Высадка в Нормандии

На правом фланге в тот день дела шли не лучше. 120-й пехотный полк и 743-й танковый батальон угодили в засаду, тщательно подготовленную танками «Пантера» и мотопехотинцами из дивизии «Дас Рейх». Эсэсовцы атаковали американские танки с близкой дистанции, некоторые даже пытались запрыгнуть на броню, а командиры танков отбивали их огнем из станковых пулеметов, установленных на верху башни. Один батальон 120-го полка был почти окружен и едва не сдался «вследствие некоторой паники, распространившейся среди сравнительно необстрелянных солдат». Арьергард и резервы поддались чувству страха, «что привело к поспешному отступлению в северном направлении на всех видах транспорта, включая танки».

Передовые роты удалось удержать от бегства только благодаря энергичным действиям офицеров и сержантов. Американцы потеряли в том бою 13 «Шерманов». Пехота также понесла потери, в два раза превышающие немецкие. Полный разгром предотвратила лишь активная поддержка со стороны корпусной артиллерии, которая выпустила по противнику с рассвета без малого 9000 снарядов.

10 июля 7-й корпус предпринял еще одну попытку пройти между болотами и рекой Тот и продвинуться по дороге Карантан – Перье в юго-западном направлении. На некоторых участках удалось добиться незначительных успехов, но «бутылочное горлышко» оставалось непреодолимым препятствием. 83-я дивизия за четыре дня упорных боев продвинулась всего на 1,5 км. Офицер 4-й дивизии назвал те дни «горькой и суровой для пехоты неделей», когда бои шли в болотах «этого омерзительного края» и приходилось перебираться от островка к островку – иной раз по колено в воде, а иной раз и по горло, подняв винтовки над головой. Солдаты были изнурены: «Стоит кому-нибудь присесть, и он сразу засыпает или впадает в забытье». Грамотное ведение боев немцами не позволяло американцам хотя бы приблизительно оценить уровень потерь противника. Убитых немцы ночью уносили с поля боя, а отступая, забирали их тела с собой.

Командир 4-й дивизии генерал Бартон писал: «Немцы держатся только благодаря стойкости их солдат. Мы превосходим их в соотношении 10:1 по пехоте, 50:1 по артиллерии, а по авиации перевес вообще невероятный». Генерал требовал от командиров частей и подразделений разъяснить солдатам, «что нам необходимо сражаться за свою страну так же упорно, как немцы воюют за свою»[190]. В одном отчете по итогам допроса военнопленных утверждалось, что немцы «не питают ни малейшего уважения к боевым качествам среднего американца». Уважали разве что спецназ и десантников. Немцы были сильно оболванены пропагандой. Так, один пленный – девятнадцатилетний член гитлерюгенда, солдат 17-й моторизованной дивизии СС – был убежден, что американцы в Нормандии агонизируют, что Шербур немцами уже отбит и что Германия сперва разгромит англо-американцев, а потом нанесет поражение и Красной армии.

Чтобы разжечь у солдат ненависть к англо-американцам, офицеры национал-социалистского руководства (должность наподобие комиссаров в советских войсках) настойчиво расписывали ужасы бомбардировок городов Германии – «террористических налетов», в ходе которых гибли немецкие женщины и дети. Любимый их тезис состоял в том, что англо-американцы вознамерились «стереть германскую расу с лица земли». Следовательно, поражение равнозначно полному уничтожению фатерланда. В адресованных солдатам противника листовках немецкие пропагандисты настойчиво вопрошали: «Что вы собираетесь делать в Европе? Защищать Америку? Умирать за Сталина и евреев?» То была составная часть одного из главных тезисов нацизма: «американизм» объединяет «еврейскую плутократию» США с жидобольшевистским СССР.

Даже те немцы, кому хотелось сдаться в плен, боялись пойти на это. Нацистская пропаганда убедила их, что они не будут в безопасности в Англии, которая подвергается бомбардировкам новым секретным оружием. «Плен – это не так просто, – писал обер-ефрейтор. – Кое-кто сдался бы, да только они боятся Фау-2 и Фау-3». Через три дня он же писал своим родным, снова размышляя о том, что значит сдаться в плен, если Германия выиграет войну: «Сегодня говорил с одним ветераном Восточного фронта. Он сказал, что на востоке было тяжело, но ни разу – настолько тяжело, как здесь». Если же немецкий солдат «переходит к врагу… его семья в случае нашей победы не получит пенсии, а сам солдат подлежит выдаче в Германию, и посмотрите, что с ним будет».

Как и в любой другой армии, боевая подготовка и моральное состояние у американцев от батальона к батальону отличались. За время боев в бокаже некоторые джи-ай стали понемногу преодолевать свой страх перед немецкими танками. Рядовой 22-го пехотного полка 4-й дивизии Хикс сумел за три дня уничтожить из противотанкового гранатомета три «Пантеры». И хотя еще два дня спустя он погиб, среди солдат продолжала распространяться уверенность в том, что противотанковый гранатомет – надежное оружие. Командир 22-го полка полковник Тиг приводит слова одного из своих истребителей танков: «Полковник, на меня пер огромный-преогромный сукин сын. Такое впечатление, что вся дорога забита танками. Он все пер вперед, и казалось, готов раздавить весь мир. Я выстрелил в него три раза, а этот сукин сын так себе и пер». Солдат отдышался, и Тиг спросил, что же он дальше делал. «Я обежал его кругом и выстрелил сзади. Он сразу замер». Некоторые младшие офицеры так увлеклись мыслью охотиться на танки, что пришлось охладить их пыл в приказном порядке.

Как бы то ни было, за пять дней боев на болотах и в бокаже полк потерял 729 человек, в том числе одного командира батальона и пять командиров стрелковых рот. «Во всей роте Ж осталось всего пять сержантов, которые служат в ней больше двух недель. Из них четверо, по словам старшины роты, страдают боевой усталостью. Их нельзя оставлять на командных должностях, если бы только было кем заменить. За отсутствием сержантов, на которых можно было положиться, командиру роты и старшине приходилось обходить всех подряд и пинками выгонять их из окопов под огнем, но сразу после этого солдаты снова ныряли в окопы».

Восточнее реки Тот 9-я и 30-я дивизии американского 9-го корпуса с тревогой ожидали появления Учебной танковой дивизии. 10 июля воздушная разведка не проводилась по причине плохой видимости, и Учебная танковая смогла к вечеру беспрепятственно выйти в районы сосредоточения. Немцам была поставлена задача оттеснить обе дивизии противника за канал Вир, а затем наступать до самого Карантана. В начале битвы за Нормандию Учебная танковая была самым подготовленным соединением в регионе и имела лучшее вооружение и снаряжение, однако в боях с англичанами на Канском фронте она потеряла свыше двух третей личного состава и машин[191].

Солдаты дивизии, которую за все время ни разу не отводили с передовой, были измучены. В разговоре со штабом 7-й армии командир дивизии пытался возражать, но ему ответили, что беспокоиться не о чем: американцы – плохие солдаты. Затем Байерляйн предупредил Хольтица, что Учебная танковая «не располагает силами для контратаки». В ответ Хольтиц, похоже, назвал его лжецом, «таким же, как и все танковые командиры», и сказал, что атаковать все равно придется.

А Байерляйн ничуть не преувеличивал, говоря о плачевном состоянии своей дивизии, когда она уходила из британского сектора. Еще Гейр фон Швеппенбург писал: «Вследствие понесенных потерь и переутомления личного состава командование 1-го танкового корпуса СС считает эту дивизию почти утратившей боеспособность». У Байерляйна не оставалось иного выхода, кроме как разделить оставшиеся танки, мотопехоту и артиллерию на три сводных отряда. Самый многочисленный должен наносить удар из Понт-Эбера, второй – вдоль дороги из Кутанса в Дезер, а третий – из леса Омме в направлении Мениль-Венерона.

