дом – преклонить колени и помолиться за тех, кто сейчас летел в бой.
В воздух на 1200 самолетах поднялись три воздушно-десантные дивизии. Английская 6-я воздушно-десантная направлялась прикрывать левый фланг Монтгомери к востоку от реки Орн. Американские дивизии – 101-я и 82-я – будут сброшены на полуостров Котантен с задачей захватить ключевые позиции, в особенности дамбы через заливаемые приливом земли перед сектором «Юта».
Первой вылетела рота Д 2-го батальона Оксфордширско-Бакингемширского легкого пехотного полка. Она поднялась в воздух даже раньше, чем группы наведения, которые должны были вылететь раньше главных сил и указать точки десантирования. Эта рота, которой командовал майор Джон Говард, летела на шести планерах типа «Хорза», буксируемых бомбардировщиками «Галифакс». Все солдаты и офицеры зачернили лица, а на голове у них были круглые каски парашютистов, затянутые маскировочными сетками. Вооружение составляли винтовки разных типов, автоматы «Стен» и несколько ручных пулеметов «Брен». «Галифаксы» повели планеры к востоку от курса, которым двигались корабли вторжения, к курортному местечку Кабур, где имелась брешь в немецкой системе ПВО. Планеры находились на высоте 1500 метров, когда были отцеплены буксировочные тросы. Говард приказал солдатам прекратить песни, которые они горланили, пока летели через Ла-Манш. Стало тихо, только свистел рассекаемый планерами воздух. Пилоты заложили вираж, разворачивая хрупкие летательные аппараты на запад. Быстро снизившись, они выровняли планеры на высоте 300 метров, готовясь идти на посадку.
Объектами высадки являлись два близко расположенных моста: один через реку Орн, другой – через Канский канал. Роте была поставлена задача захватить их раньше, чем немецкие часовые успеют взорвать заложенную под мосты взрывчатку. Говард, устроившийся напротив двери первого планера, смотрел, как поблескивают внизу два потока воды. «Хорза» пошел на посадку, и солдаты дружно ухватились за скобы – тряхнуть должно было изрядно. Два пилота посадили перегруженный планер с изумительной точностью. Раскачиваясь из стороны в сторону, кренясь на кочках, планер покатился по полю, пока не уткнулся носом в колючую проволоку. От удара пилоты потеряли сознание, но дело свое они сделали – посадили планер на расстоянии 15 метров от блиндажа охраны моста.
Некоторые фанерные «Хорзы» (их прозвали «катафалками»)[58] не выдержали удара при посадке, и сидевшие в них солдаты выбирались наружу не только через двери, но и через образовавшиеся в бортах щели. Минута – и солдаты из планера Говарда метнули гранаты внутрь блиндажа на западном берегу Канского канала. Не теряли времени и остальные солдаты взвода: во главе с лейтенантом Дэном Бротериджем они уже неслись по мосту на другой берег. Говард мог убедиться, что они не зря бегали кроссы, и сейчас были в лучшей форме. Но пока взвод Бротериджа добежал до противоположного берега, немецкие часовые уже пришли в себя и открыли огонь. Бротеридж был смертельно ранен в шею и вскоре умер.
Приземлился следующий взвод под командованием лейтенанта Сэнди Смита, только при посадке командир сломал себе руку. После яростной, но, по счастью, короткой схватки мост через Канский канал оказался в руках англичан. Говарда тревожило то, что никаких сведений не поступало от взвода, которому было поручено захватить мост через реку Орн, всего в нескольких сотнях метров от канала, но вскоре доставили сообщение: взвод овладел мостом стремительным ударом, без единого выстрела. Его командир лейтенант Деннис Фокс не без удовольствия встретил бойцов другого взвода, которые достигли моста, запыхавшись от бега: их планер приземлился в полумиле от объекта. В ответ на вопрос, как обстоят дела, он ответил: «Пока учения идут отлично, только что-то я, черт возьми, посредников не вижу».
