Помоги проекту - поделись книгой:
Шторм существенно замедлил прибытие подкреплений, эвакуацию в Англию раненых, а также вынудил отменить все полеты авиации. В отсутствие англо-американских истребителей-бомбардировщиков немцы сумели быстро перебросить на фронт в Нормандии свежие подкрепления. Дивизии же союзников, уже готовые отплыть во Францию, задержались на неделю, а то и больше. Раньше всего почувствовалась нехватка боеприпасов, особенно артиллерийских. Перед генералом О. Брэдли стоял трудный выбор, но он приказал все же снабжать в первую очередь войска Коллинза, наступавшие на Шербур. Двум другим корпусам армии: 5-му корпусу Героу на юго-востоке и 8-му Мидлтона на южной окраине полуострова – направляли минимальное количество снарядов, хотя это, как понимал Брэдли, позволит немцам подготовить оборонительные позиции к югу от болот Дува.
Коллинз, несмотря на бушевавший вовсю шторм, торопил свои три дивизии, которые окружали крайний выступ Котантена. Генерал фон Шлибен, понимая, что на открытой местности его разрозненным силам не удастся сдержать американцев, начал стягивать их к укреплениям вокруг Шербура. Он влил в свою дивизию множество подразделений, в том числе грузинский батальон и конный казачий полк из пяти эскадронов. Казачий полковник, напившись, признался, что ему «охота маленько пограбить». «Для них война была развлечением, игрой», – насмешливо заметил один полковник-немец.
Сопротивление немцев наступающим на Шербур американцам носило характер изолированных действий мелких групп, но все же и это стало серьезным испытанием для шедшей в центре 79-й дивизии, только что прибывшей на фронт. «Солдаты очень утомились, – писал один командир взвода, – и чем сильнее они уставали, тем больше их тянуло сбиться в кучу». В первые дни наступления это неумение соблюдать положенную дистанцию привело ко многим напрасным потерям. Иногда попадались отставшие от своих частей солдаты, которые утверждали, будто вся рота была уничтожена – такие россказни ни разу не подтвердились. Солдаты просто терялись в непривычной обстановке, когда сражаться приходилось среди зарослей. Взводные командиры остро чувствовали грозящую со всех сторон опасность, когда пытались отыскать своих пропавших солдат или целые отделения. В 8 км восточнее Шербура 79-я дивизия напоролась на передовые немецкие позиции с дзотами и пулеметными гнездами. «Рота К [314-го пехотного полка] потеряла почти полностью один взвод вследствие неподготовленности и отчасти – возникшей среди солдат панике. Солдаты сбились в кучу и превратились в удобную мишень для вражеских пулеметчиков». Вскоре выяснилось, что, если обойти дзот и выстрелить по нему с тыла из гранатомета, его защитники сразу сдаются.
Ближе к полудню 22 июня американцы осуществили мощный воздушный налет на Шербур. Зазвенели сигналы боевой тревоги на позициях зенитчиков, а зенитчиками были немецкие подростки из Имперской трудовой службы, привлеченные на строительство военных объектов и не являвшиеся настоящими солдатами. К пушкам и пулеметам они подбежали тогда, когда над головами уже появилась первая волна истребителей-бомбардировщиков. «Мы палили как сумасшедшие», – вспоминал позднее один из этих ребят. Потом со стороны Ла-Манша послышался низкий гул, и появились, сверкая на солнце, армады американских тяжелых бомбардировщиков. «Разверзся настоящий ад: всё вокруг гудит, дрожит, сотрясается, рушится. Потом стало тихо. Небо посерело от пыли, пепла и дыма. Звенящая тишина словно придавила позиции нашей батареи». Было несколько прямых попаданий. Тела убитых ребят позднее увезли на грузовиках.
По мере приближения к Шербуру американцы встречали все больше дзотов, огневых точек и крупных укреплений противника, причем каждый узел сопротивления приходилось брать или уничтожать по отдельности. 315-й пехотный полк полковника Бернарда Макмейхона натолкнулся на казавшийся очень мощным опорный пункт близ Лез-Энгуф, гарнизон которого состоял из нескольких сотен немцев. Перебежчик-поляк подвел проводившего рекогносцировку Макмейхона и сопровождавших его офицеров совсем близко к немецким позициям. Они разглядели, что орудия противника, похоже, уничтожены – то ли налетом авиации, то ли самими немцами. Полковник приказал подогнать только что полученный грузовик с громкоговорителем, выдвинул вперед несколько пушек и объявил через громкоговоритель по-немецки, что сейчас начнет атаку вся дивизия. Он дал немцам десять минут на то, чтобы сдаться, а «по истечении этого времени все военнослужащие гарнизона, отказавшиеся сдаться, будут уничтожены артогнем». Он несколько раз повторил это обращение, «чувствуя себя очень глупо, потому что все призывы ни к чему вроде бы не привели». Вдруг послышались громкие крики: «Идут! Идут!» Показалось много немецких солдат, они шли к американцам – одни с белыми флагами, другие просто с поднятыми руками. Но это был далеко не весь гарнизон.
Затем появились пять немецких офицеров, посланных на переговоры командованием. Они попросили Макмейхона приказать своим артиллеристам выстрелить по немецким позициям одним зажигательным снарядом, чтобы их командир мог считать, что «выполнил свой долг перед фюрером и может сдаться». Полковнику пришлось признаться, что зажигательных снарядов у него нет. Достаточно ли «для немецкой воинской чести», если американцы выпустят пять зажигательных гранат? После подробного обсуждения этого контрпредложения старший из немцев согласился с такой формой «салюта». Но у артиллеристов удалось отыскать всего четыре зажигательные гранаты. После дальнейших препирательств эти четыре гранаты выпустили по ближайшему полю. Немецкие офицеры придирчиво изучили результаты стрельбы, согласились с тем, что гранаты были начинены фосфором, и возвратились к себе, чтобы доложить командиру: он может сдаваться вместе с оставшимися офицерами и солдатами, а также с приданным им полевым госпиталем.
Когда пленных подсчитали, выяснилось, что их две тысячи. Позднее, когда Макмейхон вместе с командиром дивизии осматривал немецкий полевой госпиталь, начальник госпиталя попросил оставить медикам восемь винтовок – иначе немцы откажутся продолжать работу, если только американцы не возьмут под стражу русских и польских «добровольцев». Командир американской дивизии возразил, что русские и поляки теперь находятся под его защитой, а немцы вполне могут справиться в госпитале и сами.
Самым сильным узлом обороны Шербура были его береговые батареи. Тяжелые бомбардировщики не сумели повредить их железобетонные укрытия, и Брэдли обратился к адмиралу Керку с просьбой помочь скорейшему взятию города. Адмирал считал, что Брэдли слишком привык полагаться на поддержку корабельной артиллерии, но просьбу удовлетворил. К Шербуру отправилась эскадра в составе линкоров «Невада», «Техас» и «Уорспайт», английского монитора «Нельсон» и нескольких крейсеров. Многим казалось, что эта операция станет приятной прогулкой. «В 08:30 мы прибыли в намеченный район, – писал офицер наблюдения за воздухом на американском крейсере «Куинси». – Ярко сияло солнце, небо чистое, с редкими крапинками кучевых облаков. Свежий воздух был похож на охлажденное вино». Контр-адмирал Карлтон Ф. Брайант, находившийся на борту линкора «Техас», вспоминал: «Стоял прекрасный солнечный воскресный день, на воде была легкая рябь, пускавшая солнечные зайчики, а мы вслед за минными тральщиками шли к Шербуру, убаюканные ложным чувством полной безопасности». Корабли заняли позиции для стрельбы около 13:00.
Неожиданно открыла огонь не замеченная ими береговая батарея. Снаряд врезался в боевую рубку флагманского линкора, серьезно повредил капитанский мостик. «Мы сразу открыли ответный огонь, – пишет офицер английского монитора «Нельсон». – Над головой ревели снаряды береговых батарей, и нас чуть не накрыло первым же залпом». Едва избежала попаданий и «Невада», а английский крейсер «Глазго» и несколько других кораблей, как и «Техас», получили повреждения. Серьезных ранений никто не получил, однако контр-адмирал Брайант решил, что осторожность – высшее проявление доблести, и увел свой отряд кораблей под защитой дымовой завесы.