В течение ночи с 10 на 11 июля американские пехотинцы на передовой слышали шум танковых моторов, а рано утром подразделения Учебной танковой начали атаку в поросших лесом холмах к югу от Дезера и на позиции батальона 120-го пехотного полка на высоте 90 близ Роше. Отдельным танкам Т-IV удалось вклиниться в позиции американцев, но расчеты противотанковых гранатометов довольно быстро разделались с этими изолированными машинами.

Атака немцев из Понт-Эбера вдоль западного берега реки Вир также была отражена с помощью противотанковых гранатометов при поддержке истребительных артиллерийских орудий. На подмогу прибыла и оперативная группа 3-й танковой дивизии, но шесть ее танков были уничтожены огнем немецких штурмовых орудий с восточного берега Вира. На другом фланге 9-я дивизия ввела в бой свои резервы и артиллерийские истребительно-противотанковые подразделения. В 09:00 американские истребители-бомбардировщики были переброшены с других участков для нанесения удара по танкам и бронетранспортерам Учебной дивизии, наступавшим северо-восточнее дороги на Дезер.

В нескольких километрах к западу подразделения истребителей танков сумели организовать засаду на приближающиеся «Пантеры». Хотя обычно пробить броню «Пантеры» удавалось лишь с нескольких выстрелов, расчеты противотанковых пушек сражались, проявляя удивительную выдержку. В целом они уничтожили 12 «Пантер» и один Т-IV. Окончательно захлебнулся контрудар Учебной после того, как ее наступавший в центре сводный отряд был обнаружен южнее Дезера и подвергся обстрелу артиллерией 9-й дивизии, а также удару П-47 «Тандерболт» и П-51 «Лайтнинг» с воздуха. Учебная понесла тяжелые потери: 20 танков и штурмовых орудий и почти 700 солдат и офицеров.

Байерляйн объяснял неудачу переутомлением личного состава, а также неэффективностью танков Т-5 «Пантера» в густых зарослях, где они лишались своего главного преимущества – дальности стрельбы. Из-за наличия длинноствольной пушки нелегко было и поворачивать башню. Но точнее было бы указать на то, что американские войска на этом участке фронта проявили большое мужество и решимость сражаться. Почти не было признаков такой паники, которая охватила их всего за два дня до того. Правда, ослабленная Учебная не шла ни в какое сравнение с эсэсовскими танковыми дивизиями, которые дрались против англичан.

Сжатый очерк событий не в силах передать всю напряженность и тяготы боев в нормандском бокаже. Немцы прозвали их schmutziger Buschkrieg («грязной войной в кустах»), но не отрицали того, что в этой войне все преимущества были на их стороне, на стороне обороняющихся. Страх, порожденный боями в бокаже, разжег в американцах такую ненависть к немцам, о какой до начала вторжения они и не подозревали. «Хороший фриц – это только мертвый фриц, – писал домой, в Миннесоту, солдат 1-й пехотной дивизии. – В жизни я ни к кому никогда не испытывал такой ненависти. И совсем не потому, что какой-нибудь начальник произнес перед нами зажигательную речь. Кажется, я тут немного свихнулся – а кто не свихнулся? Наверное, оно и к лучшему». И все же жестокость боев ограничивалась некими неписаными рамками. Например, ни одна сторона не применяла разрывные пули, понимая, что противник немедленно ответит тем же.

Американцы не ожидали, что заросли бокажа окажутся такими густыми, что среди кустов растут высокие деревья, да еще и высаженные на высоких насыпях вдоль дорог. В ходе подготовки к высадке они привыкли думать, что кустарник в Нормандии будет таким же, как в Южной Англии. Командир 7-го корпуса генерал Коллинз говорил О. Брэдли, что бокаж ничем не уступает джунглям, в которых ему пришлось повоевать на Гуадалканале. Да и сам Брэдли назвал бокаж «самым проклятым краем из всех, какие мне только довелось повидать». Даже англичане не прислушались своевременно к предупреждениям фельдмаршала А. Брука. Ему эта местность была знакома по отступлению 1940 г., и он предвидел, с какими трудностями столкнутся наступающие войска.

Солдаты из свежего пополнения особенно терялись и пугались оттого, что при наступлении через маленькие, разгороженные кустарником поля совершенно невозможно было разглядеть противника. Они позабыли даже те азы действий пехоты, которым их успели обучить. Когда немецкие пушки или минометы брали их в вилку, инстинкт заставлял солдат прижиматься к земле или бежать назад, а не прорываться вперед, что было бы гораздо безопаснее. А стоило единственному немцу, засевшему с винтовкой на дереве, выстрелить, и целый взвод мог растянуться на земле, становясь очень удобными мишенями. Немцы наловчились создавать такие ситуации, а затем обрушивали на тех, кто залег на открытой местности, шквал минометного огня. «Если хотите жить – идите вперед, не останавливайтесь!» – такой лозунг пропагандировал в своих общих указаниях штаб генерала Брэдли. Офицерам и сержантам было приказано не ложиться под огнем, поскольку их примеру немедленно последует весь взвод. Чем напористее наступать, тем меньше потерь, потому что немцы несколько терялись, когда противник продолжал приближаться. Все время солдатам внушали и то, как важно вести огонь на ходу. Иными словами, нужно не ждать, пока перед тобой возникнет ясная цель, а все время вести огонь по местам вероятного укрытия противника.

Если же солдат получил ранение от пули снайпера, то ему рекомендовалось лежать и не шевелиться. На убитого немец тратить вторую пулю не станет, а вот если поползешь к своим, тогда он точно выстрелит. Засевшие на деревьях немецкие снайперы, как правило, привязывали себя к стволу, чтобы не упасть, если ранят: вражеским снайперам ни та ни другая сторона пощады не давали. Там, где не было подходящего дерева, снайперы любили устраиваться в стогах сена. Правда, от этой тактики им вскоре пришлось отказаться: американцы и англичане быстро научились поджигать любой стог трассирующими пулями, а затем расстреливать убегающего немца, если он там был.

Обычные немецкие солдаты были неважными стрелками – за долгое время пребывания у Атлантического вала у них не было настоящей практики. Зато страх американцам они внушали невероятный, совершенно не соответствующий наносимым потерям. Раненых и убитых минометным огнем было в три раза больше, чем потерь от ружейно-пулеметного огня. Снайперов, вооруженных винтовками с оптическим прицелом, в большинстве немецких частей было очень мало, но это не мешало перепуганным пехотинцам считать «снайпером» всякого немецкого стрелка в укрытии. «Не следует преувеличивать опасность, которую представляют снайперы», – говорилось в циркуляре штаба 1-й армии. С вражескими снайперами надлежит бороться своим снайперам, а не войскам, «открывающим беспорядочную стрельбу». Аналогично страх заставлял американцев видеть в каждом немецком танке именно «Тигр», а в каждом орудии – 88-мм пушку.

Американцы, как и англичане на Канском фронте, обнаружили, что немцы умеют великолепно маскироваться. Они срезали свежие ветки и ими маскировали свои орудия и танки от авиации, равно как и от наземного наблюдения. Их солдаты были приучены маскировать пресловутые следы танковых гусениц, вплоть до того, что выпрямляли примятую траву и колосья. Да и пехотинцы немецкие не просто окапывались – они зарывались в землю, как кроты, сооружая над землянками накаты из бревен для защиты от снарядов, а под кустами рыли настоящие туннели. Малый просвет в кустах служил идеальной амбразурой для того, чтобы косить наступающих американцев из скорострельных МГ-42[192].

На Восточном фронте, под ударами советской артиллерии и авиации, немцы выработали способ уменьшать, насколько возможно, свои потери в обороне и с немалым успехом применяли этот опыт в Нормандии. Первая линия окопов представляла собой лишь редкую цепочку пулеметных огневых точек. Через несколько сот метров в глубину шла вторая линия, которую занимали основные силы. А еще дальше создавалась третья линия – там сосредоточивались резервы, готовые в любой удобный момент перейти в контратаку.

Немцы очень хорошо понимали, что англичан и американцев легче всего захватить врасплох тогда, когда они только-только успели захватить позиции противника. В такой момент удавалось нанести англо-американцам более тяжелые потери, чем во время самой атаки. Американским солдатам было лень окапываться самостоятельно, и они просто занимали окопы и траншеи противника, а туда нередко закладывались мины-ловушки, и в любом случае они были заранее хорошо пристреляны немецкими артдивизионами, готовыми открыть огонь, как только из этих окопов уйдут немецкие солдаты. В эту западню союзники попадали не раз и не два. Утомившиеся после атаки и возбужденные одержанной победой, они не испытывали удовольствия при мысли о том, что нужно быстро и старательно отрывать себе новые окопы. Много времени и очень много ненужных жертв потребовалось английским и американским пехотинцам, чтобы усвоить известную немцам истину: «Больше пота – меньше крови».

В сражениях против Красной армии ветераны Восточного фронта научились всем мыслимым хитростям и уловкам. Если перед их позициями были воронки от снарядов, они укладывали на дно противопехотные мины: под пулеметно-минометным огнем инстинкт побуждает того, кто идет в атаку, прятаться именно в воронке как самом надежном месте. Оставляя врагу свои позиции, немцы не только закладывали в окопы заранее мины-ловушки, но и оставляли там ящик гранат, выдергивая в последний момент чеку из двух-трех, чтобы взрыв произошел быстро. С большим мастерством они маскировали в придорожных кюветах так называемые S-мины, которые у американцев получили прозвище «прыгающая Бетти» или «кастрирующая мина»: начиненная шрапнелью, она подпрыгивала и взрывалась на уровне ниже пояса[193]. А поперек дорог туго натягивали проволоку на высоте шеи сидящего в машине человека, из-за чего беспечные пассажиры какого-нибудь джипа вполне могли остаться без головы. Американцы вскоре стали приваривать к передку своих открытых автомашин металлические прутья с загнутым концом (в форме буквы Г) для защиты от проволоки.

Придумали немцы хитрость и против ночных атак американской пехоты. Один их пулемет начинал бить очередями трассирующих пуль высоко, поверх голов наступающих, что побуждало тех бежать не пригибаясь, во весь рост. Тем временем остальные немецкие пулеметы прицельно косили их обычными пулями. Кроме того, в любой атаке ни англичане, ни американцы так и не научились наступать непосредственно за артиллерийским огневым валом. Свежие войска старались держаться от него подальше, наивно полагая, что своя артиллерия и авиация и без того уничтожат противника, хотя на деле тот был лишь слегка оглушен и временно выбит из колеи. А в себя немцы приходили быстро, поэтому терять время было нельзя.

Поддерживающие пехоту танки союзников обычно вели плотный пулеметный огонь по всем вероятным огневым точкам противника, особенно в дальних концах каждого участка. Вместе с тем потери от их огня несла и своя пехота, особенно от низко расположенных носовых пулеметов. Зачастую пехотные подразделения настойчиво требовали танковой поддержки, но столь же бурно возмущались, если танки появлялись неожиданно, без вызова: появление танков почти всегда привлекало немецкий орудийно-минометный огонь.

Танки «Шерман» производили чудовищный шум, и немцы говорили, что по звуку моторов всегда можно определить, что американцы готовятся к атаке. А экипажи танков союзников поджидало множество опасностей. Немецкие 88-мм зенитные пушки, применяемые против наземных целей, отличались убийственной меткостью даже с дистанции 1,5–2 км. Немцы замаскировывали их где-нибудь на высотке в ближнем тылу, и зенитки били сверху, а заросли кустарника им не мешали. В густых зарослях бокажа немецкие группы истребителей танков, вооруженные фаустпатронами (ручными гранатометами), любили залечь в кустах и выждать, пока колонна американских танков пройдет мимо, после чего стреляли в них с тыла, в слабо защищенную корму. Командир действовавшей в районе Сен-Ло 3-й парашютно-десантной дивизии генерал-лейтенант Рихард Шимпф отмечал, что его солдаты, поразив с близкого расстояния несколько «Шерманов», быстро избавлялись от танкобоязни. Были и такие, кто подползал к танкам и метал в них зажигательные гранаты наподобие тех самых «гэммон», которыми так умело пользовались американские десантники. А кое-кто даже взбирался на броню (если удавалось незаметно приблизиться вплотную к танку) и старался бросить гранату в люк. Неудивительно, что в бокаже роты «Шерманов» старались передвигаться только при наличии пехотного флангового охранения.

Немцы нередко ставили штурмовое орудие или танк в конце прямой, длинной и узкой дороги, ожидая, когда по ней пойдет «Шерман». Такая тактика вынуждала американских танкистов вести машины через маленькие, разгороженные высокими кустами крестьянские поля. В этих условиях в перископ много не разглядишь, и командирам танков приходилось высовываться в башенные люки, подставляясь под огонь снайперов или скрытого неподалеку пулемета.

Еще одной опасностью был немецкий танк, скрытый на низкой дороге между насыпями. Защититься от него могли только те, кто умел реагировать мгновенно: башни немецких танков поворачивались медленно, поэтому у американцев оставалась надежда успеть сделать хоть один выстрел первыми. Если даже в стволе не было заранее припасенного бронебойного снаряда, удар зажигательного снаряда, начиненного белым фосфором, мог ослепить вражеский танк, а то и напугать его экипаж и заставить покинуть машину.

На окаймленных кустами полях танки были уязвимее всего, когда входили на них или выходили через просвет в кустарнике. Методом проб и ошибок джи-ай отыскивали способы избежать таких ловушек. Сопровождавшая танки пехота пыталась проделывать проходы в кустарнике «бангалорскими торпедами», но это оказалось неэффективным: во-первых, насыпи были слишком плотными, во-вторых, требовалось не так уж мало времени, чтобы вкопать заряд в землю. Саперы применяли обычную взрывчатку, но ее требовалось слишком много.

Наконец сержант Кэртис Дж. Кьюлин из 102-го разведбатальона 2-й танковой дивизии нашел отличный выход из положения. Какой-то солдат предложил навешивать спереди на танки стальные бороны – тогда можно будет срезать кусты. Над солдатом посмеялись, а Кьюлин взял и провел в жизнь рационализацию – приварил к танку пару коротких стальных кольев. Демонстрацию результатов наблюдал генерал Брэдли и тотчас отдал приказ разрезать и использовать для этих целей захваченные на берегу немецкие противотанковые надолбы. Так родился «танк-носорог». Умелому механику-водителю требовалось чуть меньше двух с половиной минут, чтобы пробить туннель в насыпи и кустарнике.

Одним из самых нелюбимых солдатами, но очень важных заданий было дежурство в ночных дозорах. Дозору, которым командовал, как правило, сержант, ставилась задача: захватить языка или хотя бы действовать в качестве боевого охранения на случай внезапной атаки противника. В районе Сен-Ло, например, немецкие парашютисты имели обыкновение по ночам незаметно подползать к американским позициям и забрасывать их гранатами. Вокруг ночных дозоров сложился целый фольклор. В связи с этим военный историк Форрест Поуг писал: «Я беседовал с достаточным числом солдат, чтобы поверить в историю об одном американском и одном немецком дозорах, которые заключили между собой джентльменское соглашение и несколько дней не мешали друг другу по очереди посещать винный погребок на ничейной земле». А старший одного дозора рассказал историку, как его солдаты сообщили начальству, будто бы со всех сторон окружены противником, а сами тем временем трое суток пользовались в некоем крестьянском доме любезным гостеприимством двух пухленьких молодых француженок. Но если это и правда, такие случаи все же следует считать исключением из правил. Очень мало кто из солдат, особенно горожан, горел желанием покинуть надолго свой взвод, где среди товарищей чувствуешь себя спокойнее. Кроме того, в американских частях было принято посылать в дозоры свежее пополнение, чтобы поскорее приучить новичков к условиям на передовой. Зато для сержанта, который получал в подчинение перепуганных новобранцев, готовых в темноте палить куда угодно, ночной дозор становился сущим наказанием.

Осуществляя пополнение войск личным составом, американская военно-бюрократическая машина проявила прискорбное отсутствие воображения. Во-первых, поначалу эта система называлась «заменами», что само по себе было неудачным термином, поскольку подразумевало, что солдат прибывает на место убитого предшественника. Лишь через несколько месяцев догадались найти более подходящее название: «пополнение». Но название мало что меняло: свежее пополнение было совершенно необученным и неподготовленным к тому, что ожидало его на фронте. «Более молодые солдаты, особенно из прибывшего одновременно со мной пополнения, – докладывал лейтенант 35-й дивизии, – не являются солдатами в полном смысле слова. Они слишком молоды, чтобы убивать, и слишком слабы, чтобы переносить тяготы и лишения на поле боя».

«Практически все бойцы пополнений, – говорится в донесении командования 4-й дивизии, – прибыли непосредственно из центров начальной подготовки новобранцев». Иными словами, они не проходили подготовку в составе частей, не побывали в полевых лагерях, как те, кого с самого начала готовили в Англии к высадке. В отличие от последних они ни разу не ходили в учебную атаку за артиллерийским огневым валом. «Подавляющее большинство тех, кто зачислен в специалисты, никогда не обучались соответствующей специальности[194]. Очень многие пехотинцы из числа пополнения не владеют азами действий в боевой обстановке… Установлено, что многие солдаты проходили подготовку – от шести месяцев до одного года – в качестве почтальонов, поваров, ординарцев, шоферов и т. п. Теперь их направили сюда, приписали к боевым частям и через сутки после прибытия бросили в бой… Однако к выполнению боевых задач эти солдаты совершенно не готовы, как психологически, так и с чисто военной точки зрения». В самой же дивизии дать новичкам хоть какую-то подготовку было возможно только в краткие периоды совершенно необходимого отдыха, а они составили всего 6 дней из 40, которые прошли после ее высадки в секторе «Юта», – задача явно непосильная. 4-я дивизия с момента высадки потеряла 7876 человек, пополнений получила 6663 человека[195]. На пополнения приходилась львиная доля самоубийств. «Пока они не прибыли во Францию, – отмечала сотрудница Красного Креста США, – у некоторых из этих молодых людей отбирали пояса и галстуки – уж слишком молоды они были».

В свой взвод солдаты из пополнения обычно прибывали по ночам, даже не представляя себе, где находятся. «Старики» их сторонились – отчасти потому, что новички прибыли на место недавно погибших друзей, – и не очень-то с ними откровенничали. К тому же все понимали, что необстрелянные новички погибнут в первую очередь, а на обреченных смотрели все равно что на заразных больных. Пророчество чаще всего сбывалось, потому что новичков, как правило, посылали на самые опасные задания – никому во взводе не хотелось терять опытных солдат.

Впервые оказавшись под огнем, почти все новички испытывали сильнейшее потрясение. Очень часто санитары были вынуждены давать советы новичкам из пополнения, которые в страхе сжимались в комочек на дне своего окопа. Ребятам казалось, что огонь ведут прямо по ним, а это просто земля дрожала от относительно далеких взрывов снарядов. Санитарам приходилось уговаривать их высунуть нос из окопа и убедиться, что снаружи не происходит ничего особенно страшного.

Когда рота шла в атаку, одного из сержантов обязательно оставляли позади взвода – поворачивать тех, кто поддался страху и побежал назад. Среди пополнений чаще всего встречались и самострелы как способ избежать передовой. Обычно стреляли себе в левую ногу или левую руку. Те, кто поумнее, стреляли через мешочек с песком или какой-то другой материал, чтобы избежать пресловутых пороховых ожогов у входного отверстия раны, но, как заметил генерал Джордж Паттон, ранения в левую руку или ногу были столь характерны, что они «всегда вызывали подозрения в самостреле». Тех, кто решил уйти с фронта подобным путем, помещали в госпиталях в отдельные палаты, словно их трусость могла заразить остальных, а после выписки их ожидали шесть месяцев отсидки в военной тюрьме.

Подлинными героями боев в бокаже стали санитары. Они под огнем оказывали помощь раненым и старались вынести их с поля боя. Единственной их защитой была нарукавная повязка с красным крестом – как правило, солдаты противника ее уважали, только не снайперы. От идущих в атаку солдат санитарам помощи ждать не приходилось – тем было приказано не останавливаться и не обращать внимания на павших и раненых. В изданном в связи с конкретным происшествием приказе штаба Брэдли говорилось: «Помощь раненым должны оказывать не стрелки, а санитары. В роте погибли четверо солдат из пополнения и восемь получили ранения, когда пытались оказать помощь раненому товарищу».

Вот как описывает свою работу один из санитаров 30-й пехотной дивизии: «Чтобы оказаться на одном уровне с раненым, надо было привыкнуть не приседать постепенно на корточки, а резко подогнуть колени и рухнуть на землю». Он пишет о том, какой «огонек надежды» загорался при виде его в глазах раненого. Определить умирающих было нетрудно: «Под глазами и вокруг ногтей у них выступала сероватая прозелень смерти. Таких мы могли только утешить. Те, кто кричал громче всех, были легче всего ранены. Их мы уговаривали сделать себе перевязку самостоятельно, используя индивидуальные пакеты и сульфамидный порошок». Основное внимание санитар уделял тем, кто был без сознания, тяжело ранен или истекал кровью. Накладывать жгуты почти не приходилось, потому что «в большинстве своем ранения были точечными и почти не кровоточили либо же налицо были тяжелые ранения, причиненные летящими с большой скоростью раскаленными осколками снарядов и мин, которые надежно прижигали рану».

Основными инструментами санитара были ножницы для разрезания обмундирования, сульфамидный порошок, перевязочный материал и морфий. Очень быстро он привык не таскать с собой много воды, а вместо нее брал сигареты, потому что раненые обычно просили первым делом о затяжке, да и весили сигареты куда меньше воды. Многих убивали снаряды, попадавшие в стволы дубов, поэтому санитар, увидев упавшие на землю ветки, обязательно высматривал поблизости раненых или убитых. Убитых похоронные команды уносили на регистрацию. Обычно они застывали, распухали, нередко в трупах копошились черви. Когда тело поднимали, иной раз от него отваливалась конечность. На сборном пункте стоял невыносимый смрад. «Вонь была невероятная, но те, кто здесь работал, явно так напивались, что уже ни на что подобное не реагировали».

Однажды этому санитару пришлось заполнять бирки «пал на поле боя» на целое отделение, всех солдат которого сумел положить один-единственный немецкий пулеметчик. Никогда не забыть ему и немолодого сержанта, на лице у которого так и застыла улыбка. Интересно, почему? То ли он улыбался, когда попала пуля, то ли вспомнил что-то в последний миг? Чаще всего страдали крупные, высокие люди, какой бы силой они ни отличались. «Настоящие бойцы, которых не так-то легко было убить или ранить, – как правило, худощавые, невысокие, но очень проворные». Заметил санитар и то, что настоящая боевая злость чаще всего приходила к солдатам тогда, когда рядом погибал товарищ. «Такая злость становилась слепой – после этого смерть ждала всякого встреченного ими немца». Обратил он внимание и на то, как сентиментальные джи-ай, родившиеся и выросшие на фермах, соломой прикрывали глаза убитым коровам.

Между городскими парнями и сельскими ребятами были явные различия. Один солдат с фермы поймал корову, привязал ее к кустам и стал доить в подставленную каску. Горожане из его взвода столпились вокруг и удивленно качали головами. Большое впечатление произвел на них этот парень и тогда, когда собрал сухие веточки и траву и разложил перед окопами – так немцам не удастся подползти ночью неслышно и забросать американцев гранатами.

Временами медсанчасти были переполнены теми, кто страдал боевой усталостью, называемой также «шоком от боев»[196]. Поначалу никто не представлял, как быть с этой распространенной болезнью. Психоневролог 29-й пехотной дивизии майор Дэвид Уайнтроб с юмором вспоминал, что его послали в бой, вооружив «прибором для измерения артериального давления, набором из пяти камертонов, молоточком для простукивания и офтальмоскопом».

К 18 июня все отведенные майору палатки были под завязку набиты теми, кто страдал от боевой усталости. В период затишья, с 21 июня по 10 июля, этот поток уменьшился – всего по восемь заболевших в сутки. Но утром 11 июля началось наступление на Сен-Ло, и «снова хлынуло как из ведра», отмечает Уайнтроб. За каждые сутки поступало от 35 до 89 «усталых». Врачу приходилось выслушивать, как «пострадавшим повсюду – слева, справа, сверху – мерещились 88-мм пушки». Примерно половину «усталых» составляли бойцы из пополнения, которые, пробыв на передовой всего двое суток, не выдерживали напряжения.

Больных у Уайнтроба было так много, что большинство пришлось направить в Центр реабилитации страдающих боевой усталостью (ЦРСБУ) 1-й армии, который и сам вскоре был переполнен и «в резкой форме отказывался от приема новых больных, кроме страдающих наиболее тяжелыми формами полученного на передовой психоневроза. Подавляющее большинство больных страдало от чрезмерного физического переутомления с легкими симптомами нервного возбуждения», и этот наплыв пациентов позволил Уайнтробу убедить командира дивизии генерала Герхардта согласиться на введение новой системы. Невысокий и худощавый, но весьма воинственный Герхардт, который ввел в дивизии новый боевой призыв: «Двадцать девятая, поехали!» – соблазнился обещаниями Уайнтроба вернуть новым способом на передовую гораздо больше солдат, чем прежде.

В распоряжении Уайнтроба имелось пятнадцать фельдшеров, которые занимались больными в десяти больших госпитальных палатках и восьми малых, шестиместных. Поступали больные с выдвинутых ближе к передовой эвакопунктов. В госпитале им давали сутки полного отдыха и легкие успокаивающие средства. На второй день им предоставляли возможность помыться и переодеться в чистое обмундирование. Обход психиатра следовал на третий день. Наиболее тяжелых больных эвакуировали в тыл, остальных же Уайнтроб делил на три категории: годных к немедленному возвращению в строй после кратковременного отдыха; годных к прохождению повторного курса военной подготовки; не годных к дальнейшему прохождению службы в боевых частях. Доктору было ясно, что некоторые солдаты никогда не смогут оправиться от пережитого в бою потрясения – будут только мешать остальным и даже представлять для них опасность.

Начал Уайнтроб с того, что создал лагерь отдыха, прозванный солдатами «курортом». Там крутили кино и играли в бейсбол. «Курорт» оказался слишком притягательным, и очень скоро многие солдаты, которым хотелось передохнуть от боев, стали симулировать симптомы боевой усталости. С учетом этого доктор разработал другую систему: отработка штыковых приемов, стрельба по мишеням и марш-броски для обретения заново боевых навыков и уверенности в своих силах. Командовали здесь сержанты, выздоравливающие после легких ранений. Эта программа позволяла врачу также изучать пограничные состояния. Из 1822 больных (одна восьмая всех небезвозвратных потерь) удалось вернуть в строй 775 человек. Чуть больше половины из них – 396 человек – продолжали воевать по истечении 14 недель. Уайнтроб считал: «Человек, переживший психологический срыв дважды, уже никогда не станет полноценным бойцом».

Из сказанного выше несомненно следует, что проблема повышенной уязвимости пополнений требовала немедленного решения. Уайнтроб вместе с руководителем программы боевой подготовки майором Г. Б. Хэнкинсом убедили генерала Герхардта изменить систему. Не нужно посылать вновь прибывших по взводам в ночное время сразу по прибытии, их следует вместо этого придерживать в тылу, продолжая военную подготовку, пока полк, к которому они приписаны, не будет отведен во второй эшелон. Это даст возможность приучить новичков к действиям в условиях, когда над их головами свистят пули и снаряды пулеметно-артиллерийской поддержки, а вокруг лопаются взрывпакеты, имитирующие разрывы снарядов. Необходимо также приобщать пополнения к традициям части – например, выдавать им серо-синие нашивки дивизии, не дожидаясь, пока они попадут в свой взвод. Осенью 1944 г. почти все нововведения Уайнтроба были приняты всеми соединениями Сухопутных войск США.

Немецкие офицеры, в свою очередь, узнав обо всем этом, лишь покачали бы удивленно головами. Их дивизии в Нормандии выдерживали постоянный натиск противника и не могли позволить себе роскошь дать солдатам несколько дней тыловой подготовки к боям. Пополнения буквально гнали на фронт, а если кто-то совершал самострел, его казнили. 15 июля обер-ефрейтор 91-й воздушно-десантной дивизии писал домой: «Краммер, парень толковый и смелый, по глупости прострелил себе руку. Теперь его расстреляют». Единственной надеждой оставалось получить «хорошенькое Heimatschuss» – достаточно тяжелое ранение, чтобы тебя отправили на родину. Английских и американских психиатров поразило, как мало случаев психоневроза встречалось среди пленных немцев. Они недоумевали: то ли германские военные власти не желали признавать такую болезнь, то ли за одиннадцать лет нацистской пропаганды солдаты лучше подготовились к войне?

Глава 17

Кан и гора Голгофа

И во время операции «Эпсом», и после нее Монтгомери гнул свою линию: докладывать Эйзенхауэру как можно меньше. «Теперь Айк уже не так сияет, как прежде», – записал в своем дневнике адъютант Эйзенхауэра. Верховного командующего заботило прежде всего то, что «Монти наступает слишком медленно», и он высказал это Черчиллю, когда битва была уже в полном разгаре.

Заместитель Эйзенхауэра Главный маршал авиации Теддер и маршал авиации Конингем даже обсуждали, удастся ли добиться отстранения Монтгомери от должности. Конингем, командир авиасоединения, поддерживавшего с воздуха 21-ю армейскую группу, завидовал Монтгомери начиная с кампании в Северной Африке. Он никогда не мог простить Монтгомери стремления присвоить все лавры себе. Теперь же его бесили попытки Монти представить дело так, будто все идет по разработанному плану, тогда как на деле не удалось даже захватить площадки для полевых аэродромов.

Американские генералы все резче порицали немыслимые предосторожности, принимавшиеся англичанами на своем участке фронта. С начала вторжения по 30 июня британская 2-я армия потеряла 24 698 человек, в то время как потери американцев составили почти в полтора раза больше – 34 034 человека. (Немцы за тот же период потеряли 80 783 человека.) Потери, понесенные непосредственно в день «Д», были гораздо меньшими, чем предполагалось, но после этого ситуация стала стремительно ухудшаться. Английская пехота несла потери на 80 % выше предполагаемых, а пополнений оставалось все меньше и меньше, поэтому уже не удавалось доводить численность личного состава частей и соединений до штатной[197].

Но у Монтгомери была даже более важная причина для осторожности, чем инстинктивное отвращение к тяжелым потерям, выработавшееся во время Первой мировой. Он избегал обсуждать с Эйзенхауэром напряженное положение с людскими ресурсами. Англичане боялись потерять авторитет, а вместе с ним и влияние. Черчилль опасался, что подобное признание слабости может уменьшить его влияние на Рузвельта как раз тогда, когда пришло время решать будущее послевоенной Европы. Однако не за горами было решение Монтгомери расформировать 59-ю дивизию ради того, чтобы пополнить другие соединения. В ноябре же, к вящему огорчению Черчилля, будет расформирована с той же целью и 50-я дивизия.

Нежелание Монтгомери нести потери в Нормандии долгое время было объектом критики. Но ошибки скорее были связаны не столько с личностью командующего, сколько с недостатками всей системы. Неудачные действия трех его дивизий, состоявших из ветеранов: 7-й танковой, 50-й Нортумберлендской и 51-й Шотландской, – показали, что многие английские части слишком сильно страдали от боевой усталости. Нежелание рисковать собой стало повсеместным, а потому редко кто использовал представлявшиеся возможности для наступательных действий. Неоднократный провал попыток прорвать оборону немцев в районе Кана привел к неизбежной потере наступательного порыва. 2-я армия в Нормандии все больше и больше полагалась на безотказную поддержку Королевской артиллерии и союзной авиации. Надежда на то, что мощные снаряды и бомбы сохранят жизнь английским солдатам, стала своего рода наркотиком для командования. Мирным французам, однако, снаряды и бомбы жизнь не спасали, и уже следующий этап наступления Монтгомери подтвердил эту истину с ужасающей наглядностью.

Битва за Кан началась 4 июля операцией «Виндзор», подготовительной атакой канадской 8-й пехотной бригады, целью которой был захват деревушки Карпике западнее Кана и расположенного неподалеку аэродрома. Карпике обороняло подразделение самого ненавистного англичанам врага, 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд». Этот бой с участием Шодьерского полка, Канадских королевских стрелков[198], подразделений Норт-Шорского и Виннипегского стрелковых полков, подстегиваемых чувством мести, был одним из самых жестоких за всю нормандскую кампанию.

Деревню и аэродром удерживали менее 200 солдат 26-го мотопехотного полка СС и пять танков T-IV, пришедших под покровом ночи и спрятанных в полуразрушенных ангарах у южной оконечности взлетной полосы. Но самым мощным оружием были 88-мм пушки, батарея которых прикрывала восточную часть аэродрома. Помимо этого немцы располагали артдивизионом, а также несколькими батареями 7-й бригады реактивных минометов.

Канадцы атаковали в 05:00 при поддержке тяжелых орудий линкора «Родни» и монитора «Робертс», бивших с расстояния 24 км. Деревня была превращена в развалины, а многие из пятидесяти с небольшим эсэсовцев-мотопехотинцев оказались под завалами. Некоторым удалось выбраться из-под бревен и обломков кирпича, и они, перепачканные с ног до головы, быстро привели в порядок свое оружие и вернулись на поле боя, чтобы отразить атаку Шодьерского полка. Несмотря на свою малочисленность, мотопехотинцы нанесли серьезные потери атакующим, но к 14:00 оставшаяся часть деревни все равно попала в руки канадцев. С несколькими пленными, выжившими после яростного боя, обращались чрезвычайно сурово.

Корабли и канадская артиллерия старательно обработали и сам аэродром. Артиллерист-наблюдатель СС «был насажен, словно на вертел, на двадцатипятисантиметровый осколок корабельного снаряда». Бойцы Собственного ее королевского величества стрелкового полка при поддержке «Шерманов» Форт-Гэррийского конного атаковали восточную часть аэродрома, но грамотно расположенные немецкие 88-мм пушки отразили атаку канадских танков. Стрелки, которым удалось достичь ангаров и казарм, столкнулись с ожесточенным сопротивлением фанатично преданных фюреру юных мотопехотинцев, засевших в блиндажах и туннелях. Во многих случаях канадские пехотинцы проходили мимо замаскированных позиций, так их и не заметив, после чего получали пулю в спину.

Виннипегские стрелки продвигались к южной оконечности аэродрома под прикрытием другого танкового батальона и нескольких огнеметных танков «Крокодил» 79-й танковой дивизии. Противник и их встретил плотным огнем. «Воющие Минни», как называли союзники немецкие реактивные минометы, и артдивизион СС превратили аэродром в сущий ад. Виннипегцы вместе с танками были вынуждены отступить и укрыться в небольшом лесу, окружавшем аэродром. В середине дня они пытались предпринять новую атаку, но к тому моменту 12-я танковая дивизия СС подтянула в этот район дополнительные боевые машины. Немцы прослушивали канадские радиочастоты и знали о каждом шаге противника.

В ту ночь, после безуспешного налета англо-американских истребителей-бомбардировщиков, 1-й танковый корпус СС направил 1-й мотопехотный полк дивизии «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» отбить деревню Карпике. Выжившим бойцам 12-й дивизии СС было приказано отступить с аэродрома, захватив с собой раненых. Но 1-й мотопехотный в самом начале атаки попал сперва под удар своей артиллерии, а затем под массированный огонь канадских полевых и корабельных орудий. Как утверждает один канадский источник, франко-канадцы из Шодьерского полка к рассвету пришли в настоящее неистовство и перерезали горло любому попавшему им в руки эсэсовцу, «хоть ранен тот был, хоть мертв». Чтобы привести их в чувство, офицерам приходилось браться за оружие. Один из офицеров писал: «Сегодня пленных не берет ни одна из сторон».

Канадцам так и не удалось взять аэродром Карпике в рамках операции «Виндзор». В своей неудаче они винили английскую 43-ю дивизию: она, не выдержав натиска подразделений 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», потеряла деревню Версон, расположенную к югу от аэродрома. Версон отбили лишь четыре дня спустя, уже после начала генерального наступления на Кан.

Хорошо сознавая, что на Уайтхолле, в ВШ СЭС и штабе 1-й армии генерала Брэдли нарастает разочарование его действиями, Монтгомери решил, что не может больше оттягивать наступление на Кан[199]. Атаковать нужно было немедленно. Операция получила кодовое наименование «Чарнвуд». 6 июля Монти, с целью сокращения потерь среди своих солдат, решил просить Королевские ВВС о массированной бомбардировке, которая расчистила бы дорогу наземным войскам. Ли-Мэллори рассматривал такую возможность тремя неделями ранее. А 25 июня верховный командующий написал генералу Монтгомери: «Без колебаний запрашивайте любую необходимую поддержку с воздуха. Мы должны бить врага в полную силу при любой реальной возможности». В тот же день он также отправил письмо Теддеру, попросив того обеспечить «максимально возможную» авиационную поддержку.

7 июля Эйзенхауэр лично присутствовал на совещании, созванном Ли-Мэллори в монастыре Бентли[200] для обсуждения вариантов действий авиации. На этот раз не последовало возражений даже от командующего бомбардировочной авиацией Главного маршала авиации Харриса. Было решено, что 467 «Ланкастеров» и «Галифаксов» в тот же вечер нанесут удар по южной окраине Кана с использованием фугасных бомб. Ни один из двух противников этого решения: Главный маршал авиации Теддер и ярый враг Монтгомери маршал авиации Конингем – на совещании не присутствовали. Они опасались, что 2-я армия станет обращаться за помощью бомбардировочной авиации перед каждым наступлением, но тот факт, что план одобрил лично Эйзенхауэр, заставил их держать это мнение при себе.

В 20:30, когда «Ланкастеры» и «Галифаксы» закрыли собой небо, английские и канадские пехотинцы на радостях выпрыгивали из окопов, приветствуя их. Танковые экипажи забирались на башни своих машин, чтобы лучше видеть происходящее. «Облака плыли высоко, и солнце подсвечивало “Ланкастеры” красным», – писал в дневнике офицер-артиллерист. «Отличные мишени для зениток», – откликались немецкие зенитчики. Английская и канадская артиллерия немедленно начала обстреливать их позиции, помогая Королевским ВВС.

«Было заметно, когда «Ланкастеры» освободились от своего груза, потому что они вдруг подпрыгнули на несколько футов вверх», – писал офицер-медик. «Все больше и больше бомбардировщиков прорывалось сквозь заградительный огонь зениток, – писал уже упоминавшийся артиллерист. – Над целью начал подниматься столб дыма грязного серо-белого цвета. Ветер относил его на северо-восток. Время от времени, хоть и довольно редко, какой-нибудь наш самолет сбивали. Один из “Ланкастеров” упал по спирали в северной стороне, по всей вероятности в море. Раскрылось несколько парашютов, начавших медленно снижаться к земле». Затем подошла новая волна бомбардировщиков. «Дым, поднимавшийся над Каном, застилал весь горизонт на востоке и юго-востоке. С наступлением темноты в той стороне заполыхали зарницы. Можно ли представить себе более ободряющее зрелище для наших парней?»

Один из офицеров гвардейской танковой дивизии называл бомбардировку Кана «завораживающим зрелищем». Вероятно, большинство зрителей считало, что мирных жителей-французов оттуда эвакуировали. «Я присел с сигаретой на берегу реки и стал наблюдать, как в 10–12 километрах от меня на Кан падает 2300 тонн бомб», – писал майор канадского парашютного батальона, находившегося восточнее Орна. «Это было невероятное зрелище – несчастные хреновы гунны!»

Большинство действительно радовалось тому, что видело, однако кое-кого терзали дурные предчувствия. «В голову любому пехотинцу лезли неприятные мысли, – писал капитан колдстримских гвардейцев. – Зачем, черт побери, зачем разваливать город до основания – ведь так его легче будет оборонять?» «Зрелище было ужасное, – писал боец Сомерсетского легкого пехотного полка. – Когда на город падали бомбы, к небу устремлялись языки желтого пламени. От разрушенных домов поднимался дым пополам с пылью. Все вместе превращалось в черную тучу, которая быстро заволакивала вечернее небо». В 10 километрах от места бомбежки чувствовалось, как «земля дрожит под ногами, словно студень».

Трудно представить, что творилось в самом городе, если земля сотрясалась в 10 километрах от него. Впоследствии одного старика спросили, что он чувствовал во время бомбардировки 7 июля. Помолчав, старик ответил: «Представьте себе крысу, зашитую в футбольный мяч, во время международного матча…»

Можно понять, почему 15 000 жителей Кана, оставшихся в городе, несмотря на приказ немцев покинуть его, думали, что бомбардировщики нанесут удар по центру, а не по северным окраинам. Многие считали, что ориентиром послужит старинный замок. От ударных волн те окна, в которых каким-то чудом еще уцелели стекла, лопались и разлетались мелкой крошкой. Лишившиеся крова люди искали укрытия в женском монастыре Нотр-Дам-де-Бон-Секур (Успения Богородицы), но и там им в глаза набивалась пыль, а в горле першило от горького дыма. «Мы чувствовали себя так, словно попали на терпящий бедствие корабль, который терзает чудовищный шторм и который вот-вот пойдет ко дну». Единственная горевшая в монастыре свеча погасла от ударной волны. И все же мать настоятельница спокойным голосом благословляла пришедших, держа в руках «частицу Животворящего Креста Господня».

Повсюду рушились здания, и у лежавших на койках больных при звуке каждого взрыва, при каждой ударной волне от страха расширялись зрачки. Монахини одной рукой подавали им воду, а другой перебирали четки и быстро молились. Экономка священника церкви Сен-Жан-Эд прокричала своему хозяину, когда ее уносили на носилках: «Г-н кюре, сходите в сад. Я закопала там для вас рубашку и дюжину носовых платков. Я спрятала, чтобы вы их не раздавали почем зря».

Когда бомбардировка закончилась, молодые добровольцы из отрядов гражданской обороны пришли в монастырь и призвали всех находившихся там немедленно покинуть здание. Люди вышли через единственную дверь, которую еще можно было открыть. Мать настоятельница первой пошла по улице Фоссе-Сен-Жюльен, высоко подняв ковчег со Святыми Дарами. Это была «грандиозная процессия, под невероятным небом, усеянным звездами и расцвеченным красными вспышками пламени. Повсюду сыпались искры, продолжали громыхать фугасы». По пути к больнице в монастыре Бон-Совер им приходилось переступать через вековые деревья, поваленные взрывами бомб. Руководил эвакуацией один из бойцов отряда гражданской обороны. Другой юноша вернулся в монастырь Нотр-Дам, чтобы не допустить туда мародеров. Он же сумел спрятать большую серебряную статую Девы-Заступницы.

В тот день в Кане был почти полностью разрушен университет на улице Пастера. Жители прятались в старых погребах, полагая, что там безопаснее. Там они и оказались похороненными заживо. На улице Жоль погибло более 30 человек, а в убежище на улице Вогу – еще 50. Офицеры-англичане пришли в ужас, когда узнали от своих коллег из административной службы, что число погибших мирных жителей составило 6000 человек, но это значило бы, что погибла почти половина всего населения, оставшегося в городке. Называли в то время и другую цифру – 2000. На самом же деле число погибших составляло около 350 человек[201]. Даже и это количество можно считать страшными потерями, учитывая, что три четверти населения покинуло город, а большая часть оставшихся пряталась в подвалах и погребах.

Жители Кана боялись худшего: ведь немецкие офицеры заявляли, что город станет «французским Сталинградом». Но затем их приободрили явные признаки подготовки вермахта к отступлению. 26 июня начали отход тыловые части. Гестаповцы вернулись, чтобы уничтожить следы расправы над бойцами Сопротивления. А 6 июля немецкие саперы начали разрушать портовые сооружения вдоль судоходного канала. В тот же день фельдкомендатура приказала жителям покинуть город, однако серьезного эффекта приказ не возымел. В самом Кане остался лишь отряд прикрытия из мотопехотинцев дивизии СС «Гитлерюгенд».

Бомбардировка стала двойной катастрофой. Летчики не смогли разрушить немецкие позиции на северных окраинах Кана, зато нанесли огромный урон самому городу. Из опасения случайно задеть готовящиеся к наступлению свои части они сместили бомбардировки к югу, в сторону городского центра, не затронув позиции немцев. Эта ошибка напомнила неудачную попытку американцев нанести удар по береговым позициям в секторе «Омаха». Кроме самого Монтгомери, мало кто считал эту бомбардировку эффективной с военной точки зрения. Изо всех немцев под бомбежку попало только подразделение 16-й полевой дивизии люфтваффе, которая сменила 21-ю танковую дивизии у Лебизе, да еще два танка и минометный взвод дивизии «Гитлерюгенд» на позициях к северу от Кана. Хуже всего было то, что эта атака, как и бомбардировка немцами Сталинграда, превратила большую часть города в руины, что мешало продвижению военной техники и превращало местность в идеальную позицию для обороны[202]. Генерал Эбербах сказал, что город представлял собой «груду развалин, через которые почти невозможно было пробраться».

Причиной бомбардировки вечером, накануне дня наступления, называют опасения непогоды на следующий день. Однако метеосводки на 8 июля эту версию не подтверждают. Пусть город и засыпали фугасками, у оборонявшихся немцев было предостаточно времени для подготовки обороны. Потери, понесенные английскими и канадскими войсками как в самом городе, так и на подступах к нему, намного превысили ожидаемые, несмотря на мощную артподготовку. Лес Лебизе был фактически сметен с лица земли, как бывало в Первую мировую.

Эсэсовцы «Гитлерюгенда» выскакивали с фаустпатронами из подвалов и бункеров и в упор расстреливали «Шерманы» и огнеметные «Крокодилы». Стрелки забирались на деревья и привязывали себя к ним. Похоже, их главной целью были командиры танков, прикрывавших пехоту. У эсэсовцев меткость стрельбы оказалась куда выше, чем у солдат пехотных соединений вермахта. Лишь за один день Восточно-Йоркширский конный полк потерял от огня снайперов пять командиров танков и одного командира батальона.

Выносившие раненых в тыл санитары сбивались с ног. «Раны были всевозможные, – вспоминал солдат 223-го медсанбата английской 3-й пехотной дивизии. – Ноги без ступней, колени без коленных чашечек, плечи без предплечий. Помню одного старшину, которому снесло полголовы, причем он все еще был в сознании. Доктор сказал мне: “Введи ему два грана морфия, это быстро его прикончит”. Не прикончило. А ранения в грудь, ужасные ранения в грудь! Лишь в тот день к нам поступило 466 раненых англичан и всего 40 немцев».

На передовой, в эвакопункте 210-го медсанбата врачам и фельдшерам также приходилось иметь дело с широким спектром ранений. Среди раненых была и «группа перепуганных, растерявшихся парней, забившихся в угол, дрожащих и вопящих, – в бою они испытали нервное потрясение. Принесли и нескольких раненых эсэсовцев – упорные, сволочи. Некоторые из них не один день вели по нашим снайперский огонь с деревьев. Один молодой нацист с раздробленной челюстью был при смерти, но прежде чем умереть, он повернулся к нам и пробормотал: “Хайль Гитлер!”».

На эвакопунктах безнадежных раненых относили в отдельную палатку и вводили им морфий. Медиков беспокоило то, что крови для переливания осталось совсем мало. А невежество солдат в отношении того, как нужно оказывать помощь раненым, просто приводило их в ужас. Солдаты причиняли гораздо больше вреда, перетаскивая раненых с серьезными переломами, вместо того чтобы оставить их на месте до прибытия обученных санитаров, которые наложили бы шину. «Казалось, позабыты все уроки Первой мировой», – писал врач 210-го медсанбата. Как и его переутомленные коллеги, он опасался, что из-за недосыпания не сможет правильно провести операцию.

Приказ фюрера удерживать Кан любой ценой неукоснительно выполнялся вплоть до 8 июля. Лишь той ночью генерал Эбербах согласился с настоянием Курта Мейера отвести уцелевшие части потрепанной дивизии «Гитлерюгенд» в южную часть Кана, за реку Орн. Эбербах счел, что подобное отступление можно оправдать перед ОКВ, поскольку боеприпасы почти закончились, а прислать новые командование было не в силах.

9 июля город был, как и прежде, окутан облаками дыма и пыли. В 05:30 Андре Хайнца разбудил товарищ из Сопротивления и сказал: «Немцы уходят!» Они наблюдали за продвигавшимися через город немецкими автоколоннами, а английские орудия тем временем молчали. Капитан Жиль, местный командир Сопротивления, раздав своим бойцам последние несколько «Стенов», отправил их по двое в северном направлении, чтобы те смогли стать проводниками для союзников. Хайнц надел нарукавную повязку цветов французского флага с лотарингским крестом, однако, увидев немецкого солдата у развалин университетского плавательного бассейна, он вновь ее снял. Но немец был мертв – он застыл в окопе, убитый взрывной волной. Англичане сразу узнали повязку и приветствовали Хайнца, поднимая вверх большой палец.

Разрушения были настолько сильными, что англичане и канадцы не могли по картам определить свое местоположение. Большинство улиц стали непроходимыми, а кое-где постреливали снайперы. Колонна канадских бронеавтомобилей продвигалась по улице Сен-Мартен. Командир, которому было приказано быстро пройти через город, чтобы занять мосты, спросил прохожего: «Где здесь река Орн?» Тот залез на бронемашину, чтобы указать направление, но тут немцы открыли огонь из пулеметов и противотанковых гранатометов. Бронемашина начала резко сдавать назад, и французскому проводнику пришлось спрыгнуть с нее и укрыться в дверном проеме.

Отведенные по единственному уцелевшему мосту на юг за Орн, солдаты «Гитлерюгенда» спешно готовили его к подрыву и укрепляли оборонительные позиции. Они заставили местных жителей под дулом автоматов рыть для них окопы в саду монастыря Младших Сестер Неимущих и рубить тамошние яблони, чтобы территория лучше простреливалась из пулеметов. Помимо этого, входы в подвалы были окружены мешками с песком и подготовлены к обороне. Мост немцы взорвали, едва в поле зрения появился первый канадский взвод.

У северных окраин Кана английскому подразделению административной службы во главе с подполковником Ашером пришлось оставить свои машины. «Наконец-то, – писал один офицер, – мы вошли в Кан. Северная окраина кажется совершенно разоренной. Груды обломков и мертвая тишина, прерываемая лишь редкими пулеметными очередями».

Один из офицеров сказал Андре Хайнцу, что они хотят обосноваться в гостинице «Англетер». Хайнц провел их туда, зная, что от всего былого великолепия отеля сохранился лишь обломок королевского герба с надписью «Пусть устыдится тот, кто дурно об этом подумал»[203]. Он едва сдержался и не сказал, что уж эту гостиницу англичане могли бы и не разрушать. Впрочем, офицер и сам ощутил мрачную иронию ситуации. Он пошел за Хайнцем в единственный район города, где здания были относительно целы, а затем поинтересовался, можно ли где-нибудь принять ванну. Хайнц объяснил, что в Кане нет воды с начала бомбардировок 6 июня. Казалось, что освободители до сих пор так и не поняли, через что пришлось пройти городу, несмотря на то что все вокруг так и кричало об этом. На следующий день один канадский капитан попросил порекомендовать ему хороший ресторан, поскольку ему уже до смерти надоели армейские пайки.

Некоторые немцы, оказавшиеся отрезанными от своих, пытались найти среди руин гражданскую одежду, которая помогла бы им скрыться. Другие, в особенности солдаты «восточных батальонов», занялись банальным мародерством. Капитан Жиль с двумя бойцами нашел двух молодых эсэсовцев, пытавшихся спрятаться. Их торжественно передали канадцам на улице Байе. Повсюду приходилось быть настороже, поскольку эсэсовцы оставили множество мин-ловушек.

Начали появляться мирные жители, с трудом верившие, что четыре года немецкой оккупации наконец-то закончились, и боявшиеся, что эсэсовцы могут еще отбить город. Некоторые приветствовали солдат союзников с искренней теплотой и радостью, но гораздо больше людей все еще пребывало в состоянии шока после всего, через что им пришлось пройти. «Большинство женщин безутешно рыдало, – писал один сапер-англичанин. – Они были подавлены обрушившимися на них несчастьями. Подолгу бродили у разрушенных домов, желая, вероятно, в последний раз взглянуть на то, что было им дорого. В саду лежала детская книга, и ветер лениво листал страницы. В самом доме двери висели на жалобно поскрипывающих петлях, столы лежали там, куда их швырнуло первой же сильной взрывной волной».

Подчиненные подполковника Ашера быстро взялись за дело. Они бульдозерами расчищали проходы на улицах и пытались наладить экстренную подачу воды. Большинство коммунальных служб, однако, возобновило нормальную работу лишь в сентябре. Для снабжения Кана снарядили колонну армейских грузовиков, груженных продовольствием. Разминирование города шло медленно и трудно; не легче было и доставать из-под руин тела погибших. Смрад стоял ужасный. Многие жители Кана, несмотря на голод, еще долго не могли есть зрелый сыр камамбер, ибо его запах пробуждал страшные воспоминания.