Говард незамедлительно приказал занять круговую оборону и выслал солдат Фокса в боевое охранение, поручив им прощупать ближайшую деревню Бенувиль. По рации передали условный сигнал об успешном захвате двух мостов, который звучал довольно странно: «Окорок и Варенье». Говарду не верилось, что такая непростая операция прошла как по нотам, но в 01:30 охраняющая захваченные мосты рота расслышала характерные звуки: за Бенувилем ревели моторы танков.
К тому времени воздушные десанты высаживались уже по всему району вторжения. Немецкие офицеры настойчиво пытались дозвониться по полевым телефонам до полковых штабов. Удавалось это не всегда – линии связи были перерезаны бойцами Сопротивления, – и тогда немцам приходилось вести переговоры по радио. Для усиления возникшей неразберихи Королевские ВВС провели операцию «Титаник» с участием сорока самолетов «Гудзон», «Галифакс» и «Стирлинг». Они сбросили манекены, имитирующие парашютистов, и экранирующие алюминиевые полоски, «ослепляющие» радары, а также группы бойцов САС, которые должны были создать видимость высадки воздушных десантов в стороне от действительного района вторжения. Группы спецназа должны были сеять панику в ближайшем тылу противника, а также придать достоверность «десантам» манекенов. Примерно 200 таких манекенов сбросили к югу от Карантана в основании полуострова Котантен, еще полсотни – к востоку от реки Див и еще 50 – к юго-западу от Кана. Они мало чем отличались от примитивных пугал, а при приземлении взрывались и сгорали. Немцы окрестили их «взрывающимися куклами» (Explosivpuppen). Вскоре после 01:30 заработали телетайпы в штабах корпусов и армий, но доклады о «взрывающихся куклах» привели большинство командиров к выводу о том, что здесь наносится отвлекающий удар, а главный готовится, скорее всего, в районе Па-де-Кале. Единственным, кто сразу сообразил, что главный удар наносится именно здесь, в Нормандии, был начальник штаба 7-й армии генерал-майор Макс Пемзель, но генерал-лейтенант Шпейдель, который сидел в замке Рош-Гюйон, отказался ему поверить.
Генерал-лейтенант Йозеф Райхерт, командир дислоцированной к востоку от устья Орна 711-й пехотной дивизии, засиделся в тот вечер допоздна за разговорами в офицерской столовой. Уже собираясь расходиться и ложиться спать, он и его собеседники услышали над головой гул самолетов. «Самолеты шли так низко, что нам казалось – они заденут крышу, – писал он позднее. Райхерт с подчиненными вышел на улицу и запрокинул голову. – Была ночь полнолуния. Дул сильный ветер, небо затянули грозовые тучи, но в разрывах между ними удалось ясно различить несколько низко летящих самолетов: они кружили над КП дивизии». Райхерт вернулся в здание, прихватил свой пистолет и тут услыхал крики: «Парашютисты!» Повсюду вокруг штаба спускались на парашютах воздушные десантники. Немцы открыли огонь из 20-мм счетверенных зенитных пушек.
Пока офицеры штаба поднимали дивизию по тревоге, Райхерт позвонил в Руан, в штаб 81-го корпуса. Зенитки к этому времени умолкли, наступила гнетущая тишина. Относившийся прежде с недоверием к возможности вторжения Райхерт теперь понял, что оно действительно начинается, даже если эта атака на его штаб окажется ложной. Привели двух захваченных в плен парашютистов-англичан, но отвечать на вопросы они отказались. Генерала потрясла точность найденных при них карт: там были нанесены позиции почти всех артиллерийских орудий. Из этого следовало, что французские подпольщики работали куда активнее, чем казалось немцам. Не всем пленным так повезло, как этим двоим. Чуть подальше, на одном из участков дивизии, один гауптфельдфебель[59] расстрелял восемь английских парашютистов – вероятно, выполняя печально известный приказ Гитлера Kommandobefehl[60], который предписывал расстреливать всех солдат спецназа противника, захваченных при выполнении задания.