Пехотинцам на суше встречались немецкие укрепления, которые упрямо не спешили сдаваться. Не раз и не два немцы проявляли незаурядное мужество. Американцам боеприпасы под огнем доставляли бронированные бульдозеры. Саперы и пехотинцы забрасывали в вентиляционные отверстия дотов заряды взрывчатки. Немцы нет-нет и сдавались, когда удавалось запугать их проявлением подавляющего превосходства. Если верить одному из ряда вон выходящему донесению, рядовой 79-й дивизии Смит, «выпив для храбрости изрядное количество кальвадоса», в одиночку захватил опорный пункт противника.
Вооруженный только пистолетом калибра 11,43 мм и сопровождаемый вовсе безоружным дружком, тоже подвыпившим, Смит, «спотыкаясь, доковылял до входа в дот». Вместе с товарищем, увидев, что стальные двери открыты нараспашку, он вошел внутрь и застрелил немцев, стоявших у входа. Смит, «которому уже было море по колено», переходил из одного помещения в другое, «беспрерывно стреляя и издавая громкие крики. Как только он открывал очередную дверь, немцы, решив, что пришла вся американская армия, поднимали руки». Он согнал пленных вместе и вывел их из дота, а там передал товарищам из своего батальона. Потом вернулся в дот и обнаружил там еще одно помещение, где лежали немецкие раненые. «Заявив во всеуслышание, что хороший немец – мертвый немец, он успел сделать нескольких раненых хорошими немцами, прежде чем его удалось успокоить».
После падения главного узла сопротивления, форта Руль, генерал-лейтенант фон Шлибен пришел к выводу, что нет смысла затягивать агонию. Почти все его солдаты, среди которых было несколько тысяч раненых, были загнаны под землю в своих укреплениях. Когда американские саперы взорвали вентиляционные шахты в его собственном штабном бункере, генерал решил капитулировать. Кислорода оставалось так мало, что раненые уже еле дышали. Один из его подчиненных, подполковник Кайль, которого нацистская пропаганда превознесла за то, что он до 30 июня продержался на полуострове Жобур, впоследствии защищал Шлибена, «проявившего здравый смысл». Шлибен не хотел жертвовать своими людьми понапрасну, хотя в качестве начальника «крепости Шербур» и принес Гитлеру клятву драться до конца.
В 19:32 25 июня офицер его штаба передал по радио: «Началась последняя битва за Шербур. Генерал принимает личное участие в боях. Да здравствует фюрер, да здравствует Великая Германия!» Шлибен, узнав об этом, сильно смутился. На следующий день он сдался вместе с восемьюстами находившимися вместе с ним солдатами и офицерами. «Кое-кто из наших ребят, – писал офицер 4-й пехотной дивизии, – удивляется, почему это немцы сдались так быстро». Шлибен, проявлявший склонность к эпикурейству, не пришел в восторг от американских продуктовых пайков. Один из офицеров штаба Брэдли нашел весьма забавным то, что немецкому генералу скоро предстоит переправиться через Ла-Манш и «насладиться» английской кухней.
Шербур лежал в руинах, особенно его порт, который немецкие саперы разрушили до основания. Американские войска постепенно ликвидировали изолированные очаги сопротивления противника. Опять пошли весьма сомнительные слухи о француженках, которые якобы стреляли в американцев из винтовок. «Мы заметили нескольких снайперов-женщин, одетых в цивильное, – утверждал сержант 4-й пехотной дивизии. – А однажды мы захватили в плен двадцать немцев, и среди них одну женщину». Имели место и «акты возмездия», особенно после того как в американский госпиталь угодил снаряд. Говорят, что американцы убили пленных рабочих из организации Тодта, которые не являлись военнослужащими[178].
В больнице им. Л. Пастера обнаружилось более 600 раненых немцев. Надзор поручили капитану Келеру, батальонному врачу 22-го пехотного полка, бегло говорившему по-немецки. Он отлично наладил взаимодействие с немецким полковником и другими военными врачами-немцами, но его поразил высокий уровень смертности среди раненых, связанный с тем, что их предварительно не готовили к операциям. Неприятно удивило его и большое количество ампутаций, значительной части которых вполне можно было избежать. «Слишком заметна была характерная тевтонская тенденция – прибегать к хирургическому вмешательству, совершенно не задумываясь о последствиях, которые оно будет иметь для жизни пациента», – писал он.
Город в какой-то мере возвращался к нормальной жизни, и к общему ликованию по случаю победы присоединились саперы 101-й воздушно-десантной дивизии, присланные сюда, чтобы помочь в уничтожении опорных пунктов противника. «Там было здорово, – писал один сапер. – Открылись публичные дома, таверны, в них было полным-полно солдат военной полиции, офицеров военной администрации, рейнджеров, парашютистов, косолапых пехотинцев, офицеров-артиллеристов. Мало того, мы впервые познакомились с уличными кабинками-туалетами». Военный историк Форрест Поуг видел, как у бывшего борделя для солдат вермахта выстроилась очередь человек из ста американцев. Один француз предупредил Поуга, что американцам следует быть осторожными: «Не может быть, чтобы немцы не оставили после себя какой-нибудь заразы».
Все американцы не переставали удивляться тому изобилию запасов, которые создали немцы в своих бетонированных бункерах. Брэдли писал, что их опорные пункты являлись «богатейшими винными погребами». Запасы алкоголя командующий приказал распределить между бойцами фронтовых дивизий, чтобы выпивка не попала в руки тыловиков и тех, кто будет работать на восстановлении города.
Гитлер неистовствовал, когда ему доложили, что генерал фон Шлибен сдался в плен. Еще в апреле он собрал в Берхтесгадене всех начальников обороны береговых портов, чтобы поближе познакомиться с ними и оценить степень их веры в победу. Кое-кого сразу же снял с должности, не обнаружив в них достаточной решимости сражаться до последнего солдата, но Шлибен в это число не попал. Гитлер потом долго возмущался тем, как Шлибен прикидывался, будто целиком уверен в успехе. Фюрера Шлибен возмутил почти так же, как в свое время Паулюс, сдавшийся в плен под Сталинградом.
Через два дня после взятия американцами Шербура генерал-полковника Дольмана нашли мертвым в ванной в его квартире при штабе 7-й армии. Официально было объявлено, что он умер от сердечного приступа, однако многие старшие офицеры полагают, что генерал покончил с собой, не выдержав позора сдачи Шербура.
Глава 15
Операция «Эпсом»
Незадолго до падения Шербура Гитлер в последний раз побывал во Франции. Настроение у него было отвратительное. Приказ сбросить англо-американцев в море не был выполнен, и фюрер считал, что командующие войсками на Западе поддались пораженческим настроениям. Своим ближайшим советникам из штаба ОКВ он открыто жаловался: «Фельдмаршал Роммель умеет командовать и вести за собой людей в дни побед, но стоит появиться малейшим трудностям, и он сразу впадает в крайний пессимизм».
Роммель, в свою очередь, не скрывал недовольства тем, что фюрер вмешивается в его распоряжения и приказы. Даже генералов из ОКВ раздражал мелочный педантизм фюрера. Он, например, потребовал, чтобы все позиции войск отмечались на картах масштаба 1:25 000. Однажды, знакомясь с боевым донесением, он заметил, что количество зенитных орудий на Нормандских островах на две единицы меньше, чем положено. Гитлер потребовал наказать составившего донесение офицера за преуменьшение оборонительных средств, хотя на самом деле кто-то допустил ошибку в сведениях, полученных Гитлером ранее. Ни разу не побывав в окрестностях Кана, он донимал генералов ОКВ своими требованиями разместить в этом районе две бригады (7-ю и 8-ю) многоствольных минометов «Небельверфер»[179]. Гитлер настаивал на том, что эти минометы решат исход боев в английском секторе, если разместить их в определенном районе к востоку от реки Орн.
И Роммель, и Гейр фон Швеппенбург, несмотря на свои прежние разногласия, теперь дружно хотели отвести войска за линию Орна. Гейр согласился с тем, что бессмысленно проводить крупную танковую контратаку в пределах досягаемости корабельной артиллерии противника. Вместо этого он предлагал «тактику тигра в джунглях» – внезапные короткие танковые удары. Эта мысль пришла к нему тогда же, когда и командование «Гитлерюгенда» начало делать выводы из своего поражения от канадцев. Но требования Роммеля предоставить войскам право «действовать гибко», то есть фактически отступать без предварительного согласования со ставкой фюрера, а также его предложение отвести войска за линию Орна полностью противоречили категорическому приказу Гитлера драться за каждую пядь земли.
Желая «вправить мозги» Роммелю и Рундштедту, Гитлер вызвал их на совещание. Было это еще до сдачи Шербура. 16 июня он вылетел на своем личном самолете из Берхтесгадена в Мец. В сопровождении генерала Йодля и офицеров его штаба он затем проследовал в автомобиле в Марживаль, пригород Суассона. Бункер в Марживале был сооружен еще в 1940 г. как штаб-квартира фюрера на период вторжения в Англию. Рядом с бункером проложили железнодорожную ветку с туннелем, в которой стоял наготове личный поезд Гитлера.
Утром, минута в минуту, прибыли Рундштедт и Роммель. «Фюрер выглядел нездоровым и переутомленным, – отметил начальник штаба Роммеля генерал Шпейдель. – Он беспокойно вертел в руках то очки, то цветные карандаши. Подавшись вперед, сидел в своем кресле, тогда как фельдмаршалам сесть не предложил. Казалось, вся прежняя гипнотическая сила фюрера улетучилась бесследно. Коротко и холодно поздоровавшись с прибывшими, Гитлер заговорил громким голосом, выражая свое неудовольствие успехом высадки англо-американцев, упрекал местное командование, потом приказал любой ценой удержать крепость Шербур».
Рундштедт, после нескольких вводных замечаний, попросил Роммеля подробно доложить обстановку. Роммель заговорил о «безнадежности противостояния противнику, который имеет подавляющее превосходство на суше, на море и в воздухе». Он констатировал полный провал воздушной и морской разведки, но подчеркнул, что его дивизии на побережье противнику не удалось застать врасплох и что «солдаты и офицеры, ведя неравный бой, сделали больше, чем было в человеческих силах». Далее он предсказал падение Шербура и высказался против линии Гитлера, который определил 16 городов на побережье Ла-Манша и Бретани как крепости, которые надлежит удерживать до последнего человека. На их оборону было отвлечено примерно 200 000 солдат и офицеров, бесценная техника и боеприпасы, тогда как англо-американцы чаще всего просто обходили эти крепости. Противник еженедельно высаживает на берег, продолжал Роммель, две-три дивизии, хотя действует он неспешно и методично, и ни вермахт, ни люфтваффе, ни кригсмарине не в силах противостоять его подавляющему превосходству. В итоге предложил отвести войска на 10–15 км к востоку и югу от реки Орн. В этом случае он сможет собрать в кулак танковые дивизии и нанести мощный контрудар. Фельдмаршал также настаивал на подготовке оборонительной линии по Сене. Рундштедт целиком его поддержал. Он предлагал отойти за линию Сены и Луары, оставив противнику весь северо-запад Франции.
Гитлер, не желавший смотреть правде в глаза, вышел из себя и разразился длинной речью, «гипнотизируя самого себя». Он обещал, что ракеты «Фау-1», впервые массированно примененные накануне, «будут иметь решающее влияние на исход войны с Англией». На этом месте он прервал обсуждение и продиктовал представителю рейхсминистерства пропаганды официальное заявление о мощи оружия «Фау». Оба фельдмаршала, вытянувшись, слушали монолог разъяренного фюрера. Гитлер наотрез отказался обстреливать ракетами «Фау» плацдармы высадившихся англо-американцев или южные порты Англии. Он считал, что ими нужно обстреливать только Лондон, чтобы поставить англичан на колени. Роммель пожаловался на фактическое отсутствие поддержки со стороны люфтваффе, и тут Гитлер согласился, сказав, что командование ВВС ввело его в заблуждение. Однако он пообещал, что очень скоро «тучи» реактивных истребителей покончат с господством англо-американской авиации в воздухе.
Роммель с нарастающим гневом потребовал, чтобы представители ОКВ побывали на передовой и своими глазами увидели обстановку. «Вы требуете от нас веры, – сказал он Гитлеру, – но не верите нам самим!» Гитлер при этих словах заметно побледнел, но промолчал. В этот момент, словно подтверждая доклад Роммеля о превосходстве авиации противника, прозвучала сирена воздушной тревоги, и всем пришлось спуститься в бомбоубежище.
Оказавшись там, Роммель обрисовал и общую ситуацию: Германия оказалась в изоляции, Западный фронт вот-вот рухнет, вермахту грозит поражение и на Восточном фронте, и в Италии. Он уговаривал Гитлера как можно скорее закончить войну. Гитлер метал громы и молнии. Позднее его адъютант от люфтваффе вспоминал: «Гитлер не выносил подобных речей от своих фельдмаршалов». Роммелю фюрер сказал, что Англия и Америка не пойдут на переговоры. В этом он был прав, а оптимизм июльских заговорщиков и Роммеля оказался чрезмерным. Но Гитлер добавил, что уничтожение Германии уже согласовано между ее противниками, а потому все будет зависеть от «фанатичного сопротивления». Отпуская Роммеля, Гитлер сказал ему: «Не тревожьтесь о том, как вести войну, лучше сосредоточьтесь на разгроме вторгшихся войск».
Когда Рундштедт и Роммель покидали Марживаль, старший адъютант Гитлера генерал Шмундт предупредил их о том, что через два дня фюрер намерен посетить Рош-Гюйон и лично побеседовать с командирами боевых частей и соединений. Однако, возвратившись в свои штабы, они узнали, что вскоре после их отъезда прямо над бункером взорвалась ракета «Фау», у которой вышла из строя система наведения. Гитлер в ту же ночь вернулся в Берхтесгаден и больше уже не выезжал за пределы рейха.
Поздно вечером 12 июня на Англию стали падать первые самолеты-снаряды «Фау-1», четыре из них взорвались в Лондоне. «Жителей Южной Англии в данное время тревожит только одно, – писал один британский журналист. – Им не дает покоя то, что над головой летает не просто молодой фашист, готовый нажать кнопку бомбосбрасывателя, а некий лишенный человеческого разума, жутковатый, как в книгах Г. Уэллса, робот… В настроениях людей сейчас преобладает сильное раздражение, хотя очень многие англичане охотно скажут вам, что они не против того, чтобы оказаться в одной упряжке с парнями, которые дерутся в Нормандии, пусть война здесь, в Англии, куда меньше по масштабам». Но удары «Фау» непрерывно нарастали, а вместе с ними росло напряжение англичан. «Зловещий вой сирен» в Лондоне напоминал о худших временах «воздушного блицкрига» летом 1940 г. Тысячи горожан снова стали ночевать на станциях метро.
Военный кабинет неоднократно обсуждал сложившуюся ситуацию. 16 июня Уинстон Черчилль советовался с министрами, не следует ли по ночам прекращать огонь зениток, чтобы лондонцы могли выспаться. Против «пикирующих снарядов», как прозвали ракеты «Фау», гораздо лучше действовали истребители-перехватчики. Лучше всего показали себя в операциях по перехвату «Фау» летчики авиакрыла самолетов «Темпест» («Буря»), базировавшиеся на мысе Данджнесс. Поднятые по тревоге 16 июня, они сбили из своих 20-мм пушек 632 самолета-снаряда «Фау-1» – больше трети всего числа «Фау», сбитых авиацией союзников за последующие три месяца. 42 «Фау» сбил летчик-бельгиец Рене ван Леард. «Эти штуки, – писал командир крыла подполковник Р. Бомонт, – мчались в ночном небе, треща, как готовый заглохнуть мотоцикл, а из хвостовой их части вырывалось пламя». Самолет «Темпест» имел чуть большую скорость, чем самолет-снаряд «Фау». Однажды Бомонт, израсходовав боекомплект, повел машину рядом с «Фау». Умело пользуясь воздушным потоком, обтекающим сверху крыло самолета, он заставил ракету приподняться, не соприкасаясь с ней. В результате «Фау-1» потерял ориентацию, стал вращаться и штопором рухнул на землю. В подавляющем большинстве случаев, однако, пилоты сбивали их из пушек, хотя взрыв тонны аматола в нескольких сотнях метров от самолета – вещь крайне неприятная.
Как пришлось убедиться самому Гитлеру в Марживале, «Фау-1» не отличались надежностью. В докладе генерального директора французской жандармерии вишистскому правительству указывалось, что многие самолеты-снаряды (до пяти штук в сутки) падали на землю, так и не долетев до Ла-Манша. Один упал к северо-востоку от Алансона, в тылу армейской танковой группы «Запад». И все же, несмотря на такую неточность и на то, что многие были сбиты перехватчиками союзников, на Лондон упало достаточно «Фау-1», чтобы вызвать серьезную озабоченность. Одна ракета попала в часовню гвардии, рядом с Букингемским дворцом, во время воскресной службы. Погиб 121 человек. По свидетельству фельдмаршала А. Брука, 27 июня заседание военного кабинета завершилось «жалобными причитаниями Герберта Моррисона [министра внутренних дел], который представляет собой, пожалуй, законченный образец труса. Он потерял голову от летающих бомб и того воздействия, которое они оказывают на настроения в народе. Дескать, после пяти лет войны мы не вправе просить людей выдерживать такое напряжение и т. д. и т. п.!». Брук в своем дневнике отметил: Моррисон настаивал на том, чтобы в корне изменить всю стратегию английских войск во Франции. «Единственной нашей целью должно стать освобождение только северного побережья Франции. В его речи были сплошные эмоции. Между тем не имеется ни малейших признаков того, что лондонцам не под силу вынести эти налеты – а если бы таковые имелись, достаточно объяснить людям, что впервые в истории они имеют возможность разделить опасность со своими сыновьями, которые сражаются во Франции, и что снаряды, падающие на Лондон, по крайней мере, уже не угрожают сыновьям. Слава богу, Уинстон быстро закрыл ему рот».
В связи с тем что большинство ракет не долетало до Лондона, комитету Двадцать было поручено изыскать возможность ввести немцев в заблуждение и побудить их направлять «Фау» на прежние цели. По распоряжению комитета, один из перевербованных агентов, Лектор, отправил через Мадрид сообщение своим берлинским хозяевам – Людвигу и Герольду. «Новое германское оружие, – говорилось в этом сообщении, – обладает потрясающим разрушительным действием. Вопреки сдержанным заявлениям английских органов пропаганды бомбардировки сеют среди населения невиданную панику… В правительственных и военных кругах высказывают мнение, что в случае дальнейшего применения этого или более совершенного оружия волей-неволей придется искать пути к компромиссу с Германией… Наблюдаются тенденции к поискам путей к миру среди весьма высокопоставленных и влиятельных лиц. В этой связи упоминают Рудольфа Гесса как возможного посредника». Возможно, подобные заявления были чрезмерными, ибо могли побудить немцев лишь к тому, чтобы упорно продолжать обстрелы, однако с учетом тогдашних условий усилия разведывательных органов представляются вполне оправданными. Как бы то ни было, слепая вера Гитлера в то, что «Фау» помогут вывести Англию из войны, несомненно, укрепила его решимость не уступать ни пяди нормандской территории. Еще до конца июня это маниакальное упрямство фюрера привело к очередной стычке с Рундштедтом и Роммелем. Оба фельдмаршала предрекали, что подобная негибкость приведет к гибели немецких войск в Нормандии и к потере всей Франции.
Тем временем Б. Монтгомери продолжал делать вид, будто в его армейской группе все идет точно по плану. 14 июня, на следующий день после катастрофического провала у Виллер-Бокажа, он писал Черчиллю: «В районе Комон – Виллер-Бокаж – Тийи, на стыке двух армий, боевые действия развиваются успешно». Через неделю с небольшим, когда в Ла-Манше разыгрался страшный шторм, Монти также не пожелал признать реальных последствий разгула стихии. Из-за погодных условий не только прекратилась доставка боеприпасов и снаряжения, но задержалось прибытие частей 8-го корпуса, которому в предстоящем прорыве отводилась роль тарана. А немцы, не теряя времени, усиливали свой фронт на участке британских армий самыми боеспособными танковыми дивизиями. Дешифровщики «Ультра» предупредили, что переброска частей 2-го танкового корпуса СС с Восточного фронта уже идет полным ходом. Англичане же, не имея достаточного комплекта артиллерийских боеприпасов, могли в то время наносить противнику лишь слабые удары на отдельных участках фронта. Эти удары стоили больших потерь в живой силе, а пространственный выигрыш давали ничтожный, зато вполне вписывались в рамки провозглашенной Монти политики: связать силы немцев, пока американцы штурмуют Шербур.
16 июня один батальон Собственного его королевского величества Йоркширского легкого пехотного полка при поддержке истощенного боями батальона «Шерманов» атаковал немцев у населенного пункта Кристо: «Мы выстроились в боевой порядок близ одной фермы, на дороге с высокими насыпями по сторонам». От гниющих трупов коров исходил невыносимый смрад, солдаты зажимали нос руками. Наступать нужно было снова по открытому пшеничному полю. «Вдруг откуда ни возьмись появился полковой капеллан. Мы преклонили колени и горячо помолились». Пехота двинулась вперед, над ее головами рассекали воздух снаряды орудий артиллерийской поддержки, но вскоре немцы прибегли к своему излюбленному трюку: они открыли по передовым подразделениям огонь из минометов, чтобы создать у наступающих впечатление, будто это своя артиллерия бьет с недолетом. Английские офицеры передали на батареи приказ прекратить огонь, и тогда хитрость немцев стала очевидной. Но участь одного солдата, прижавшегося к земле во время минометного обстрела, оказалась ужасной. Шрапнель угодила в его подсумок, где находилась зажигательная граната, и за считаные минуты бедняга умер в страшных мучениях.
Три дня спустя, в самом начале большого шторма, хлынул такой ливень, что о боевых действиях нечего было и думать. Пехотинцы понуро сгорбились в окопах, а с непромокаемых подстилок, которыми они пользовались как плащами, стекали ручьи воды. Легче было танкистам. Они рыли окоп, в котором можно было спать, а потом подгоняли к нему задним ходом танк, защищавший окоп от ливня.
22 июня, в третью годовщину нападения Германии на Советский Союз, начался первый этап операции «Багратион» – массированного наступления Красной армии в Белоруссии с целью окружения и разгрома немецкой группы армий «Центр». Советская разведка блестяще осуществила
Готовы были к большому наступлению и англичане. Начиналась операция «Эпсом», откладывавшаяся несколько раз, преимущественно из-за плохой погоды. Эйзенхауэр сгорал от нетерпения, но Монтгомери категорически отказывался торопиться, а штаб 21-й армейской группы почти не давал никакой информации Верховному штабу союзных экспедиционных сил. Достоверно известно, что Монтгомери несколько раз напоминал генералу Демпси: «Совершенно незачем докладывать об этом Айку». Монти обожал не раскрывать свои карты, часто выражался намеренно туманно – тогда при успехе прорыва он мог приписать все заслуги себе одному, а в случае провала заявить, будто просто вел разведку боем, помогая наступающим американцам.
В операции было задействовано в общей сложности 60 000 человек, главным образом соединения и части 8-го корпуса, включавшего 15-ю Шотландскую, 43-ю Уэссекскую и 11-ю танковую дивизии. Большинство солдат еще не бывало в боях, но они твердо решили, что не уступят в доблести ветеранам сражений в пустыне. Замысел операции состоял в том, чтобы продвинуться западнее Кана, захватить плацдарм к югу от реки Одон, а затем развивать наступление в направлении реки Орн. Создающийся в результате глубокий выступ к юго-западу от города впоследствии можно было использовать для угрозы окружения немецких войск. Ключевой позицией в междуречье Одона и Орна являлась высота 112.
25 июня, в воскресенье, находившийся правее 30-й корпус в очередной раз завязал бой с Учебной танковой дивизией. 49-я Западно-Йоркширская дивизия и 8-я танковая бригада потеснили немцев, но те, несмотря на понесенные потери, упорно цеплялись за деревню Рорэ. Фланг англичан у деревни Фонтене-ле-Пенель прикрывал танковый разведполк. «Хитрость немцев состояла в том, – писал канадский офицер, прикомандированный к английскому разведполку, – что при нашем приближении они покидали окопы и отползали в поле». Иной раз они ползком же возвращались и открывали по англичанам огонь, но чаще всего «гунны подглядывали за нами из высокой пшеницы, не представляя никакой опасности».
Южную окраину Фонтене все еще удерживала Учебная танковая дивизия. На следующее утро «Шерман» Шервудских егерей, «завернув за угол в центре поселка, буквально столкнулся с немецким “Тигром”, неспешно двигавшимся по улице. К счастью, в стволе 75-мм пушки “Шермана” был бронебойный снаряд, который командир танка и выпустил по вражеской машине с расстояния в 27 метров, а вслед за тем – еще шесть снарядов подряд, и “Тигру” пришел конец». Еще через день егеря, потеряв несколько своих машин, очистили от противника Рорэ. Им достался ценный приз – целехонький «Тигр», брошенный экипажем. Егеря успели даже нарисовать на броне свою эмблему – лисью мордочку, – но из штаба 30-го корпуса пришел приказ отправить танк в Англию. То был первый из захваченных в Нормандии неповрежденных «Тигров».
В тот день, 26 июня, эсэсовцы начали выселять жителей-французов из деревень в своем непосредственном тылу. Они вовсе не о безопасности мирных жителей заботились – опасались шпионов, и отнюдь не из болезненной подозрительности. Немаловажную информацию от перешедших линию фронта французов – мужчин и женщин – получали и британская 7-я танковая дивизия, и другие соединения.
Ожесточенные бои разгорелись вокруг населенного пункта Тессель. Здесь сошлись в битве подразделения Учебной танковой дивизии и батальон «Белых медведей», как называли 49-ю дивизию по нарукавной эмблеме ее бойцов. «Находясь в Тессельском лесу, мы получили приказ: “Пленных не брать”, – утверждает военнослужащий Йоркширского легкого пехотного полка. – Именно поэтому лорд Гав-Гав[180] назвал нас “белыми медведями-людоедами”». Дешифровщики «Ультра» перехватили радиопереговоры Учебной танковой, из которых следовало, что в первый день боев дивизия понесла «тяжелые потери».
26 июня мощная артподготовка, в которой участвовали как полевые орудия, так и корабельная артиллерия, возвестила начало нового этапа наступления, названного Монтгомери «козырным тузом». Всю ночь шел сильный ливень, и теперь тучи нависли так низко, что самолетов в небе почти не было. Стремительно развивали наступление шотландцы из 15-й дивизии. Падали в зеленя раненые, товарищи помечали место, чтобы санитарам было легче найти: втыкали штыком в землю винтовку, а сверху водружали каску. Одному очевидцу эти маркеры напомнили «какие-то необычные грибы, беспорядочно усеявшие все поле».
Горячие бои происходили в деревнях, особенно в Ше, где Глазго-Шотландский полк за один день потерял четверть своего личного состава. На левом фланге, в Сен-Манвье, 43-я Уэссекская дивизия и 4-я танковая бригада сражались с «Гитлерюгендом». 2-й Драгунский полк («Королевские серые шотландцы») подбил четыре выползшие из леса «Пантеры». Шотландцев, включенных в состав только что прибывшей бригады 43-й дивизии, «очень смешила наша пехота. Ребята явно впервые оказались в бою и делали все строго по инструкции: вымазали лица сажей, спороли все знаки различия, а разговаривали между собой только шепотом». Тем не менее две свежие дивизии показали себя лучше, чем ветераны. Когда начало темнеть, 15-я Шотландская дивизия уже подходила к берегам Одона, который струился в поросшей густым лесом долине. Один француз, наблюдавший за битвой из Флери, южного пригорода Кана, писал: «Когда весь горизонт сразу озаряется зловещим светом, это напоминает видения из Дантова “Ада”».
Пробки на дорогах, ливень и растерянность солдат замедлили темпы наступления, но на следующий день 2-й батальон Аргайлско-Сазерлендского полка[181] захватил мост через Одон. Вместо того чтобы действовать согласно обычной тактике английской пехоты, аргайлцы неожиданно проявили инициативу и перебрались по мосту на другой берег, а затем осторожно двинулись дальше. В тот же день 15-я Шотландская с большим мужеством отбила контратаку танков противника, а захват моста позволил начать утром 28 июня переправу 11-й танковой дивизии. Командир 8-го корпуса генерал О’Коннор хотел было захватить плацдарм на противоположном берегу Орна, но Демпси приказал ему проявлять сдержанность: из перехватов «Ультра» ему стало известно, что 2-й танковый корпус СС уже прибывает на фронт. Командующий армией предпочел укрепиться на южном берегу реки, прежде чем переходить к следующему этапу операции.
Роммель же воспрепятствовал желанию обергруппенфюрера Зеппа Дитриха бросить сразу обе дивизии 2-го танкового корпуса СС в бой против захваченных англичанами плацдармов. Роммель надеялся придержать эти дивизии: 9-ю «Гогенштауфен» и 10-ю «Фрундсберг» – для крупного танкового контрудара, который пока еще так и не удавалось осуществить. Однако 28 июня, в разгар боев, Роммеля неожиданно вызвал к себе в Берхтесгаден Гитлер. А генерал-полковник Дольман всего за несколько часов до самоубийства в отчаянии отдал 2-му танковому корпусу СС приказ нанести удар в северо-западном направлении, по обоим берегам Одона, с целью разгромить западный фланг зашедших далеко вперед англичан. Корпусу придали несколько подразделений 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх». Когда Дольман так внезапно скончался, командир 2-го танкового корпуса обергруппенфюрер СС Пауль Хауссер получил приказ немедленно прибыть в Ле-Ман и принять командование 7-й армией. Командование корпусом он передал группенфюреру[182] СС В. Биттриху.
На следующий день, 29 июня, танкам английской 29-й дивизии удалось овладеть господствующей высотой 112. Они отбили контратаки передовых подразделений 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», а также поддерживавших ее 7-й бригады реактивных минометов и сводного отряда 21-й танковой дивизии. В 11:00 бедняге Биттриху, лишь накануне вечером вступившему в командование корпусом, приказали через час начать атаку на позиции противника. Поначалу он возражал против такой поспешности, но его убедили, что обстановка не терпит промедления. 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен» был передан приказ, в котором подчеркивалась особая важность поставленной задачи. В нем указывалось, что без участия обоих танковых корпусов «невозможно сдержать противника, который уже прорвался до населенного пункта Барон. Он далее дойдет до Орна, и Кан тогда будет для нас потерян». На левом фланге поддерживать атаку танков Биттриха было приказано Учебной танковой дивизии. Но англо-американцам при этом сказочно повезло: бойцы 15-й Шотландской дивизии захватили офицера-эсэсовца, при котором был оперативный план. Передовые батальоны англичан стали лихорадочно готовиться к обороне.
Вскоре после полудня 2-й танковый корпус СС решительно устремился в контратаку. В 16:05 из его штаба в штаб танковой армейской группы «Запад» доложили, что в районе Гаврю уничтожено 11 английских танков. Гейр фон Швеппенбург, накануне вернувшийся в свой штаб и снова командовавший танковой группой «Запад», приказал обеим танковым дивизиям СС возобновить атаку с наступлением сумерек. Эта атака, сказал он, предоставляет им шанс на «крупный выигрыш». Однако в тот вечер 15-я Шотландская дивизия, поддержанная огнем полевой и корабельной артиллерии, исключительно успешно отразила все атаки 9-й и 10-й дивизий СС. Уничтожены были 38 танков противника, а дивизии «Фрундсберг» пришлось отойти на исходные позиции. Такое поражение резко подорвало боевой дух обеих эсэсовских дивизий. Увы, М. Демпси так и не получил разведдонесений, сообщавших, что это и был основной контрудар противника[183]. Опасаясь крупного наступления немцев на другом фланге, он не стал посылать подкрепления 11-й танковой дивизии, а просто отвел ее назад. Высоту 112 тут же заняли немцы. Демпси допустил роковой промах: чтобы отбить высоту, потребуется много времени и куда больше жертв, чем могли бы понести англичане, удерживая ее.
На следующий день, после успешного отражения очередной атаки 2-го танкового корпуса, Б. Монтгомери приказал приостановить наступление. 8-й корпус за пять дней потерял немногим более 4000 человек. Свыше половины потерь пришлось на 15-ю Шотландскую дивизию, которая проявила в боях незаурядную храбрость. Столь же несомненно, что Демпси из-за чрезмерной осторожности упустил открывшиеся перед его войсками благоприятные возможности. Промедление с началом операции «Эпсом» привело к тому, что 8-му корпусу пришлось в итоге сражаться против самого мощного со времени Курской битвы сосредоточения танковых дивизий СС. Участвовавшие в боях английские войска дрались очень хорошо, но в последнюю минуту нерешительность командующего армией свела на нет все их героические усилия. Утешает только то, что немцы больше уже не смогли провести серьезное контрнаступление против британского сектора.
Нетрудно представить себе, как огорчила Д. Эйзенхауэра «грандиозная» стратегия Б. Монтгомери. Его самоуверенные донесения о «решительном ударе по противнику» никак не вязались с тем, что он говорил в частном порядке. Офицер разведки 7-й танковой дивизии с удивлением записал 22 июня в дневнике то, что услышал от вернувшегося с совещания в штабе 21-й армейской группы генерал-майора Эрскина (совещание происходило накануне операции «Эпсом»). «Генерал рассказал о том, что говорил ему Монти, – писал этот офицер. – Что касается нашей дивизии, все изменилось, потому что он не хочет нашего продвижения далеко в глубину. Доволен тем, что 2-я армия отбила все контратаки танков противника, теперь, по его мнению, наш фронт направлен только против Кана, а американцы пусть захватывают порты в Бретани. В связи с этим 8-й корпус должен перейти в наступление, но задача нам поставлена очень ограниченная. Монти считает, что потеря пяти дней из-за неблагоприятных погодных условий привела к тому, что он проиграл в наращивании сил». Так что чрезмерная осторожность Демпси, возможно, диктовалась указаниями Монтгомери.
1 июля, на следующий день после того, как сражение завершилось, Э. Роммель приехал в штаб Гейра фон Швеппенбурга. Их обоих потрясли результаты обстрела корабельной артиллерией с дистанции порядка 30 км. Гейр затребовал от обеих дивизий цифры потерь боевых машин от огня вражеских кораблей. Даже Гитлера удалось убедить в том, что на данный момент танкисты в силах лишь удерживаться на занятых позициях, но не наступать. Гейр тем не менее злился, что все наличные танковые дивизии были брошены против англичан: это полностью срывало его замысел.
В первую очередь Гейр возражал против раздергивания танковых соединений, что являлось мерой чрезвычайной, но создавало неразбериху в снабжении. Он высказал Роммелю мнение, что вновь прибывшие пехотные дивизии должны держать фронт, тогда как танковые следует отвести на переформирование, пополнение и подготовку контрудара. Роммель категорически отказал генералу. «Пехота с этим не справится, да она к такой роли и не готова», – сказал он. Он не верил, что вновь прибывшие дивизии сумеют сдержать наступление англичан. Подобное настроение совпадало с навязчивой идеей Гитлера не уступать ни пяди земли. Гейр же бушевал по поводу «кабинетных стратегов из Берхтесгадена», которые «ничего не понимают в применении танков». Артиллериста Йодля он откровенно презирал: «У артиллерии развились те же качества, что и у Бурбонов, – ни научиться новому не могут, ни позабыть старое, – а потому они отстали от жизни даже больше, чем пехота».
Гейр составил докладную записку, в которой не особенно выбирал выражения. Он требовал перейти к гибкой обороне и отвести – как следствие операции «Эпсом» – танковые войска к югу от реки Орн, за пределы досягаемости корабельных орудий. «Все решения принимаются непосредственно в ОКВ, – писал он, – а штаб ОКВ не располагает непосредственной информацией с поля боя, в нем преобладают радужные настроения, и решения принимаются зачастую ошибочные, да и те прибывают в войска со слишком большим запозданием». Роммель одобрил эти выводы и передал записку в ОКВ. Гитлер решил незамедлительно отстранить Гейра от занимаемой должности, заменив его генералом танковых войск Гансом Эбербахом.
28 июня, в разгар боев за переправы на Одоне, генерал-фельдмаршала фон Рундштедта снова вызвали вместе с Роммелем в Бергхоф. По словам начальника его штаба Г. Блюментритта, Рундштедт «вернулся оттуда в мрачном настроении». Проделав путь в тысячу километров от Сен-Жермен-ан-Лэ до Берхтесгадена, он прождал там с трех часов утра до восьми вечера, «после чего ему предоставили возможность обменяться с фюрером всего несколькими словами». По возвращении Рундштедт позвонил Кейтелю, причем Блюментритт слушал разговор по параллельному телефону. Главнокомандующий «прямо заявил, что удержать свои позиции в Нормандии для Германии не представляется возможным». Англо-американцы располагают такими силами, что немцы «просто не в состоянии сдерживать их атаки, а уж тем более сбросить их в море».
– И что же нам делать? – спросил Кейтель.
– Вам нужно заканчивать эту войну, – ответил ему старый фельдмаршал.
Назавтра в полдень Кейтель перезвонил и сообщил, что доложил об их разговоре фюреру. Затем позвонил Йодль, предупредил, что фюрер рассматривает вопрос о смене главнокомандующего Западным фронтом. Важнейшую роль в этом сыграло то, что Рундштедт одобрил докладную записку Гейра. Гитлер объявил, что по состоянию здоровья Рундштедт уходит в отставку, и направил в Париж своего офицера для передачи бывшему главнокомандующему письма с благодарностью от фюрера за службу, а также Рыцарского креста с дубовыми листьями. Рундштедта заменит генерал-фельдмаршал Ганс Гюнтер фон Клюге.
В ярости был и Роммель. Не сообщив ему ничего, Гитлер назначил командующим 7-й армией обергруппенфюрера СС Хауссера, поскольку эсэсовцам доверял больше. Любимцем фюрера оставался Зепп Дитрих – он не знал, что тот считает: постоянное вмешательство фюрера в военные операции ведет немцев к катастрофе в Нормандии. Роммеля Гитлер тоже охотно снял бы с должности, но этого не произошло. По словам Эбербаха, преемника Гейра, фюрер учел, «как неблагоприятно скажется такое увольнение на моральном состоянии и на фронте, и в тылу и какую реакцию подобный шаг вызовет за границей».
30 июня Эбербаху было приказано вылететь назавтра вместе с фельдмаршалом фон Клюге во Францию и принять командование танковой армейской группой «Запад». Клюге объяснил генералу, что ОКВ требует от них стабилизировать обстановку и провести крупный контрудар. В Сен-Жермен-ан-Лэ Клюге прибыл в твердом убеждении, что поступающие из Нормандии донесения грешат чрезмерным пессимизмом. До этого он восемь дней провел в Вольфшанце[184] – как раз тогда, когда разворачивалось советское наступление против группы армий «Центр», то есть операция «Багратион», – и за это время «полностью проникся царившим в ОКВ духом непреклонности». В результате он, принимая командование Западным фронтом, не склонен был оценивать ситуацию в Нормандии как безнадежную. Ганс Умник (так его прозвали, обыгрывая фамилию, которая по-немецки значит «умный») не вызывал приязни у своих коллег. Начальник штаба Роммеля писал, что Клюге был «энергичным, сообразительным, себя никогда не щадил, но и с других спрашивал без всяких скидок. Холодные глаза на его резко очерченном лице не выдавали тщательно скрываемых чувств. Гитлера он терпеть не мог, но неизменно был ему предан – возможно, потому, что не отказывался принимать от фюрера многочисленные награды и почести». Клюге, например, как и Рундштедт, получил от Гитлера в подарок 250 000 рейхсмарок.
Во второй половине дня 5 июля Клюге побывал в замке Рош-Гюйон, в штабе Роммеля. «После довольно холодного обмена любезностями» с Роммелем и Шпейделем он обратился к офицерам штаба группы армий, собранным в парадном зале замка. Он сказал, что отстранение генерал-фельдмаршала фон Рундштедта следует рассматривать как выражение недовольства фюрера командованием Западного фронта. Гитлер также считал, что генерал-фельдмаршал Роммель слишком легко поддается «впечатлениям якобы подавляющего превосходства противника в огневой мощи», а потому смотрит на обстановку слишком пессимистически. Клюге не постеснялся даже сказать в лицо Роммелю, в присутствии офицеров его штаба, что тот слишком упрям, а приказы фюрера выполняет спустя рукава. «Отныне, – заключил свою речь Клюге, – и вам, генерал-фельдмаршал Роммель, придется безоговорочно подчиняться приказам! Это я вам от души советую».
Как легко понять, такие провокационные заявления побудили Роммеля вступить в горячий спор. Он настойчиво обрисовывал реальное положение дел и «необходимость сделать из этого надлежащие выводы». Оба фельдмаршала так разгорячились, что Клюге попросил штабных офицеров оставить их вдвоем. Роммель потребовал, чтобы Клюге и устно, и письменно отрекся от своих обвинений. Он также сказал, что главнокомандующему, прежде чем делать безапелляционные заявления, следует побеседовать с командирами армейского и дивизионного звена и самому побывать на передовой. Тон Клюге особенно удивил Роммеля, поскольку он знал, что Умник имел связи среди участников военной оппозиции Гитлеру, и на этом основании считал, что уж кто-кто, но Клюге меньше всех должен находиться под влиянием воззрений Гитлера.
На следующий день Клюге отправился из Рош-Гюйона на передовую. Там командиры всех уровней так дружно высказали свою точку зрения, что Клюге был вынужден встать на сторону Роммеля и принести тому свои извинения. Главнокомандующему стало ясно, что здесь, как и на Восточном фронте, Гитлер не имеет представления о реальном положении дел, а когда его мечты не сбываются, ищет козлов отпущения.
Тем временем Эбербах принял дела у Гейра. Обнаружилось, что у армейской группы «Запад» нет должного помещения штаба и не хватает штабных офицеров. В акте о передаче-приеме дел Гейр подчеркнул несколько моментов. «Немецкие танки превосходят английские и американские по качеству брони и по вооружению». Моральное состояние немецких войск остается «сравнительно высоким» благодаря «действенной пропаганде». В английском секторе «соотношение сил вполне удовлетворительно для обороны в обычных условиях», там немцам благоприятствует и рельеф местности. Имеется «возможность противостоять атакам противника» благодаря наличию восьми танковых дивизий, зенитно-артиллерийского корпуса и двух бригад реактивных минометов. Даже генерал Йодль по окончании войны был вынужден признать: «Атаки англичан никак не позволяли нам быстро сменить танковые дивизии пехотными и раз за разом срывали все наши попытки перебросить часть войск на западный фланг. Таким образом, эти атаки существенно облегчили прорыв американских войск».
Хотя генерал Гейр настойчиво твердил, что французы настроены «доброжелательно», а нападения партизан в Нормандии весьма редки, немецкие военные власти нервничали все сильнее. Пытаясь запугать парижан, они провели по улицам столицы 600 пленных англичан и американцев. Некоторые жители шепотом подбадривали союзников, другие выкрикивали в их адрес оскорбления – вероятно, под влиянием немецкой пропаганды, всячески расписывавшей ужасы воздушных налетов. Группка пронемецки настроенных горожан стала пинать ногами американского парашютиста, плевать в него. Он выбежал из строя, желая ответить ударом на удар, и тут же конвоир кольнул его штыком в ягодицу.
Теперь у верховного командования вермахта прибавилось забот: приходилось думать о том, как отразить наступление Красной армии в Белоруссии, и о том, как ослабить давление англо-американцев в Нормандии. «Взаимовлияние двух театров военных действий было очевидным, – сказал Йодль, когда его после войны допрашивали вместе с Кейтелем. – Каждый из наших фронтов считал себя обойденным вниманием в пользу другого». Сосредоточение в Нормандии танковых дивизий, особенно переброска с Восточного фронта 2-го танкового корпуса СС, стало наглядным свидетельством неспособности немцев помешать операции «Багратион». «Война на два фронта предстала перед нами во всей своей суровости», – констатировал Йодль.
В штаб 7-й танковой дивизии прибыл с визитом представитель командовании Красной армии полковник Василевский. В характерном для советской дипломатии стиле он мягко высказал мнение, что англичане наступают слишком медленно. Офицер-англичанин попросил его показать на карте, на каком участке Восточного фронта сражается дивизия полковника Василевского. Выяснилось, что на том участке протяженностью чуть менее тысячи километров находится 9 немецких дивизий. Англичане сделали упор на то, что им противостоят 10 немецких дивизий, в том числе 6 танковых, на фронте протяженностью всего 100 км[185].
Утверждения советской пропаганды о том, что лучшие немецкие войска «по-прежнему находятся на советско-германском фронте», не соответствовали действительности, что доказывается присутствием в Нормандии шести танковых дивизий СС, а также Учебной и 2-й танковых дивизий[186]. «Мы знаем, где сейчас находятся молодые и сильные немцы, – писал в «Правде» Илья Эренбург, принижая качество немецких соединений в Нормандии. – Мы зарыли их в землю, в песок, в глину – в степях Калмыкии, на волжском берегу, в волховских болотах, в степях Украины, в крымских лесах, в Молдавии, под Ржевом и Великими Луками. А с нашими союзниками сражаются немцы-тотальники [набранные по «тотальной мобилизации»], полуфабрикаты, предназначенные на убой»[187]. Даже Эренбург, однако, соглашался с тем, что «французская сковорода понемногу становится похожей на русскую печь».
Глава 16
Сражения в бокаже
Американская 1-я армия генерала О. Брэдли, овладев в конце июня Шербуром, готовилась к броску на юг. В болотистой низменности западнее основания полуострова Котантен заняли позиции 79-я пехотная дивизия, 82-я воздушно-десантная и злополучная 90-я. К югу от них, укрепившись на лесистых холмах, держали оборону немцы – почти весь 84-й корпус генерала Хольтица. Американским 4-й и 83-й пехотным дивизиям тоже пришлось обосноваться в болотистой низине к югу от Карантана, где им противостояли 17-я моторизованная дивизия СС «Гетц фон Берлихинген» и 353-я пехотная дивизия.
На участке фронта восточнее Сен-Ло, в типичном нормандском бокаже, находились 30, 35 и 29-я пехотные дивизии. На аналогичной местности в районе Комона располагались позиции 2-й и 1-й пехотных дивизий, а дальше начинался британский сектор. Здесь американцам предстояло сразиться с немецким 2-м парашютно-десантным корпусом генерала Майндля. Несмотря на то что и Гейр фон Швеппенбург, и Гудериан горячо возражали против того, чтобы раздергивать дивизии, немцы очень эффективно действовали в обороне, используя «боевые группы» (Kampfgruppen), то есть сводные отряды из пехотных и инженерно-саперных подразделений, поддерживаемых штурмовыми артиллерийскими орудиями.
Американцы начали наступление 3 июля, и первым нанес удар на западном фланге 8-й корпус под командованием генерал-майора Мидлтона. То лето выдалось необычно дождливым, так что наступление началось под проливным дождем. Американским солдатам до смерти надоела промозглая погода на Британских островах, где они несколько месяцев проходили подготовку, и все надеялись, что во Франции климат помягче. На деле низкая облачность исключала всякую возможность поддержки с воздуха, а хлеставший струями ливень мешал артиллерийским наблюдателям отслеживать цели. Вскоре после полудня десантники 82-й дивизии выполнили поставленную им задачу и овладели высотой 131 севернее Ла-Э-дю-Пюи, однако другие наступавшие части увязли в болотах. 82-й оставалось нетерпеливо дожидаться, пока две другие дивизии корпуса поравняются с ней. У немцев же были совсем другие заботы: «сразу же на сторону противника перешел» батальон, набранный из волжских татар. При первой возможности сдался бойцам 82-й дивизии и другой «восточный батальон», а третий перебежал к 243-й дивизии, наступавшей западнее.
На следующий день 83-я дивизия американского 7-го корпуса нанесла удар по противнику в районе Сентени, на восточной окраине болот, протянувшихся по обеим сторонам реки Сев. В честь Дня независимости США полевой артиллерии был дан приказ открыть огонь одновременно – ровно в 12:00. Некоторые подразделения выпустили также красные, белые и синие ракеты. 83-я дивизия прибыла на фронт недавно и в конце июня сменила 101-ю воздушно-десантную. Солдат высылали в ночные дозоры «с целью обретения опыта и уверенности в себе», а также для того, чтобы уменьшить свойственную новичкам нервозность и привычку стрелять без всякого повода. Но когда они возвращались на свои позиции, по ним открывали беспорядочный огонь бдительные часовые. От парашютистов 101-й дивизии новички наслушались всевозможных историй о том, «какие фрицы упорные и как они здорово дерутся». В боях под Сентени 83-я дивизия прошла крещение кровью: ее потери составили 1400 человек. Как они выяснили у немногих пленных немцев, им предстояло еще многому научиться. «Захваченные нами пленные, – писал один сержант, – объяснили, что мы еще совсем зеленые, потому что они заранее предугадывали каждый наш маневр, каждый шаг. Они видели, как мы прикуриваем, слышали, как звякает металл о металл. Если сумеем научиться хотя бы элементарному, то и проживем дольше». Немцы, в свою очередь, старались захватить побольше пленных – хотя бы ради отличных топографических карт, которых им самим очень не хватало.
Еще через два дня, 6 июля, удар в направлении на юго-восток нанесла 4-я пехотная дивизия. После кровопролитных боев на подступах к Шербуру ее командир генерал Бартон сказал: «Той дивизии, которая высадилась на берегу, больше нет», – и он почти не преувеличивал. С момента высадки дивизия потеряла 5400 человек и получила взамен 4400 новичков. Погибло столько офицеров, что многих штабных офицеров вернули в строевые подразделения.
Наступающие американцы были зажаты между болотами, протянувшимися вдоль реки Сев с запада и реки Тот – с востока. Вследствие этого невозможно было обойти немцев с фланга, а топи были непроходимы для танков. 37-й мотопехотный полк СС дивизии «Гетц фон Берлихинген» оборонял идеальное «бутылочное горлышко». Но даже эсэсовцев угнетали дождь и постоянная сырость – вода в окопах стояла почти до колен.
Молодым мотопехотинцам приходилось еще и терпеть непривычную пищу: молока, масла и мяса было в изобилии, но им не давали ни хлеба, ни макарон. Только за неделю до начала американского наступления они впервые с начала вторжения получили почту из дому. После кровопролитной битвы за Карантан многие письма пришлось вернуть родителям, женам и невестам в Германии с казенным штампом на конверте: «Пал за Великую Германию». В тот же день на передовую начали прибывать передовые подразделения 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх», измученные долгим маршем на север.
Хотя наступление на крайнем западном фланге поначалу развертывалось медленно, немцы несли немалые потери под непрерывным огнем американской артиллерии. Артиллерия сумела сорвать даже внезапный удар подразделений дивизии «Дас Рейх» по наступающим американцам в районе леса Мон-Кастр. Поскольку немцы сосредоточили все внимание на обороне Кана, 84-й корпус получал слишком мало подкреплений и снаряжения взамен понесенных потерь. В целом же в Нормандии за период с 6 по 25 июня вермахт потерял 47 070 человек, в том числе шесть генералов. И все же упорство и воинское мастерство, с которыми немцы действовали в обороне, вызывало у англо-американцев восхищение, смешанное с горечью. «У немцев не так уж много чего осталось, – говорил один американский офицер, – но они чертовски умело применяют то, что у них еще есть».
Постоянное давление со стороны американцев не позволяло Хольтицу отвести свои части на отдых и переформирование. Весь его резерв составлял один сводный отряд из подразделений дивизии «Дас Рейх» и 15-го парашютного полка. Потери своего корпуса от огня американской артиллерии и авианалетов Хольтиц оценивал в полтора батальона в день. Приказ ОКВ не отступать ни в коем случае он считал нереальным, поэтому, с ведома Хауссера, посылал в ОКВ ложные донесения, скрывая отступление своих частей на отдельных участках. Штаб 7-й армии Хауссера предупредил Роммеля, что на крайнем западном фланге обороны вырисовывается несомненная перспектива полного поражения из-за явного превосходства американцев в артиллерии и авиации. А постоянные удары по железнодорожным узлам и шоссейным дорогам крайне затрудняли немцам снабжение своих войск, ведущих бои, артиллерийскими снарядами.
Солдаты Хольтица, большинство которых не выходило из боев уже свыше месяца, переутомились. «Мне не удавалось поспать трое суток подряд, – писал домой обер-ефрейтор 91-й воздушно-десантной дивизии, – зато сегодня я проспал 10 часов подряд. Сейчас сижу на развалинах разбомбленного крестьянского дома. Судя по всему, прежде хозяйство здесь было большое. Страшно смотреть: повсюду валяются коровы, свиньи, куры, убитые бомбами. Те, кто жил в доме, теперь похоронены рядом с ним. На грудах щебня сидят наши русские[188], пьют найденный где-то шнапс и поют, как умеют,
Немцы ожидали, что американцы станут наступать вдоль западного побережья, поскольку оборона там была явно слабее. Брэдли, однако, считал своей ближайшей целью город Сен-Ло. Овладение им он считал необходимым «для захвата подходящего плацдарма, с которого можно начинать операцию “Кобра”». Такое кодовое наименование получило массированное наступление в южном направлении с целью вырваться из бокажа на оперативный простор и вступить в Бретань. Но сначала нужно было оттеснить немцев к югу от шоссе Байе – Сен-Ло, а также расчистить будущие исходные позиции «Кобры» вдоль дороги из Сен-Ло в Перье.
Хмурым туманным утром 7 июля бои за Сен-Ло начались наступлением 30-й пехотной дивизии, которой была поставлена задача очистить от немцев западный берег реки Вир. Бойцам предстояло преодолеть болота, густой кустарник бокажа и крутые берега самого Вира. Малые темпы наступления выводили Брэдли из себя, и он решил бросить в наступление 3-ю танковую дивизию в надежде, что это ускорит продвижение войск.
Дивизия выступила поздно вечером; сорок пять машин в час переправлялись через Вир и наносили удар на Сен-Жиль, западнее Сен-Ло. Но на следующий день выяснилось, что операция была спланирована слишком самонадеянно. 30-й дивизии не удалось выбить противника на всю глубину района, и части двух дивизий перемешались, поскольку их взаимодействие заранее не было предусмотрено. Три оперативные группы 3-й дивизии не шли вперед стремительным маршем, как планировал Брэдли, а медленно, с боем, преодолевали одно поле за другим. Битва началась кровавым прологом: 12 «Шерманов» были уничтожены, едва показались из прохода в густых зарослях. Боеприпасы американских танковых пушек не только имели меньшую бронепробиваемость, но и были гораздо более дымными, чем немецкие, а в густом кустарнике это заведомо ставило их в крайне невыгодное положение. Тем не менее всегда находилось хоть немного немцев, которым не терпелось сдаться в плен. Один сапер 3-й танковой дивизии отошел помочиться к кустам, окаймлявшим чей-то сад. Из кустов, перепугав сапера, вылез немец в мокром обмундировании. Американец схватился за винтовку, которую перед этим прислонил к стволу дерева, но немец уже вытаскивал из бумажника фотографии жены и детей, как бы уговаривая сапера не стрелять. «Meine Frau und meine Kinder»[189], – снова и снова повторял он.
Новые немецкие атаки на западном направлении показали, что в этот сектор переброшен сводный отряд 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх». Воздушная разведка засекла также крупную танковую часть, которая подходила к Бени-Бокажу, в 30 км юго-восточнее Сен-Ло. Перехваты «Ультра» позволили с большой вероятностью предположить, что это часть Учебной танковой дивизии, переброшенной с Канского фронта. Против танков выслали две эскадрильи П-47 «Тандерболт».
В течение дня 9 июля продолжались кратковременные дожди, было облачно, что затрудняло как воздушную разведку, так и штурмовку позиций и колонн противника. Несчастные пехотинцы, вымокшие до нитки и перемазанные грязью, в 07:00 поднялись в атаку. Вскоре, однако, стало ясно, что немцы готовят контратаку при поддержке Учебной танковой дивизии. В то утро поступило несколько разведсообщений о том, что западнее Сен-Ло передвигается «множество танков». Передовым подразделениям подбросили противотанковые гранатометы и пушки, привели в состояние готовности корпусную артиллерию, но наступать американцы не прекратили.
Передовые «Шерманы» оперативной группы Б вышли к мосту Понт-Эбер и не разобрались в картах. Тут началась путаница. Танки повернули не на юг, а на север, на шоссе, ведущее в Сен-Жан-де-Дэ. Вскоре они сблизились с наступающей 30-й дивизией, которая была заранее предупреждена о возможности атаки со стороны вражеских танков. Если быть точным, это был 823-й истребительно-противотанковый батальон и с ним – несколько зенитных САУ. Увидев заблудившуюся колонну, они не колеблясь встретили ее огнем. Два «Шермана», шедшие в голове колонны, были сразу уничтожены, разгорелся ожесточенный бой. Среди необстрелянных солдат 30-й дивизии распространились панические слухи о том, что немецкие танки якобы прорвались глубоко в тыл. Потребовалось некоторое время, чтобы навести порядок, повернуть танки 3-й дивизии на юг, а позиции по обе стороны дороги на Понт-Эбер укрепить свежими войсками.
Поделиться книгой: