Высадка в Нормандии

Слабость разведки и контрразведки «Свободной Франции» объяснялась не тем, что в голлистскую сеть просачивались агенты Виши, а просто примитивными шифрами, которыми пользовалась организация. В английском отделе специальных операций[27] это вызывало такое сильное раздражение, особенно после того, как в 1943 г. гестапо наводнило ячейки Сопротивления своими агентами, что начальник отделения дешифровки ОСО Лео Маркс не выдержал и пришел прямо в штаб-квартиру голлистов на улице Дьюк-стрит в центре Лондона. Он попросил французских шифровальщиков закодировать любое сообщение, потом взял бумагу и расшифровал его «под их растерянными взглядами». «Этот шаг не способствовал росту дружеских чувств французов по отношению к англичанам», – сухо и сдержанно констатировал официальный историк. Тем не менее галльская гордость не позволяла «Свободной Франции» пользоваться американскими или английскими системами шифров. Накануне дня «Д» глава английской внешней разведки, «Сикрет интеллидженс сервис» (СИС), доложил премьер-министру о том, что французам нельзя разрешить передавать сообщения по радио; можно пользоваться только защищенными от подслушивания телефонными линиями.

У. Черчилль послал в Алжир два пассажирских самолета «Йорк» за де Голлем и его свитой. Ш. де Голль, напротив, не рвался в Лондон, потому что Ф. Д. Рузвельт не допускал никаких обсуждений состава будущего французского правительства. 2 июня представитель Черчилля Дафф Купер битый час уговаривал его отказаться от этой ненужной конфронтации. Если де Голль откажется прибыть в Лондон, убеждал его Купер, этим он только будет лить воду на мельницу Рузвельта. Нет, ему необходимо находиться в Англии в качестве военного руководителя. А главное, настаивал Купер, генерал потеряет уважение премьер-министра, который решит, что с де Голлем невозможно вести дела. Де Голль уступил лишь на следующее утро, когда оба «Йорка» уже ждали на аэродроме, чтобы отправиться в первый этап длинного кругового маршрута: до Рабата во Французском Марокко.

После долгого ночного полета из Рабата самолет де Голля приземлился в Нортхолте[28] ровно в 6 часов утра 4 июня. Когда генерал спускался по трапу, на поле был выстроен почетный караул, а оркестр Королевских ВВС заиграл «Марсельезу». Купера это немало удивило, так как прилет де Голля был строго засекречен. Генералу вручили приветствие, написанное в характерном для Черчилля стиле. «Дорогой мой генерал де Голль! – говорилось в приветствии. – Добро пожаловать на наши берега! Вскоре должны произойти важнейшие события на фронтах». Далее Черчилль приглашал француза в свой личный поезд. «Если Вы сможете приехать к 1:30 дня, я буду рад дать в Вашу честь dejeuner[29], а потом мы отправимся в штаб генерала Эйзенхауэра».

Даффа Купера озадачило упоминание о «передовом КП» премьер-министра прямо в поезде, но вскоре они обнаружили этот поезд в тупичке небольшой станции близ Портсмута. Купер счел весь замысел «полнейшей нелепостью», а окончательно испортило ему настроение то, что в свите премьера находился откровенный франкофоб фельдмаршал Смэтс[30] из Южной Африки. Черчилль обратился к де Голлю и сообщил, что пригласил его в Лондон, чтобы тот выступил с речью по радио. А уж совсем плохо было то, что он ни слова не сказал о возможности обсуждения перспектив гражданской власти во Франции, что де Голля интересовало как раз в первую очередь.

Де Голль взорвался, когда министр иностранных дел Энтони Иден заговорил о «политике», то есть, по сути, об упорном нежелании Рузвельта признать де Голля и его Временное правительство. Возмущение французского лидера вызвало то, что союзники напечатали в США оккупационную валюту и роздали банкноты своим солдатам и офицерам. Он заявил, что правительство Республики не признает эти «фальшивые бумажки». Кажется, и американские, и английские официальные лица совершенно упустили из виду такой важный момент. Ведь если другие правительства не станут принимать эти довольно невзрачные бумажки (солдаты сравнивали их с талонами на сигары), то они и стоить ничего не будут.

Черчилль тоже вспыхнул и стал горячо втолковывать собеседнику, что англичане не могли действовать вопреки Соединенным Штатам.

– Мы собираемся освободить Европу, но это возможно лишь постольку, поскольку вместе с нами американцы. На этот счет у вас не должно быть никаких неясностей. Всякий раз, когда нам предоставляется выбор: воевать в Европе или на море – мы неизменно выбираем войну на море. И всякий раз, когда мне придется выбирать между вами и Рузвельтом, я всегда буду заодно с Рузвельтом.

Де Голль холодно согласился с тем, что так оно и есть. Когда сели за стол, страсти несколько поутихли. Черчилль поднял тост:

– За де Голля, который никогда не смиряется с поражением!

– За Англию, за победу, за Европу, – провозгласил ответный тост де Голль.

После завтрака Черчилль проводил гостя в Саутвик-Хаус, где Эйзенхауэр с Беделлом Смитом ввели французского руководителя в курс операции «Оверлорд». Эйзенхауэр был само обаяние; он сумел скрыть ту бурю, что бушевала в его душе из-за разыгравшейся непогоды. Он не забыл показать де Голлю перед уходом текст воззвания, с которым намеревался обратиться в день «Д» к французскому народу. Хотя ему удалось смягчить категорический тон Рузвельта, верховный командующий в своем обращении все же ни словом не упоминал о власти Временного правительства. В документе даже говорилось, что французы обязаны выполнять все распоряжения союзного командования до тех пор, пока «французы сами не выберут своих представителей и свое правительство». Для де Голля это стало подтверждением худших опасений: англосаксы собираются оккупировать Францию. Он сумел, однако, сдержать свои чувства и лишь сказал, что «хотел бы предложить кое-какие изменения в обращении генерала Эйзенхауэра». Поскольку время внести изменения, вероятно, имелось, Эйзенхауэр согласился их обдумать.

Уже по возвращении в Лондон де Голль узнал, что предложенные им изменения не успеют попасть в окончательный текст: их требовалось согласовать с Комитетом начальников штабов США. Тогда де Голль отказался обратиться к французскому народу по радио – после Эйзенхауэра и руководителей Бельгии и других оккупированных стран. Кроме того, де Голль заявил, что прикажет французским офицерам связи при американских и английских дивизиях не сопровождать эти соединения при высадке, потому что согласия по вопросу гражданской администрации достигнуто не было. Черчилль, которому об этом доложили во время заседания военного кабинета, впал в дикую ярость.

Для того чтобы выправить сложившееся положение, Иден и представитель де Голля Пьер Вьено всю ночь осуществляли «челночную дипломатию», по очереди посещая каждого из двух обиженных. В беседах с Вьено де Голль бушевал и называл Черчилля гангстером. Потом Вьено шел к Черчиллю, и тот обвинял де Голля в «измене, совершенной в разгар боя». Премьер хотел отправить генерала обратно в Алжир – «в наручниках, если потребуется».

При всех этих драмах, главное событие того вечера – в воскресенье 4 июня – происходило в библиотеке Саутвик-Хауса. В течение второй половины дня Стэг и его коллеги убедились в том, что надвигающийся из Атлантики антициклон четче сформировался, но продвижение его замедлилось. Это означало, что в непогоде появится просвет, достаточный по времени для высадки десанта. Совещание началось в 21:30, и сразу же пригласили Стэга. Мало кто из присутствующих испытывал оптимизм. Ветер хлестал по окнам струями дождя, и нетрудно было представить себе, каково приходится солдатам на десантных кораблях, которые стояли на якорях у берега.

– Джентльмены, – начал Стэг, – с тех пор как я вчера вечером ознакомил вас с прогнозом погоды, над Северной Атлантикой неожиданно произошли быстрые перемены. В понедельник, начиная со второй половины дня, ожидается кратковременное улучшение погоды. – Далее суть доклада сводилась к тому, что погода не будет идеальной, но позволит осуществить операцию. Ему задали вопросы о деталях, и началось серьезное обсуждение.

– Одно должно быть всем совершенно ясно, – вступил адмирал Рамсей. – Если «Оверлорд» начинается во вторник, то уже в ближайшие полчаса я должен дать предварительное оповещение своим службам и кораблям. Но если корабли снова выйдут в море, а затем их придется отозвать, то уж в среду и речи не будет о том, чтобы повторить все сначала.

Ли-Мэллори еще раз высказал свою озабоченность: будет ли видимость достаточной для бомбометания, – но Эйзенхауэр ждал, что скажет Монтгомери, одетый в свою неуставную форму: светло-коричневый джемпер и мешковатые вельветовые брюки.

– Вы видите какие-нибудь препятствия к тому, чтобы провести операцию во вторник?

– Ни малейших, – энергично отвечал Монтгомери в своей характерной манере, в нос. – Я бы сказал: «Вперед!»

В коридоре поджидали штабные офицеры с кипами приказов, которые надлежало подписать командующим. Приказы заготовили в двух вариантах – на случай того или иного решения.

Ранним утром 5 июня, в понедельник, поступили свежие данные, подтверждающие кратковременное улучшение погоды. На утреннем совещании Стэг смог уже куда увереннее обращаться к своим грозным слушателям. Напряжение спало, а «верховного командующего и его ближайших помощников словно подменили», – записал он позднее. Эйзенхауэр снова улыбался. Обсудили еще уйму деталей, но всем не терпелось заняться делом, и библиотека быстро опустела. А сделать предстояло немало, чтобы 5000 кораблей десятка разных стран смогли снова выйти в море и лечь на заранее рассчитанный курс. Впереди десантных кораблей предстояло идти целой флотилии минных тральщиков, которые должны расчистить достаточно широкие проходы до самого берега. Адмирал Рамсей особенно тревожился о судьбе экипажей этих уязвимых судов – потери в людях ожидались большие.

Когда самое главное решение было принято, Эйзенхауэр отправился на Южный парадный причал – посмотреть, как проходит погрузка последних частей десанта. «Его всегда очень ободряют разговоры с солдатами», – записал в дневнике адъютант командующего Гарри Бутчер. На ланч они вернулись в автофургон в Саутвикском парке, потом поиграли в «лису и собак»[31] и в шашки. Бутчер уже сделал все необходимые приготовления к тому, чтобы вечером верховный командующий в сопровождении журналистов мог посетить аэродром Гринем-Коммон, где находилась американская 101-я воздушно-десантная дивизия. Ей предстояло в 23:00 вылететь на задание, которое – по предсказанию Ли-Мэллори – должно было закончиться полной катастрофой.

В отличие от пехотинцев и солдат других родов войск, которых держали в огороженных колючей проволокой «сосисках», парашютистов сразу доставляли на аэродромы, с которых они должны были вылетать. 82-ю воздушно-десантную дивизию разместили в районе Ноттингема, а 101-я была рассредоточена по авиабазам «ближних графств»[32] к западу от Лондона. В течение пяти дней они жили в ангарах, где длинные ряды подвесных коек отделялись друг от друга узкими проходами. Там солдаты снова и снова разбирали и смазывали оружие, натачивали штыки. Кое-кто приобрел в Лондоне кинжалы, а несколько человек запаслись бритвами, которыми удобно перерезать горло. Они были обучены бесшумно убивать противника, перерезая ему яремную вену и гортань. Парашютисты проходили не только суровую физическую подготовку; чтобы закалить психологически, их заставляли подолгу ползти по разбросанным свиным внутренностям и лужам крови.

Чтобы скоротать время ожидания, растянувшееся из-за переноса сроков начала операции, офицеры снабдили солдат граммофонами и пластинками с недавно записанными песенками в исполнении Эллы Фицджеральд, оркестра Гленна Миллера и других популярных артистов. Поставили проекторы и крутили фильмы, особенно комедии с участием Боба Хоупа. Прежде многие парашютисты часто слушали Берлинское радио, которое транслировало красивую музыку вперемежку с самой злобной пропагандой в программе «Дом, милый дом», который вела «фашистка Салли»[33]. Незадолго до дня «Д» она не раз говорила солдатам, что немцы их уже ждут, но американцы в большинстве считали это шуткой.

На базах стояли киоски Красного Креста, где продавались кофе и пончики, а продавщицы – молодые американки-добровольцы – нередко дарили солдатам сигареты из своего пайка. На обед подавали свиные отбивные, чипсы и мороженое, и появление этих деликатесов неизбежно вызывало мрачные шутки о том, что солдат откармливают на убой. 82-я дивизия за время пребывания близ Ноттингема пристрастилась к рыбе с жареной картошкой; обзавелись солдаты и широким кругом знакомств среди местных жителей. Американцы и здесь были тронуты до глубины души, когда колонны грузовиков повезли их на аэродромы, а жители высыпали на улицы и махали руками, желая воинам доброго пути и удач; многие искренне плакали.

Очень многие американцы, желая отвлечься в мыслях от того, что их ожидало, окунулись в азартные игры – сперва на выданные им сомнительные оккупационные дензнаки, а потом и на свои сбережения в долларах и фунтах. Метали кости, играли в «очко». Один солдат выиграл 2500 долларов – немалую по тем временам сумму, – но умышленно продолжал играть, пока не спустил весь выигрыш до копейки. У него было такое чувство, что стоит ему уйти с выигрышем в кармане, и судьба осудит его на смерть в бою.

Десантники придирчиво проверили сначала основные, потом запасные парашюты – все должно быть в абсолютном порядке. Некоторые писали прощальные письма родным и своим девушкам – на случай, если все-таки придется погибнуть. Иногда доставали из бумажников драгоценные фото и приклеивали на внутреннюю сторону касок. Все личные документы, письма, вещи с «гражданки» отбирались и хранились до возвращения владельцев. В углу ангара капелланы проводили службы, католики исповедовались в грехах.

В такое время, когда каждый думал о своем, резким диссонансом звучали бодрые речи некоторых полковых командиров. Полковник Джонсон по прозвищу Джамп (Попрыгунчик), командир 501-го парашютного полка, въехал в ангар на джипе и перепрыгнул с него на гимнастический помост – прозвище он потому и заработал, что обожал прыгать со всего, что движется, а еще лучше – летает. На поясе у него и слева, и справа были револьверы с украшенными перламутровыми накладками рукоятями. Две тысячи солдат полка столпились вокруг командира. «Атмосфера царила приподнятая, – вспоминал потом один парашютист. – Все ощущали боевой азарт». Джонсон произнес короткую речь, поднимая боевой дух солдат, потом резко нагнулся, выхватил из-за голенища кинжал и грозно потряс им над головой.

– Прежде чем рассветет, – заорал он, – я желаю вонзить этот нож в сердце самого жестокого, самого грязного и отвратительного фашиста во всей Европе!

Оглушающий боевой вопль потряс стены ангара; в едином порыве взметнулись в воздух кинжалы.

Генерал Максуэлл Тейлор предупредил бойцов своей 101-й дивизии, что в ночном бою трудно ориентироваться, трудно отличить своих от противника. А потому в темноте следует действовать только ножами и гранатами, огнестрельное же оружие использовать, только когда рассветет. Один из солдат вспоминал: «Еще он говорил, что, если брать пленных, те помешают нам выполнить свою задачу. От пленных нужно было избавляться – на наше собственное усмотрение».

Самым сдержанным, вероятно, было обращение бригадного генерала 82-й дивизии Гэвина по прозвищу Тощий Джим.

– Солдаты, – сказал он, – то, через что вам предстоит пройти в ближайшие дни, вы не захотите променять и на миллион долларов, но пройти через все это снова вы захотите нескоро. Для большинства из вас это будет первое сражение в жизни. Не забывайте, что вы должны убивать, иначе убьют вас самих.

Вне всяких сомнений, слова Гэвина произвели большое впечатление. Один из слушателей говорил, что после его спокойной речи «мы все были готовы идти за ним в самое пекло».

А другой командир в своем выступлении предпочел шоковую тактику.

– Посмотрите на того, кто справа от вас, – обратился он к стоящим в строю солдатам, – теперь посмотрите на того, кто слева. Через неделю боев в Нормандии в живых останется только один из троих.

Не приходится сомневаться, что американские воздушные десантники в большинстве своем горели желанием идти в бой. Офицеры добивались дисциплины в подразделениях тем, что грозили нарушителям отстранить их от участия в высадке.

Накануне сражения принято было брить голову наголо, чтобы медикам легче было обрабатывать раны в голову, однако некоторые солдаты решили оставить волосы посередине, на манер могикан. Это – под влиянием голливудских гангстерских фильмов – породило у немцев представление, впоследствии охотно подхваченное пропагандистскими подразделениями вермахта, будто десантники набирались из американских тюрем строгого режима, а родились и выросли «на самом дне городских трущоб США» – u#belste[s] Untermenschentum amerikanischer Slums. К тому же многие солдаты зачернили себе лица сажей из очагов; некоторые пользовались для этого ваксой, а иные наносили еще и полосы белой краской – шло своеобразное соревнование: кто сделает себя страшнее.

На левом рукаве комбинезона у каждого была нашивка с эмблемой дивизии, на правом – американский флаг. Один солдат, которому добрая душа из Красного Креста дала два лишних блока сигарет «Пэлл-Мэлл», привязал по блоку к каждой ноге. Впрочем, такой способ очень скоро разочаровал тех, кого сбросили над озерами и болотами. Сапоги, пояса и ремни старались затянуть потуже – это были своего рода доспехи для защиты в предстоящем бою. Кроме того, парашютисты перегружали себя дополнительным боезапасом – страшнее всего было оказаться лицом к лицу с противником, когда закончатся патроны. Патронташи перекрещивались на груди, «как у Панчо Вильи»[34], подсумки набивались под завязку, обоймы с патронами укладывали и в ранцы вместе с чистым бельем. К покрытым маскировочной сеткой каскам крепились (и дополнительно были привязаны на спине) походные аптечки, в которых имелось по 8 таблеток сульфаниламидных препаратов и по два шприц-тюбика морфия: «один – от боли, два – для перехода в вечность».

Разбухли ранцы, оттопыривались карманы: там было не только по 150 патронов калибра 0,30 дюйма (7,62 мм), но и плитки витаминизированного шоколада из сухого пайка (по консистенции они напоминали не до конца затвердевший цемент), английские гранаты «гэммон» – в каждой почти полкилограмма пластиковой взрывчатки в оболочке, похожей на хлопчатобумажный носок. Такие бомбочки с успехом поражали даже бронетехнику (солдаты прозвали их «ручной артиллерией»), но их популярность объяснялась и другими причинами: малого количества быстро сгорающей взрывчатки хватало, чтобы вскипятить кофе или разогреть банку тушенки из НЗ. При этом со дна окопа не поднималось ни струйки дыма.

Опознавательные жетоны с личными номерами связывали вместе, чтобы не звенели, а сигареты и зажигалки, как и прочие нужные вещи: бритвенные принадлежности, мыло, таблетки для обеззараживания воды, двадцать четыре листа туалетной бумаги и англо-французский разговорник, – складывали в вещмешок, который вешали на шею. Рядом вешали комплект для отхода, куда входили напечатанная на шелке карта местности, пила-ножовка, компас и деньги. Изобилие всего этого снаряжения поражало сельских мальчишек-бедняков, которые привыкли и изготавливать, и ремонтировать все, что можно, прямо у себя дома.

Помимо всей перечисленной выше мелочи, каждый брал с собой саперную лопатку и личное оружие – обычно карабин без обоймы. Его вкладывали в мешок, называемый «футляром для скрипки», и привязывали ремнями к груди. У иных были автоматы Томпсона. Ручные противотанковые гранатометы упаковывали разобранными на две составные части. Вместе с запасом противотанковых гранат их клали в ножные мешки, которые будут болтаться во время десантирования. Один такой мешок нередко весил 35–36 килограммов.

У парашютистов были свои приметы и предрассудки. Немало солдат предвидели свою гибель. Один солдат вспоминал позднее «лохматого парня», которого звали Джонни: «Он стоял среди нас и смотрел в пространство. Я подошел к нему и спросил: “В чем дело, Джонни?” – Мне этого не пережить”, – ответил он. Я попытался его успокоить: “Да ладно, ничего с тобой не случится”. И встряхнул его, потому что он был вроде как во сне. А вышло так, что в Нормандии он погиб одним из первых».

Когда Эйзенхауэр в сопровождении небольшой группы репортеров и фотокорреспондентов прибыл в Гринем-Коммон на своем штабном «кадиллаке», он сразу заговорил с солдатами 101-й дивизии генерала Максуэлла Тейлора, которые вот-вот должны были загружаться в самолеты. Должно быть, ему трудно было отделаться от мыслей о мрачном предупреждении Ли-Мэллори, который считал, что почти всех этих парней ждет верная смерть. И все же «домашняя манера и дружеский тон» Эйзенхауэра удивили даже его адъютанта. Один техасец предложил верховному командующему пойти после войны на работу ковбоем. Потом Эйзенхауэр спросил офицеров дивизии, есть ли у них кто-нибудь из Канзаса – он надеялся встретить кого-то из земляков, из своего родного города Абилина. К нему подтолкнули солдата по фамилии Ойлер.

– Как тебя зовут, солдат? – спросил верховный командующий.

Ойлер так растерялся, стоя навытяжку перед генералом, что однополчанам пришлось хором назвать его фамилию, чтобы освежить память товарища.

Эйзенхауэр спросил, откуда он родом.

– Из Веллингтона, штат Канзас, – отвечал Ойлер.

– А, это к югу от Уичиты. – Верховный командующий продолжил свои расспросы: где солдат учился, как ему служится, завел ли он в Англии девушку? Ойлер оттаял и ответил на все вопросы о боевой подготовке, о том, готовы ли к боям его товарищи по взводу. – Понимаешь, Ойлер, пять лет немцы лупили нас в хвост и в гриву, теперь пришла пора сквитаться. – Потом генерал спросил, страшно ли солдату, и Ойлер честно признался, что страшновато. – Ну, только дураку не страшно. Главное в том, чтобы все равно идти вперед. Стоит остановиться, задуматься, и ты потерял цель. Потерял сосредоточенность. Тебя убьют или ранят. А смысл, главный смысл – в том, чтобы идти вперед и вперед.

Как раз идти было в тот момент для парашютистов самым трудным делом. Они были нагружены сверх меры и могли только добрести, пошатываясь, до трапов, где выстроились в очередь. Подразделения наземного обслуживания самолетов С-47 «Скайтрейн» (англичане называли их «Дакотами») трудились в поте лица. Все участвующие во вторжении самолеты в последнюю минуту выкрасили в черно-белую полоску по фюзеляжу и плоскостям, чтобы было ясно видно с союзных кораблей далеко внизу. Некоторые парашютисты при виде такой раскраски рты раскрыли. «Мы чертовски удивились, когда увидели широкие полосы и на крыльях, и на фюзеляже. Нам подумалось, что для немецких зенитчиков будем все равно что утки на озере».

Но главной заботой, особенно в отношении воздушного десанта, была опасность, что их обстреляют свои. В июле 1943 г., во время вторжения на Сицилию, американские корабельные зенитчики открыли огонь и по американским же транспортным самолетам, и по тем, что вели за собой планеры с десантом. Пилоты ведущих самолетов, отчаянно пытаясь выйти из-под огня, спешно отцепили планеры, предоставив им падать прямо в море. В этой катастрофе было потеряно около полутора десятков планеров. На этот раз, чтобы избежать пролета над флотом вторжения, было решено, что обе воздушно-десантные дивизии будут доставлены к точке десантирования – полуострову Котантен – по широкой дуге к западу от кораблей и зайдут со стороны островов Джерси и Гернси.

На носу многих С-47 (парашютисты прозвали их «Альбатросами») красовались придуманные для них имена и эмблемы. На одном, например, был нарисован черт со сковородкой, а на ней сидела девица в купальнике. Под рисунком краской была выведена подпись: «Рай и подождать может». Другой самолет носил менее задорное имя: «Мисс Карета».

На то, чтобы закончить погрузку в самолеты, ушло сорок минут. Сгибающиеся под тяжестью парашютисты не могли подняться по трапу без посторонней помощи – совсем как рыцари в латах не могли сами сесть в седло. А едва погрузились, довольно многим срочно потребовалось снова выбраться наружу: от волнения почки работали усиленно. Пилоты транспортных эскадрилий все сильнее беспокоились о том, что самолеты перегружены. Каждый самолет нес по 16–18 солдат с полной выкладкой, и пилоты настояли на взвешивании. Результаты заставили их встревожиться еще сильнее.

Первым поднялся по трапу сержант и прошел в носовую часть самолета, последним вошел командир взвода – ему первому прыгать. Сержант же будет последним, когда вытолкнет всех остальных и убедится, что никто не притаился на месте. «Кто-то из солдат спросил: правда, что сержант получил приказ расстреливать любого, кто откажется прыгать? “Такой приказ я получил”. Ответ прозвучал так мягко, что все мгновенно притихли».

Во время погрузки 505-го полка 82-й воздушно-десантной дивизии всех потрясло неприятное происшествие. Внутри одного самолета взорвалась граната «гэммон». Несколько человек погибли, самолет загорелся. Уцелевших быстро пересадили в следующий самолет: в ту ночь ничто не должно было помешать вылету по утвержденному расписанию.

Рыча моторами, нагруженные до предела С-47 бесконечной лентой покатились по взлетно-посадочной полосе аэродрома в Гринем-Коммон. Генерал Эйзенхауэр, в глазах которого стояли слезы, отдавал честь вылетающим на боевое задание воинам 101-й дивизии.

Черчилль, решавший всю ночь возникшие осложнения с де Голлем, размышлял в то же время о могучем восточном союзнике. Он давно пытался уговорить Сталина начать наступление одновременно со вторжением в Нормандию. 14 апреля Черчилль передал ему: «Чтобы нам легче было планировать, прошу Вас сообщить, усилия какого масштаба Вы собираетесь предпринять на фронтах».

Год назад Сталин уже перестал верить в то, что его западные союзники когда-нибудь вообще начнут вторжение на севере Европы, то есть выполнят свое обещание, данное в 1942 г. и с тех пор неоднократно возобновляемое. Черчилль всегда предпочитал действовать «на периферии», в Средиземноморье, чтобы избежать новой кровавой бани во Франции, подобной той, что в свое время унесла жизни множества юношей его поколения. В итоге оказалось, что он был прав, оттягивая начало вторжения, хотя побуждали его к этому глубоко ошибочные соображения. Провести операцию такого масштаба раньше армии англичан и американцев были просто не готовы, не имея ни достаточных материальных ресурсов, ни подготовленного личного состава, а провал операции был чреват катастрофическими последствиями. Но никакие уговоры, никакие резоны не могли переубедить Сталина, который не переставал напоминать союзникам о тех обязательствах, которые они на себя взяли. «Нельзя забывать того, – писал он Черчиллю 24 июня 1943 г., – что речь идет о сохранении миллионов жизней в оккупированных районах Западной Европы и России и о сокращении колоссальных жертв советских армий, в сравнении с которыми жертвы англо-американских войск составляют небольшую величину»[35]. К тому моменту на фронтах погибло уже не менее 7 миллионов советских военнослужащих.

В ноябре, на Тегеранской конференции, Рузвельт, к большому огорчению Черчилля, за его спиной сообщил Сталину, что наряду с высадкой в Нормандии состоится и вторжение на юг Франции – операция «Энвил»[36]. Черчилль и Брук сопротивлялись исполнению этого плана с той минуты, когда американцы его придумали. Для проведения «Энвила» союзникам пришлось бы забрать все резервы и все накопленные ресурсы у своих армий в Италии, а это похоронило бы мечты Черчилля о продвижении на Балканы и в Австрию. Черчилль видел, к чему приведет решительное наступление Красной армии. Его пугала советская оккупация Центральной Европы. Рузвельт же, напротив, убедил себя в том, что если не враждовать со Сталиным, а быть с ним обходительным, то вполне возможно рассчитывать после войны на длительный и прочный мир. Основой поддержания мира будет служить задуманная им Организация Объединенных Наций. Президент видел, что Черчиллем руководят в первую очередь реакционные побуждения – и имперские, и геополитические. Рузвельт был уверен, что, когда Европа будет освобождена с помощью американцев, она должна будет сама разобраться в своих делах.

На Тегеранской конференции Сталин остался доволен самыми твердыми заверениями союзников в том, что вторжение через Ла-Манш произойдет ближайшей весной. Однако дремавшие в его душе подозрения пробудились снова, когда он узнал, что до сих пор не назначен верховный командующий. Эти сомнения не развеяло даже формальное назначение Эйзенхауэра. 22 февраля он получил донесение от Гусева, советского посла в Лондоне: «Мы слышали от многих, особенно от английских и американских журналистов, что согласованные в Тегеране сроки открытия второго фронта могут передвинуться с марта на апрель, а то и на май». Когда же Рузвельт наконец написал о том, что назначен день «Д», сталинский министр иностранных дел Вышинский[37] вызвал поверенного в делах США в Москве, чтобы выяснить: какое число обозначает буква «Д» в этом названии?

Накануне великого события Черчилль направил Сталину письмо, считая, что западные союзники вот-вот начнут понемногу выплачивать свой долг за жизни многих и многих советских людей: «Я только что возвратился после двухдневного пребывания в штабе генерала Эйзенхауэра, где наблюдал за войсками, погружающимися на суда… С большим сожалением генерал Эйзенхауэр был вынужден отложить операцию на одну ночь, но прогноз погоды претерпел весьма благоприятные изменения, и сегодня ночью мы выступаем».

Глава 3

Не спуская глаз с Ла-Манша

Пока вермахт ожидал вторжения, Гитлер оставался в Бергхофе – своей резиденции в Альпах, на склоне горы в Берхтесгадене. 3 июня, когда союзники уже грузили корабли, в этом роскошном дворце состоялась свадьба: Гретль, младшая сестра Евы Браун, выходила замуж за представителя Гиммлера при ставке Гитлера группенфюрера СС Фегеляйна. Гости были в вечерних костюмах или в парадных мундирах. Гитлер в своем кителе мышино-серого цвета был единственным исключением. Он вообще редко наряжался, даже по торжественным случаям. Взяв на себя роль посаженого отца, он не возражал против изобилия шампанского на столах и позволил гостям потанцевать под музыку эсэсовского оркестра. Ушел он со свадебного пира рано, давая возможность новобрачным веселиться всю ночь. Мартин Борман так набрался шнапса, что его пришлось отнести на руках в отведенный ему домик.

Гитлер чувствовал себя уверенно. Ему не терпелось, чтобы враг начал вторжение – и оно, был уверен фюрер, разобьется об Атлантический вал. Рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс даже намекал на то, что союзники не осмелятся пересечь Ла-Манш. В те дни его главный пропагандистский лозунг звучал так: «Считается, что они вот-вот придут. Что же они не идут?»

Гитлер сумел убедить себя в том, что крах вторжения приведет к выходу англичан и американцев из войны, и тогда он сможет сосредоточить все свои силы на Восточном фронте против Сталина. Его не очень заботили те потери, которые неизбежно понесут в крупном оборонительном сражении германские армии, дислоцированные во Франции. Он уже успел доказать, что не переживает о людских потерях, даже в собственной гвардейской части – 1-й дивизии СС «Адольф Гитлер». Он, правда, послал на Рождество подарки ее солдатам – плитки шоколада и бутылки шнапса, но не сигареты: курить вредно для здоровья. Гиммлеру пришлось самому добавить сигареты из запасов войск СС.

Атлантический вал, протянувшийся, как считалось, от берегов Норвегии до франко-испанской границы, был не столько реальностью, сколько блестящим пропагандистским приемом, рассчитанным на внутреннее потребление. Гитлер в очередной раз стал жертвой обмана, распространяемого службами его собственного режима. Он не желал слышать сравнения вала с французской линией Мажино 1940 г., как не желал прислушаться и к жалобам тех генералов, кто отвечал за оборону побережья. Между тем не хватало бетона для дотов и укрытий береговых батарей, поскольку сам Гитлер отдал предпочтение строительству мощных укрытий для подводных лодок. Кригсмарине уже проиграли битву за Атлантику, а он еще верил, что подлодки нового поколения сумеют парализовать морские сообщения союзников.

Генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт, главнокомандующий войсками на Западном фронте, называл Атлантический вал «дешевым блефом». Как и многие высшие офицеры, старик Рундштедт помнил высказывание Фридриха Великого: «Тот, кто старается защитить сразу все, не защитит ничего». Он считал, что вермахту нужно уйти из Италии, «с этого жуткого сапога», и держаться в Альпах. Не соглашался он и с тем, что так много войск по-прежнему находилось в Норвегии, удержать которую «мог и один флот»[38].

Почти все немецкие высшие офицеры в частных беседах ворчали, что Гитлер бредит «крепостями». Морские порты: Дюнкерк, Кале, Булонь, Гавр и Шербур на берегах Ла-Манша; Брест, Ла-Рошель и Бордо на Атлантическом побережье, – все они именовались крепостями (Festung), и их надлежало удерживать до последнего человека. Гитлер к тому же не стал даже рассматривать вопрос об отводе усиленной дивизии с Нормандских островов[39] на побережье. Об англичанах он судил по себе и не сомневался, что они непременно захотят отвоевать тот единственный клочок своей территории, который удалось захватить немцам.

Гитлер свято верил, что его приказы «удерживать крепости» и на востоке, и на западе – единственный способ сдержать натиск противника и удержать своих собственных генералов от соблазна отступления. На деле же это значило, что гарнизоны таких крепостей – а на севере Франции они составляли 120 000 человек – позднее не удастся использовать для обороны самой Германии. Эта политика фюрера в корне противоречила всем привычным постулатам германского Генштаба, которые требовали гибкости и подвижности. А когда Рундштедт заметил, что все эти оборонительные сооружения с пушками в бункерах, обращенных к морю, весьма уязвимы для атаки со стороны суши, его слова «не встретили благоприятной реакции».

И все же многие опытные боевые офицеры, далеко не только фанатики-эсэсовцы, смотрели на близящиеся сражения с немалой долей уверенности в своих силах. «В отражении атаки на Дьеп мы видели доказательство того, что сумеем отразить любое вторжение», – сказал впоследствии на допросе в американском плену генерал-лейтенант Фриц Байерляйн. «Лик войны решительно изменился, – писал один немецкий лейтенант всего за пять дней до начала вторжения. – Она больше не похожа на кино, где лучше всего видно из последних рядов. Мы по-прежнему стоим на месте и ждем, когда же они появятся. Но я побаиваюсь, что они могут так и не высадиться, а просто попытаются прикончить нас с воздуха». Через два дня после начала вторжения он погиб под бомбами союзников.

Главный вопрос, понятно, состоял в том, где именно высадятся англо-американцы. Офицеры отдела чрезвычайных ситуаций рассматривали возможность высадки противника в Норвегии и Дании или даже в Испании и Португалии. Штабные офицеры ОКВ (Oberkommando der Wehrmacht, Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии) тщательно изучали возможности нанесения противником удара на Средиземноморском побережье Франции и в Бискайском заливе, особенно в районах Бретани и Бордо. Наиболее же вероятными представлялись районы, находящиеся в пределах досягаемости авиации союзников с баз в Южной и Восточной Англии, а это могло быть любое место на берегах Ла-Манша – от Голландии до оконечности полуострова Котантен у Шербура.

Задачу укрепления обороны берегов Ла-Манша Гитлер возложил на генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, командующего группой армий «Б». Роммель, прежде безоговорочно преданный фюреру, теперь отдалился от него, убедившись в явном превосходстве авиации союзников во время боев в Северной Африке. Энергичный командир-танкист, которого превратили в национального героя, стал иронически называть речи Гитлера, старавшегося ободрить своих приунывших генералов, «солнечными ваннами». Тем не менее Роммель изо всех сил старался укрепить оборону побережья.

Самым очевидным объектом удара был Па-де-Кале. Он предоставлял союзникам кратчайший морской путь, возможность непрерывной поддержки с воздуха и прямую дорогу для наступления в направлении границы Германии, до которой оттуда было всего 800 км. В случае успеха такое вторжение позволило бы отсечь находящиеся дальше к западу немецкие войска и захватить почти готовые площадки для запуска самолетов-снарядов «Фау-1». Исходя из этих соображений, основные укрепления Атлантического вала сосредоточили между Дюнкерком и устьем реки Соммы. Обороняла этот участок 15-я армия.

Другим вероятным районом высадки были расположенные западнее пляжи Нормандии. Гитлер начал подозревать, что именно там союзники и высадятся, однако на всякий случай предсказал возможность удара в обоих районах – чтобы потом упирать на свою правоту. Командование кригсмарине легкомысленно отвергло берега Нормандии, полагая, что высадка там возможна только в часы прилива. За этот участок – от Сены до Бретани – отвечала немецкая 7-я армия.

Свой штаб Роммель решил разместить в замке Рош-Гюйон, на берегу Сены, которая изгибалась здесь большой дугой и служила разграничительной линией между двумя армиями. Замок, позади которого находились меловые холмы, а на горе повыше стояли полуразрушенные стены старинной норманнской крепости, смотрел на величественную реку, от которой его отделяли расположенные террасами сады. Портал в стиле Ренессанса, окруженный средневековыми стенами, прекрасно подходил для родового гнезда семейства Ларошфуко.

С разрешения Роммеля нынешний герцог и его близкие по-прежнему занимали свои комнаты на верхнем этаже огромного здания. Сам Роммель почти не пользовался парадными залами, кроме большой гостиной, украшенной великолепными гобеленами. Там он работал, поглядывая на росшие под окном кусты роз, которым еще не пришло время распуститься. Стол, за которым работал фельдмаршал, был тот самый, за которым в 1685 г. был подписан указ об отмене Нантского эдикта[40], после чего гугенотам – предкам многих офицеров вермахта – пришлось искать счастья в Пруссии.

Днем Роммеля редко можно было застать в замке. Обычно он вставал в пять утра, завтракал со своим начальником штаба генерал-лейтенантом Гансом Шпейделем, а затем сразу же выезжал на своем «хорьхе» инспектировать войска. Сопровождали его два офицера, не больше. По возвращении фельдмаршала вечером проводились штабные совещания, потом следовал скромный обед с ближайшими подчиненными – чаще всего только со Шпейделем и контр-адмиралом Фридрихом Руге, старым другом Роммеля и его советником по военно-морским вопросам. После обеда они обычно продолжали обсуждать дела на прогулке, под громадными раскидистыми кедрами. Им было о чем поговорить наедине.

Роммеля раздражал отказ Гитлера объединить люфтваффе и кригсмарине под единым командованием с сухопутными войсками в целях организации обороны Франции. Гитлер прислушивался к Герингу и адмиралу Деницу[41] и инстинктивно стремился сохранить соперничество между видами вооруженных сил, сосредоточивая тем самым власть на самом верху, в своих руках. Шпейдель утверждал, что входящие в империю Геринга наземные части и подразделения связи люфтваффе на Западном фронте насчитывают примерно 350 000 человек личного состава. Положение усугублялось тем, что рейхсмаршал отказался предоставить свои зенитные средства для прикрытия сухопутных войск, а его самолеты не были способны защитить армию от вражеских ударов с воздуха.

Когда же Роммель жаловался, что от люфтваффе нет никакого проку, ставка фюрера рисовала ему радужные перспективы: скоро появится тысяча новых реактивных истребителей и бессчетные ракеты, которые поставят Англию на колени. Роммель ни на минуту не верил в эти обещания, но его еще и угнетало сознание собственной беспомощности в оперативных вопросах. После Сталинградской битвы фюрер уже не позволял прибегать к гибкой оборонительной тактике – приказано было удерживать каждую пядь земли.

Шпейдель, входивший в военную оппозицию Гитлеру, отмечал, что Роммель с горечью цитировал слова фюрера из книги «Майн кампф», написанной во времена Веймарской республики: «Когда правительство ведет нацию к позорному поражению, восстание против него становится не просто правом, но и долгом каждого». Однако Роммель – в отличие от Шпейделя и других военных заговорщиков, которых увлекал за собой полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, – не верил в то, что покушение на фюрера спасет Германию.

С другой стороны, старик Рундштедт, который среди своих не называл Гитлера иначе как «богемским ефрейтором»[42], сам никогда и не подумал бы бунтовать. Если бы другие отстранили от власти нацистскую «коричневую банду», он не встал бы им поперек дороги, но участвовать в этом самому – ни в коем случае! Источник его нерешительности лежал еще глубже: он в свое время принимал от Гитлера щедрые наградные и теперь считал свою репутацию сильно подмоченной. Но даже Шпейдель был не в силах оценить, до какой низости сможет дойти Рундштедт, когда попытка мятежа против Гитлера потерпит полный крах.

Для армии и всей нации Рундштедт превратился почти в такого же кумира, каким после Первой мировой войны стал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург. Англичане смотрели на этого «последнего пруссака» как на обычного реакционера-гвардейца, и только, не сознавая, что он разделял многие человеконенавистнические предрассудки нацистов. На Восточном фронте Рундштедт ни разу не возражал против массового уничтожения евреев айнзацгруппами СС[43]. Кроме того, он не раз подчеркивал выгоду использования во Франции рабского труда русских. «Если русский не делает того, что ему велено, – говаривал фельдмаршал, – его можно просто пристрелить».

Разочарование Рундштедта в стратегии Гитлера, ведшего страну к катастрофе, повлекло за собой цинизм в высказываниях и апатию в деятельности. Он мало интересовался теорией применения бронетанковых войск и стоял «выше» яростных споров о том, как лучше всего отразить вторжение англо-американцев. Вели эти споры, главным образом, с одной стороны, Роммель – сторонник обороны на передовых рубежах, чтобы сокрушить противника сразу же после высадки, с другой – его оппоненты: генерал-инспектор бронетанковых войск генерал-полковник Гейнц Гудериан и генерал танковых войск[44] барон Лео Гейр фон Швеппенбург. Они выступали за тактику мощного танкового контрудара.

Гейр фон Швеппенбург, бывший германский военный атташе в Лондоне, немного похожий лицом и фигурой на Фридриха Великого, был гораздо образованнее и утонченнее большинства своих современников, однако он подчеркивал свое умственное превосходство и этим нажил себе немало врагов, особенно в ставке фюрера и верхушке СС, которая сомневалась в его политической преданности режиму. Занимая пост командующего танковой армейской группой «Запад», он вместе с Гудерианом считал, что мощный танковый кулак необходимо сосредоточить в лесах к северу от Парижа, чтобы одним ударом сбросить противника обратно в море.

Роммель, который отличился с самого начала как бесстрашный командир танковых соединений, теперь был научен горьким опытом сражений в Северной Африке. К тому же он учитывал полнейшее превосходство англо-американцев в воздухе над северо-западной Европой и поэтому считал, что танковым дивизиям, оттянутым с фронта для контрудара, просто не дадут вовремя дойти до района боевых действий и нанести этот удар. Не приходится удивляться тому, что в результате разногласий, постоянного вмешательства Гитлера и запутанной системы командования был достигнут компромисс в худшем варианте: ни Гейр, ни Роммель не получили права командовать всеми танковыми дивизиями, их можно было применить лишь по личному распоряжению фюрера.

Все более утверждаясь в мысли о том, что союзники могут высадиться в Нормандии, Роммель чаще и чаще инспектировал береговую оборону этого участка. Думалось ему о том, что бухта с длинной, изгибающейся дугой береговой линией (тот самый участок, которому союзники дали кодовое наименование «Омаха») очень похож на залив Салерно, где англо-американцы высадились на землю Италии. Роммель действовал неутомимо, поскольку не сомневался, что исход сражения определится в первые же два дня боев. В бетонных укрытиях разместили башни, снятые с трофейных французских танков, захваченных в 1940 г. Эти доты стали называть «тобруками» – по имени городка в Северной Африке, где произошла знаменитая битва. Согнали подневольных рабочих-французов и пленных итальянцев и заставили воздвигать высокие столбы, призванные помешать приземлению планеров на тех площадках, которые немецкими офицерами-десантниками были признаны наиболее вероятными точками высадки. Леса этих столбов прозвали «спаржей Роммеля».

Энергия, которую развил командующий группой армий, смущала многих командиров частей: чем больше времени уходило на оборонительные сооружения, тем меньше его оставалось для боевой подготовки личного состава. Остро ощущалась нехватка боеприпасов для учебных стрельб – возможно, этим отчасти объясняется плохая в целом стрельба большинства немецких частей. Роммель настоял также на резком увеличении количества минных заграждений. Позднее пленные говорили одному английскому офицеру, что многие офицеры ограничились созданием ложных минных полей – лишь бы успокоить своего требовательного командующего. Предполагалось, что он не станет самолично соваться на каждое поле, чтобы удостовериться, настоящее оно или нет.

Теоретически под командованием Рундштедта находилось полтора миллиона солдат и офицеров вермахта, хотя люфтваффе и кригсмарине ему не подчинялись. Армейские части общей численностью в 850 000 человек имели разную степень боеготовности. Из тридцати шести пехотных дивизий чуть меньше половины имели транспортные средства и артиллерийские тягачи. Остальные были предназначены исключительно для обороны побережья. В состав некоторых даже входили «инвалидные батальоны», солдаты которых страдали язвой желудка, пережили ранения в живот или плохо слышали – последнее трудно себе представить: как же они могли расслышать подаваемые в бою команды?

Многие немецкие солдаты других расквартированных во Франции дивизий были или слишком пожилыми, или, наоборот, слишком юными. Писатель Генрих Бёлль, служивший тогда в 348-й пехотной дивизии в звании обер-ефрейтора, записал: «Как печально смотреть на этих детей, одетых в серую форму!» Пехота выглядела неважно: лучших новобранцев направляли в эсэсовские части, воздушно-десантные дивизии люфтваффе или же в танковые корпуса. «В пехотные дивизии не присылали полноценного пополнения, – сказал об этом генерал Байерляйн. – Это была одна из главных причин того, что приходилось слишком подолгу держать на передовой танковые части».

Немалое число солдат на западе составляли призывники из Эльзаса, Лотарингии, а также те, кого именовали «фольксдойче». Таковыми считались лица немецкого происхождения, родившиеся в Центральной Европе – от Балтики до Черного моря, хотя не все они говорили по-немецки, а кое-кто этого языка даже не понимал. Насильно мобилизовали в армию даже поляков.

Почти пятая часть личного состава 7-й армии – это урожденные поляки или «восточные войска» (Osttruppen), набранные из советских военнопленных. Многие из последних добровольно пошли на службу к немцам только ради того, чтобы не умереть от голода и болезней в лагерях для военнопленных. Попытка использовать их на Восточном фронте не увенчалась особым успехом, поэтому фашисты постепенно отвели их оттуда и включили в состав РОА (Русской освободительной армии) генерала Андрея Власова. Львиную долю РОА отправили во Францию. Они были разбиты на батальоны, но отношение немцев к славянским «недочеловекам» (Untermenschen) не стало лучше. Как и на оккупированной территории СССР, их и здесь часто посылали воевать против партизан. Генерал-фельдмаршал фон Рундштедт согласился с мыслью о том, что их присутствие, а особенно склонность к грабежам «должны помочь французам представить себе, что будет, если во Францию придет Красная армия».

Немецкие офицеры и унтер-офицеры, которые командовали подразделениями РОА, весьма опасались получить от своих подчиненных пулю в спину, как только начнутся серьезные бои. Некоторые солдаты из этих «восточных войск» перешли на сторону французских партизан, многие другие при первой возможности сдались союзникам, хотя вторичная перебежка не спасла их в конце войны от возмездия Сталина. Во всяком случае, все попытки немцев подкрепить моральный дух РОА разжиганием ненависти к западным союзникам – «американским и английским плутократам» – с треском провалились. Всего два-три подразделения, в их числе «Восточный батальон Губер», будут по-настоящему драться против англо-американцев.