К югу от Эвре командир 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» бригаденфюрер[61] Фриц Витт грелся у камина и попивал вино с офицерами своего штаба, когда стали поступать первые доклады о сброшенных манекенах. От этих докладов офицеры отмахнулись, решив, что поднята очередная ложная тревога, как не раз бывало минувшей весной. Но не успели они отправиться на покой, как их разбудили, а доклады стали более тревожными. Витт связался по телефону со штабом 1-го танкового корпуса СС, но там никто ничего не знал. Тогда Витт своей властью передал частям кодовый сигнал «Блюхер», подняв дивизию «Гитлерюгенд» по тревоге. Тем не менее его солдатам и офицерам, к их крайнему разочарованию, пришлось не один час дожидаться в своих бронированных машинах, пока ставка фюрера дала наконец разрешение задействовать дивизию в боях. Все же Витт еще раньше разрешил 25-му мотопехотному полку СС выдвинуться в направлении Кана и выслал вперед подразделения разведбатальона дивизии на бронетранспортерах и мотоциклах с колясками.
Из всех десантов, высаженных англичанами в ту ночь, успех Говарда с захватом двух мостов был едва ли не единственной операцией, которая прошла по намеченному плану. Командир 3-й парашютно-десантной бригады бригадный генерал Джеймс Хилл предупредил перед отлетом своих офицеров: «Джентльмены, вы отлично подготовлены, вам отданы приказы, однако не теряйтесь, если начнется неразбериха, а она обязательно будет».
Командир 6-й воздушно-десантной дивизии генерал-майор Ричард Гейл предложил разумный план. Его войскам, чтобы прикрыть левый фланг войск вторжения, надлежало захватить и удерживать район между реками Орн и Див в 8 км дальше к востоку. Разрушив пять мостов на востоке, вполне можно было использовать реку Див и ее пойму, затопленную самими немцами, в качестве заграждения против атак бронетехники. В таком случае генерал мог повернуть свои главные силы на юг – для отражения ожидавшейся контратаки немецкой 21-й танковой дивизии. Англичанам требовались противотанковые пушки, которые можно было доставить через два часа на первых же планерах.
Другой задачей 6-й воздушно-десантной дивизии было уничтожение артбатареи в Мервиле, на дальнем от Уистреама берегу устья Орна. Воздушная разведка давно наблюдала за подготовкой позиций береговой артиллерии. Орудия большого калибра в Мервиле были способны нанести серьезный урон и боевым кораблям флота, и десантным судам, и обстреливать весь сектор «Сорд» – крайнюю восточную точку десантирования. Для бомб эти орудия в мощных бетонных дотах были практически неуязвимы, поэтому захват и уничтожение орудий были возложены на 9-й батальон парашютного полка под командованием подполковника Теренса Отуэя. Окружавшие батарею заграждения из колючей проволоки, минные поля и пулеметные точки делали задачу трудновыполнимой. Для ослабления обороны противника предусматривался налет на объект бомбардировщиков «Ланкастер» непосредственно перед броском батальона, а затем штурмовая группа на четырех «Хорзах» должна была приземлиться внутри проволочных заграждений и на крышах дотов.
Солдаты Отуэя многократно отрабатывали свою атаку еще в Англии, на учебных позициях, но, как и предупреждал командир бригады, здесь неизбежной была неразбериха. При десантировании батальон рассеяло на большой площади – частично из-за того, что самолеты маневрировали, уклоняясь от огня зениток, но еще и потому, что сигнальные устройства группы наведения «Эврика», которая должна была наводить самолеты с десантом на цели, вышли из строя при посадке. Многие парашютисты угодили в затопленную пойму реки Див. Одного из солдат Отуэя засосало в трясину, и он захлебнулся болотной жижей, несмотря на все попытки товарищей спасти его. Десантников снабдили звуковыми манками для уток, чтобы они могли отыскать друг друга в темноте, но парашютистов разбросало так далеко друг от друга, что звуков было не слышно. Точки сбора достигли всего 160 человек из 600.
Два подразделения 9-го батальона так и не смогли соединиться с остальными, поскольку их сбросили над Сен-Пэром, в 26 км к югу от намеченного района. Их поразила стоявшая кругом тишина. Офицер подошел к ближайшему дому, разбудил его обитателей и выяснил, куда их занесло. Придя в ужас от полученного ответа, он приказал солдатам разбиться на мелкие группы и пытаться самостоятельно пробиваться к позициям батальона, но многие были схвачены немцами по пути туда. Когда битва за Нормандию уже завершилась, 192 человека из батальона Отуэя так и числились пропавшими без вести.
Подполковник Отуэй не мог больше ждать отставших. Ему необходимо было выполнить задачу и доложить об этом до 6 часов утра, когда откроют огонь шестидюймовые (калибра 152,4 мм) орудия английского легкого крейсера «Аретуза». Что еще хуже, при десантировании была потеряна значительная часть необходимого снаряжения. У солдат Отуэя не осталось миноискателей, а «бангалорских торпед»[62] почти не осталось. И все же подполковник решил с оставшейся у него четвертью солдат выполнять поставленную задачу. Его ординарец, в прошлом профессиональный боксер, выудил из кармана маленькую фляжку: «Не хлебнуть ли нам коньячку, сэр?»
Десантников ждало новое разочарование: «Ланкастеры», которые должны были ослабить вражескую оборону, промахнулись и сбросили бомбы мимо цели. Отуэю пришлось полностью отказаться от первоначального плана, тем более что «Хорзы» со штурмовой группой так и не появились. Молодой офицер с сержантом поползли по минному полю, нащупывая проход, а за ними двинулись остальные и вскоре поднялись в атаку. Из оставшихся в отряде 160 человек 75 были убиты или ранены в первые минуты боя, но батарею все же удалось захватить. К большому разочарованию, солдаты обнаружили там только 75-мм пушки вместо ожидавшихся тяжелых береговых орудий калибра 150 мм. Использовав имевшуюся у каждого десантника пластиковую взрывчатку, они вывели пушки из строя и поспешили уйти, унося своих раненых, прежде чем откроет огонь крейсер «Аретуза».
Остальные семь парашютных батальонов дивизии Гейла должны были также высадиться в междуречье Орна и Дива. После того, как рота Говарда захватила мосты между Бенувилем и Ранвилем, десантникам предстояло разрушить мосты через Див, чтобы обезопасить свой левый фланг. Эту задачу поставили перед 3-м парашютным батальоном Королевских саперов – при поддержке выброшенных на этом фланге десантников Гейла. После взрыва мостов 8-й парашютный батальон занял позиции в юго-восточной части района, в лесу Баван и на его опушках.
Почти все батальоны, выброшенные той ночью, потеряли значительную часть снаряжения. Ручные пулеметы «Брен» и противотанковые ручные гранатометы ПИАТ были зачастую серьезно повреждены при приземлении. Прикрепленные к лодыжкам парашютистов мешки со снаряжением были такими тяжелыми – в основном из-за лишнего боезапаса, – что при приземлении они чаще всего либо обрывались, либо глубоко увязали в мягком болотистом грунте. Кое-кто из солдат утонул в затопленной пойме реки Див. Командир 3-й парашютно-десантной бригады бригадный генерал Джеймс Хилл приземлился недалеко от Кабура, прямо в затопленное болото. Воды там было только по грудь ему, но от малых неприятностей это его не уберегло: были безнадежно испорчены все пакетики с чаем, которые он привязал к штанине изнутри. Вскоре последовали и неприятности посерьезнее, когда поблизости стали рваться английские бомбы. Хилл рванулся вбок, повалился на какого-то офицера, и тут осколок ударил его в левую ягодицу. Потом он с ужасом увидел посреди тропинки оторванную ногу, но то была не его нога, а лейтенанта Питерса, на которого он упал. Питерс был мертв.
Бригада Хилла сильнее всех пострадала от ошибок в определении точек десантирования. Летчикам приходилось трудно: им мешала низкая облачность, а тут еще надо было уходить из-под огня зениток. Кое-кого вводило в заблуждение то, что вздувшаяся от дождей река Див сильно напоминала реку Орн, и они сбрасывали десант не там, где нужно. По тем же причинам был сильно рассеян и канадский 1-й парашютный батальон, который следовало сбросить в том же районе, что и 9-й батальон Отуэя. Многие солдаты угодили в залитую водой пойму Дива, а два отделения были сброшены даже на западный берег Орна. Горстка бойцов добралась до Варавиля, где надо было взорвать мост. Одна неполная рота помогала бойцам 9-го батальона уходить с батареи в Мервиле, а другие подразделения канадцев случайно встретили девушку-француженку, которая вывела их к мосту в Робеоме. Мост парашютисты захватили и удерживали до подхода саперов, которые его и взорвали.
Один из канадских офицеров перед отлетом обратил внимание на то, что его солдаты были «весьма подавлены». Вполне возможно, что этому способствовала проповедь католического священника. С возмущением услышав о том, что парашютистам роздали презервативы, он в своей напутственной проповеди бушевал и заклинал солдат не идти на верную смерть с «принадлежностью смертного греха в кармане». В конце проповеди буквально весь плац был усеян выброшенными пакетиками. Впрочем, оказавшись в бою, особенно в ходе яростной схватки за Варавиль, канадцы проявили немалую храбрость. Они безоговорочно верили своему командиру, бригадному генералу Хиллу, демонстрируя редкое среди канадцев уважение к старшему офицеру-англичанину.
5-я парашютно-десантная бригада приземлилась к востоку от двух захваченных мостов. Как раз тогда, когда ее батальоны только собирались вместе, солдаты майора Говарда и услыхали лязг гусениц в районе Бенувиля. Для борьбы с танками у них имелся единственный гранатомет ПИАТ с двумя гранатами к нему. С этим тяжелым приспособлением выбежал вперед сержант Торнтон. Зная, что это оружие действенно только на близком расстоянии[63], он занял позицию на обочине дороги. К счастью, подошедшая первой машина оказалась не танком, а вездеходом. Торнтон подбил ее первым же выстрелом, а следующая машина быстро повернула назад. Сержант со своими солдатами захватил в плен тех, кто уцелел в вездеходе, среди них и начальника местного немецкого гарнизона майора Шмидта – тот был послан из Ранвиля проверить, действительно ли мосты захвачены противником.
Вскоре немногочисленных бойцов Говарда сменил на оборонительных позициях 7-й батальон под командованием подполковника Пайн-Коффина, фамилия которого была достойна персонажа какого-нибудь произведения Ивлина Во[64]. Эти подкрепления смогли существенно расширить захваченный плацдарм, заняв большую территорию на западном берегу канала, в том числе почти всю деревню Бенувиль. Одновременно 12-й батальон занял позиции у цепи невысоких холмов вдоль берега Орна, а 13-й батальон вступил в Ранвиль, готовясь отразить контратаку противника. Одна его рота расчищала посадочную площадку для планеров.
В начале четвертого у моста в Ранвиле приземлились генерал-майор Гейл по прозвищу Уинди и штаб его дивизии. Появление высокого и широкоплечего невозмутимого Гейла, носившего «фирменные» военные усы, ободрило десантников первого эшелона: оно подтверждало, что вторжение идет по заранее намеченному плану. Гейл, со своей стороны, не без гордости сообщил, что он – первый английский генерал, ступивший на землю Франции с 1940 г.
На планерах, для укрепления обороны, доставили джипы и противотанковые пушки. На одном из планеров прибыл и корреспондент «Би-би-си» Честер Уилмот. «Воздушный десант напоминал учения и представлял собой великолепное зрелище», – сообщил он в редакцию – возможно, с чрезмерным оптимизмом, если вспомнить, сколько всего было поломано при посадке планеров. И тут над защитниками моста в Бенувиле нависла неожиданная угроза: сверху, из Кана, по каналу подходили немецкие катера, вооруженные 20-мм зенитными пушками. И снова граната ПИАТа точно поразила первую цель, а остальные промчались мимо, к открытому морю, не ведая, что спешат прямо под жерла орудий Королевских ВМС.
Прибывшие войска англичан не стали тратить много времени на то, чтобы окопаться: они только заложили в грунт заряды тола, а уж взрывы помогли вырыть окопы. Те возникали один за другим и создавали такое впечатление, будто позиции только что побывали под минометным обстрелом противника. Тут же стали падать и настоящие мины – в контратаки на ряде участков устремились танки и мотопехота 21-й танковой дивизии немцев.
До сих пор не был взорван самый важный мост – за городком Троарн, на основной магистрали из Кана в Пон-Левек. Десантников рассеяло слишком далеко от него. Отвечавший за взрыв моста майор Розвир возглавил немногих солдат, собрал всю имевшуюся взрывчатку и реквизировал у возмущенных санитаров джип с прицепом. Его группа пробилась с боем через два немецких заслона на дороге, затем майор повел перегруженную машину по главной улице Троарна, а солдаты отстреливались от немцев, которые вели по ним огонь из домов и справа, и слева. До моста они добрались, потеряв всего одного человека – пулеметчика, сидевшего в прицепе у заднего борта. Быстро заложили взрывчатку, и через пять минут центральный пролет моста рухнул в реку Див. Утопив джип, Розвир ухитрился ближе к вечеру привести малочисленную группу к своим, пробравшись пешком через болота и переправившись на другой берег Дива. Во всяком случае, свой левый фланг англичане обезопасили, главная угроза теперь исходила с юга.
Две американские воздушно-десантные дивизии, 82-я и 101-я, поднялись в воздух примерно в одно время с английскими парашютистами. Пилоты транспортных самолетов, взлетая на своих «неимоверно перегруженных» С-47 «Скайтрейн», сразу и молились, и сыпали проклятиями. Затем окрашенные в защитный цвет самолеты выстраивались клином и устремлялись через Ла-Манш. Офицер воздушного наблюдения на американском крейсере «Куинси» рассказывал: «К тому времени взошла луна, и, хотя небо по-прежнему было затянуто тучами, они осветились характерным сиянием… Появились силуэты первых “Скайтрейнов”, похожие на проворных летучих мышей».
Самолеты, в каждом из которых находилось по 16–18 солдат, оглохших от натужного рева моторов и тряски, не очень-то походили на легкокрылых летучих мышей. Кое-кто держал на коленях каски, готовясь надеть их в любую минуту, большинство же просто блевало на пол, из-за чего в решающий момент на нем можно было запросто поскользнуться. Католики перебирали четки, бормоча молитву за молитвой. Летчики сразу заметили, что настроение десантников резко отличается от того, в котором проходили учебные прыжки над Англией. Один летчик сказал, что парашютисты «всегда были задирами и зазнайками», на этот же раз «они держались очень серьезно». Летчики тоже были напряжены, вылетая на боевое задание. Многие пилоты за штурвалом были в защитных очках и стальных касках – на случай, если фонарь кабины разлетится вдребезги от попадания зенитного снаряда.
Парашютисты основных сил завидовали группам наведения, вылетевшим чуть раньше с радарами-маяками: те приземлятся вскоре после полуночи, когда немцы еще не сообразят, что происходит. Многие притворялись спящими, но мало кому удавалось вздремнуть по-настоящему. Генерал Максуэлл Тейлор, командир 101-й воздушно-десантной дивизии, даже снял парашюты и растянулся на полу, подложив под себя подушки. Он с нетерпением ожидал, когда придет время прыгать, – это будет его пятый прыжок, и он получит «крылышки»[65].
Когда самолеты появились над Нормандскими островами, немецкие зенитчики на Джерси и Гернси открыли по ним огонь. Один парашютист пошутил: забавно получить такое «приветствие» с островов, названных в честь безобидных буренок[66]. Подлодка Королевских ВМС, всплывшая на поверхность, указала самолетам точку поворота на запад, где им надлежало выбросить десанты на полуострове Котантен. Едва завиднелся французский берег, пилоты передали парашютистам предупреждение о десятиминутной готовности к десантированию. На самолете Тейлора с генералом пришлось повозиться: его надо было разбудить и снова надеть на него парашюты и снаряжение. Он настоял на том, что должен прыгать первым.
Достигнув линии берега, самолеты попали в густой туман, о котором метеорологи ничего им не говорили. Эта плотная белая пелена встревожила тех парашютистов, кто имел возможность смотреть в иллюминаторы. Не видно было даже синих огней на кончиках правого и левого крыла самолета. Пилоты же, потерявшие всякую видимость, опасались столкнуться в воздухе с другими самолетами. Машины, шедшие по краям, отвалили в стороны. Смятение американцев возросло, когда самолеты вынырнули из густого тумана и попали под огонь стоявших на полуострове немецких зенитных батарей. Пилоты, в нарушение всех полученных ими приказов, инстинктивно увеличили скорость до максимума и стали маневрировать.
Идя на высоте всего 300 метров, самолеты находились в зоне эффективного огня не только зенитных орудий, но и пулеметов. Когда пилот резко разворачивал машину, бросал ее то вверх, то вниз, парашютисты валились в кучу друг на друга. Пули колотили по самолетам, «словно большие градины по железной крыше». Те, кто летел в свой первый бой, смогли убедиться, что немцы действительно хотят их убить. Один парашютист получил осколок шрапнели в ягодицу, и ему приказали встать, чтобы военврач мог «заштопать» его прямо на месте. Приказ генерала Тейлора: ни одна душа не должна остаться на борту самолета, – выполнялся в самом буквальном смысле. Кроме десятка солдат, получивших слишком тяжелые ранения от зенитного огня, не прыгнули, кажется, всего двое: парашютист, который умудрился как-то раскрыть запасной парашют прямо в самолете, и майор, с которым случился сердечный приступ.
Группа воздушного наблюдения на верхушке палубной надстройки крейсера «Куинси» с горечью смотрела на то, что происходит в воздухе. «Нередко в центре красных трасс зенитного огня возникал ярко-желтый шар. Потом шар начинал медленно падать, а за ним тянулся дымный хвост. Наконец, он врезался в невидимую в темноте землю, а зарево от взрыва полыхало до самых туч. Иной раз желтый шар взрывался еще в воздухе, разбрызгивая во все стороны струи горящего бензина. У нас, наблюдавших за воздухом, эти картины неизменно вызывали одну и ту же реакцию – мы тяжело вздыхали и бормотали: “Вот уж не повезло беднягам!”»
За четыре минуты до района выброски вспыхнули красные сигналы над дверями. Раздалась команда: «Встать и пристегнуть карабины!» Кое-кому из нагруженных сверх меры десантников пришлось помогать подняться с места. Десантники защелкивали карабины вытяжных фалов на шедшем поверху вдоль всего фюзеляжа тросе. Затем последовала команда проверить снаряжение и рассчитаться. «К люку – марш!» Самолеты, однако, по-прежнему маневрировали, их трясло от попаданий, и солдаты валились друг на друга, скользили на заблеванном полу. Вокруг рвались зенитные снаряды, воздух прошивали трассирующие пули, окружая каждый самолет огромными дугами огня, за открытой дверью гудел ветер, и солдаты молились о том, чтобы поскорее загорелся зеленый огонек, который позволит им выскочить из этого «металлического гроба». «Давайте команду!» – нетерпеливо покрикивали некоторые парашютисты, опасаясь, как бы их не сбросили над морем у восточного берега полуострова.
Для выброски десанта самолетам полагалось снизить скорость до 145–177 км/ч, но пилоты на это не отважились. «Наш самолет так и шел на максимальной скорости, – вспоминал один десантник. – Пилот, что называется, жал на газ». Едва загорелся зеленый огонек, солдаты начали неуклюже пробираться к люку. Двое-трое успели на ходу перекреститься. За люком шла такая стрельба, что нетрудно было вообразить себе: они либо угодят прямо на перекрестье пулеметных очередей, либо свалятся на мощные укрепления противника. Добравшись до люка, каждый десантник брал в руки ножной мешок – после прыжка этот груз повиснет на длинном ремне. Многие мешки, весившие килограммов по тридцать пять, а то и больше, в полете отрывались, а отыскать их потом в темноте было невозможно. Если кто-нибудь мешкал перед люком, сержант выталкивал его наружу – достоверных данных о том, что кто-то отказывался прыгать, фактически не имеется. Прыгая в неизвестность, некоторые не забывали громко крикнуть: «Билл Ли!» – отдавая дань уважения создателю американских воздушно-десантных войск генералу Ли[67].
Парашюты раскрывались с гораздо более резким рывком, чем бывало обычно, – сказывалась слишком большая скорость самолетов. На тех, кто приземлялся вблизи немецких позиций, обрушился плотный огонь, купола их парашютов были буквально изрешечены пулями. Один командир батальона, его начальник штаба и командир роты погибли сразу, приземлившись среди немцев из передовых подразделений 6-го парашютного полка, которым командовал майор фон дер Хейдте. Другой офицер, приземлившийся на крышу немецкого штаба, был взят в плен. Обер-ефрейтор немецкой 91-й воздушно-десантной дивизии писал домой: «Ну и ночка! Американские парашютисты сыпались прямо на наши позиции».
Когда прыгаешь с парашютом под огнем противника, то поневоле хочется подтянуть ноги, сжаться в комок, почти свернуться в клубок, хотя это ни от чего не спасает. Один солдат буквально взорвался в воздухе – должно быть, пуля угодила в его гранату «гэммон». В ряде случаев самолеты шли на высоте всего 150 метров, и парашюты едва успевали раскрыться. Многие сломали ноги, а несколько человек были парализованы из-за перелома позвоночника. Один десантник, сам приземлившийся нормально, с ужасом увидел, что следующий самолет сбросил 18 человек так низко, что ни один парашют не успел раскрыться. Звук, с которым тела десантников врезались в землю, напомнил ему, «как с грузовика падают на дорогу арбузы». Другое подразделение было тоже выброшено на слишком малой высоте, но к тому же еще и над небольшой возвышенностью. Позднее их нашли лежащими в ряд, мертвых, с нераскрывшимися парашютами в ранцах.
Поскольку немцы затопили большие площади вдоль реки Мердере и в приморских районах, многие парашютисты угодили в воду. Немало солдат захлебнулось под намокшими парашютами. Других спасли либо товарищи, либо французы, тотчас подгонявшие свои лодки. Почти всем, кто попал в воду по грудь, пришлось нырять, чтобы вытащить нож и перерезать стропы парашюта. Они на чем свет стоит ругали американские лямки и завидовали англичанам, у которых парашюты отстегивались быстро и легко. Тем же, чьи парашюты зацепились за ветви деревьев, приходилось брыкаться и вертеться, чтобы перерезать стропы, ни на секунду не забывая, что они представляют собою выгодную мишень. Кое-кого и застрелили во время таких попыток освободиться от парашюта. Уцелевшие рассказывали страшные вещи о жестокости немцев: говорили, что те кололи их снизу штыками и даже сжигали парашютистов из огнеметов. Многие видели тела, зверски изуродованные штыками и ножами.
Поделиться книгой: