Помоги проекту - поделись книгой:
На рассвете танкисты и пехота быстро двинулись по дороге дальше, к своей цели. 13 июня в 08:00 они вступили в Виллер-Бокаж, где их восторженно приветствовали жители. Жандармы в парадной форме с трудом сдерживали охваченные энтузиазмом толпы, которые осыпали танки «Кромвель» дождем цветов, а солдат щедро угощали сидром и сливочным маслом. На волне этого восторга всем казалось, что Виллер-Бокаж взят без всякого труда. Городок занимал господствующие позиции, возвышаясь над долиной Селя и находясь в 1,5 км от реки Одон. Отсюда меньше 20 км на юг до горы Пинсон, господствующей высоты всего этого района, а Кан стоит в 12 км к востоку.
Противника поблизости и видно не было, только перед самым вступлением в город показался восьмиколесный немецкий бронетранспортер, но он исчез раньше, чем ближайший «Кромвель» успел развернуть свое орудие. Сопровождавший в машине разведчиков свой передовой полк бригадный генерал Хайнд понимал: считать город окончательно взятым англичане смогут лишь тогда, когда займут находящуюся чуть северо-восточнее высоту 213. Командир «Метких стрелков» подполковник виконт Крэнли хотел сначала произвести тщательную разведку местности (поблизости были замечены и другие немецкие бронетранспортеры), но Полоумный Хайнд заявил, что не потерпит ни малейшего промедления. Разведподразделение легких танков «Стюарт» так и не было задействовано. Крэнли просто приказал своему батальону А двигаться вперед, другим оставаться в городе, а сам помчался вперед в автомобиле разведчиков, чтобы лично взглянуть на высоту 213.
В лесочке у дороги, по которой двигались «Кромвели», ждали своего часа пять замаскированных танков «Тигр» 101-го тяжелого танкового батальона СС. Они только что прибыли на передовую, проделав долгий и трудный марш из Бове, северного пригорода Парижа. Командовал засадой оберштурмфюрер СС Михаэль Виттман, уже снискавший себе славу танкового аса. Говорили, что на Восточном фронте он уничтожил 137 танков и был за это награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями[154]. Глубоко возмущенный англо-американскими бомбежками городов Германии, Виттман сказал своим солдатам: «У нас только один пароль: мщение!»
«Тигры» Виттмана были первым подкреплением, присланным с целью закрыть возникшую в немецких позициях брешь. В тот же день подойдут и передовые подразделения 2-й танковой дивизии. Собственно, 11-й гусарский полк, шедший во фланговом охранении 22-й танковой бригады, взяв первого пленного, выяснил, какие свежие немецкие части прибыли на фронт. Сержант и солдат 11-го гусарского подкрадывались к немецкому снайперу и вдруг оказались в окружении мотопехотной роты на бронетранспортерах. Пленных англичан отправили под конвоем в тыл, но они, скрывшись из виду, бросились на конвоира, разоружили его и привели к своим в качестве пленного. По книжкам денежного и вещевого довольствия выходило, что солдат служит в 304-м мотопехотном полку. Дешифровщики «Ультра» предупреждали, что 2-я танковая дивизия на подходе, однако для генерала Эрскина ее появление на южном фланге его войск, похоже, стало весьма неприятным сюрпризом.
Виттман же сразу ухватился за предоставленный ему шанс, как только батальон «Кромвелей» остановился на дороге, огражденной высокими насыпями. Экипажи некоторых танков неосмотрительно покинули свои машины. Наверное, поэтому наводчик орудия в танке Виттмана заметил, глядя на англичан в окуляр прицела, что они держатся так, словно уже выиграли войну. Виттман на своем «Тигре», не дожидаясь остальных, вырвался из лесочка, развернулся параллельно дороге и открыл огонь по противнику. 88-мм пушка «Тигра» выводила из строя один английский танк за другим[155]. Неудачно спроектированные «Кромвели», имевшие слишком тонкую броню и слишком легкую пушку, были фактически беззащитны перед «Тиграми». Им даже спастись бегством было нелегко, потому что скорость заднего хода не превышала 3 км/ч.
А «Тигр» Виттмана, посеяв панику в рядах батальона А у высоты 213, двинулся к городку Виллер-Бокаж. Столкнул с дороги встретившийся ему транспортер с пулеметом «Брен» стрелковой бригады и пошел себе прямо по главной улице. Сначала он расправился с танками, стоявшими у штаба полка, затем занялся батальоном Б. Там многие экипажи находились вне своих машин и не могли ответить на его огонь. Но те, кому повезло добиться прямого попадания во вражеский танк, вынуждены были признать, что английская 75-мм пушка с малой начальной скоростью снаряда «Тигру» никакого вреда не причиняет. После этого Виттман возвратился к высоте 213 – довести до конца бой против батальона А и приданных тому пехотинцев.
Во второй половине дня Виттман еще раз двинулся на Виллер-Бокаж, на этот раз вместе с передовыми подразделениями 2-й танковой дивизии. Но теперь английские танкисты и противотанковые орудия стрелковой бригады ждали их, и атака была отражена. Однако генерал Эрскин, не позаботившийся подтянуть достаточно подкреплений, теперь опасался немецкой угрозы своему растянутому южному флангу. 22-ю танковую бригаду он решил не усиливать, а просто отвести с угрожаемых позиций. Ближе к вечеру бригада покинула городок, а английская артиллерия прикрывала ее отход своим огнем. Правда, экипажам подбитых танков пришлось бежать по открытой местности на своих двоих до английских позиций.
Хайнд отвел 22-ю бригаду на оборонительные позиции у высоты 174, между Траси-Бокаж и Амайе-сюр-Сель. Командир корпуса Бакнелл одобрил его решение, но никакой помощи не оказал, разве что приказал 50-й дивизии продолжать бой с Учебной танковой. 22-й танковой бригаде, фактически зажатой между Учебной и 2-й танковыми дивизиями, он не прислал никаких пехотных подкреплений.
Во второй половине дня 14 июня Р. Эрскин почувствовал, что необходимо отвести все свои войска назад, к Комонскому выступу. Мотопехота 2-й танковой дивизии атаковала где только можно. Оказавшийся на передовой английский артполк сумел отбить атаку противника, лишь применив снаряды со шрапнелью из своих 25-фунтовых орудий[156]. Отход 7-й танковой дивизии в значительной мере прикрыла американская артиллерия, поддерживавшая свою 1-ю пехотную дивизию. А ночью бомбардировщики Королевских ВВС буквально сровняли Виллер-Бокаж с землей. Горожане, так восторженно приветствовавшие союзников, были убиты, ранены или остались без крова над головой. Большинство уцелевших укрылось в подвалах замка, находившегося недалеко от города и принадлежавшего мэру – виконту де Рюжи.
Несколько волн английских бомбардировщиков разрушили до основания и Онэ-сюр-Одон, важный транспортный узел в 6 км к югу от Виллер-Бокажа. Бомбежка началась во время мессы. Священник, отец Андре Поль, вспоминал потом, какой панический страх охватил его прихожан, когда над головой послышалось гудение самолетов, а вскоре кругом загрохотали взрывы, от которых церковь заходила ходуном. Многие пытались укрыться под перевернутыми скамьями. Как только первый налет окончился, священник велел всем расходиться небольшими группами. Когда они вышли из церкви, их глазам предстало настоящее видение Страшного суда: от взрывов тяжелых бомб обрушились многие могилы, скелеты оказались под открытым небом. Налеты шли один за другим. В поселке погиб 161 человек, почти все дома были превращены в груды обломков. Английские войска, войдя наконец в поселок в самом конце битвы за Нормандию, были потрясены этим зрелищем. Не меньше пострадал и городок Тийи-сюр-Сель. Местный врач, ухаживавший за ранеными жителями, утверждал, что таких страшных ранений он не встречал даже под Верденом.
15 июня, на следующий день после отступления англичан, один унтер-офицер 2-й танковой дивизии урвал полчасика, чтобы написать своим родным. «Началась битва на Западе. Вы легко поймете, как мы здесь заняты, поэтому на письма времени остается очень мало. Теперь – или все, или ничего, речь идет о жизни и смерти нашего любимого фатерланда. Чем закончатся бои для каждого из нас, солдат, совершенно не имеет значения, лишь бы удалось добиться справедливого мира на долгое время… Мы давно научились обходиться даже без самого необходимого, да и с совестью частенько приходилось идти на сделку. И все равно, каждого из нас то и дело охватывает тоска по дому, она поддерживает нашу стойкость и веру в победу, а вот жизнь может угаснуть навеки от взрыва следующего снаряда. Мы вступили в самую ожесточенную битву».
В Нормандии сложилась патовая ситуация, и все попытки англичан сдвинуть дело с мертвой точки позорно провалились. По поводу поражения, которое они потерпели под Виллер-Бокажем, можно спорить долго и бесплодно. Изменилось бы что-нибудь, если с самого начала не было потеряно время, и «Меткие стрелки» заняли бы высоту 213 раньше, чем появились танки Виттмана? Почему Бакнелл не прислал подкреплений? И почему на передовой не велась сплошная разведка? Важно в данном случае другое: провал операции означал не только серьезное тактическое поражение англичан. Он нанес сокрушительный удар по морально-психологическому состоянию 7-й танковой дивизии, да и всех прочих английских танковых частей и соединений. Несколько дней спустя после описанных событий офицер разведывательного отделения 7-й дивизии записал в дневнике: «В 131-й бригаде отмечены многочисленные случаи нервных срывов. 7-я танковая дивизия прославила свое имя, однако ни 22-я, ни 131-я танковые бригады не относятся к числу лучших частей, а в Италии им не пришлось участвовать в серьезных боевых действиях».
М. Демпси бурно негодовал на беспомощность, проявленную Р. Эрскином и всей его дивизией. В августе преемник Эрскина писал, что 7-я дивизия «показала себя в Нормандии исключительно слабо». Правда, не все полки дивизии подверглись суровой критике. «Знаменитые “Крысы пустыни”, – писал новый командир Шервудских егерей, – высадились в Нормандии, уже овеянные славой, а вот сохранить свою репутацию им оказалось не так-то просто. Полагаю, справедливо будет сказать, что единственной частью, которая постоянно сражалась в рядах 7-й дивизии с момента ее формирования, был 11-й гусарский полк – самый знаменитый из всех танковых разведывательных полков. Он снискал себе славу беспримерной доблестью и все время лишь приумножал эту славу. Если уж на передовой находился 11-й гусарский, то никакой враг в радиусе нескольких километров не мог проскочить незамеченным и безнаказанным».
Позднее командование Королевских ВВС в официальном докладе признало следующие ошибки. Целеуказатели для бомбардировки зоны «M» в районе Каньи были сброшены далеко от целей. Провели корректировку, но дым и пыль все равно свели видимость почти до нуля, так что летчики не смогли уничтожить батарею 88-мм орудий. На левом фланге, в зоне «Ай» у Троарна, лишь 18 % бомб упали вблизи целей. А в зоне «П», включавшей Юбер-Фоли, Солье и селение Бургебю, вблизи целей упали 40 % бомб. (
Англичан потрясла и выбила из колеи засада, приведшая – из-за отсутствия предварительной разведки – к настоящему разгрому 22-й танковой бригады. Но самым тревожным итогом сражения стало обнаружение полной неспособности танка «Кромвель» нанести повреждения «Тигру», даже при прямом попадании с близкой дистанции. Еще до начала вторжения кое-кто вполголоса поговаривал о том, что английские танки «бесполезны». Подполковник лорд Крэнли даже счел необходимым специально выступить по этому вопросу перед своим 4-м конным полком. Он вполне признал все недостатки английских танков, но «какой смысл ворчать? Других мы все равно не получим, так давайте драться как можно лучше с тем, что у нас есть». «Кромвель» был достаточно низким, имел высокую скорость движения по прямой, однако плоская лобовая часть была весьма уязвимой, а пушка – слишком слабой. Дж. Паттон резко критиковал и «Кромвель», и танк «Черчилль», и даже английские генералы не спорили с тем, что у «Кромвеля» имеются «дефекты конструкции».
Монтгомери же в письме де Гинганду от 12 июня выразил надежду, что удастся сразу пресечь все рассуждения о слабости английских танков, пусть эти рассуждения и соответствуют истине. Он не желал, чтобы у его танкистов выработался страх перед «Тиграми» и «Пантерами». Тем не менее в августе 1943 г. Монтгомери и сам критиковал конструкцию английских танков. Он тогда говорил: «Немецкие танки стреляют и дальше, и точнее наших». А пытаться замалчивать эту проблему год спустя значило откровенно закрывать глаза на очевидные факты. Немецкая 88-мм пушка – и на «Тиграх», и в варианте зенитки, используемой для стрельбы по наземным целям, – была способна подбить англо-американские танки прежде, чем те выходили на дистанцию действительного огня своих орудий. В подбитом танке близ Траси-Бокаж нашли дневник офицера бригады Хайнда. Предпоследняя запись за воскресенье 11 июня такова: «Батальону предоставили попытаться занять позицию. Потеряв четыре машины, он был вынужден сразу отступить. Мы готовились к вторжению четыре года, так почему же наши танки так сильно уступают немецким?»
Американцы, которые так любят хвастать своими техническими достижениями, были потрясены, когда выяснилось, что немцы превосходят их даже в стрелковом вооружении, в частности, имеют гораздо лучший ручной пулемет МГ-42. Сообщения о том, что орудия немецких танков намного лучше вооружения союзников, вызвали у Д. Эйзенхауэра совершенно иную реакцию, нежели у пытавшегося замолчать неприятную ситуацию Б. Монтгомери. Верховный командующий тут же написал письмо генералу Маршаллу и направил в США ведущего специалиста по танкам с целью выяснить, что можно предпринять, чтобы улучшить характеристики бронебойных боеприпасов. А Монтгомери следовало бы написать Черчиллю и потребовать резкого наращивания выпуска танков «Файрфлай» с превосходными пушками калибра 76,2 мм. Черчилль, стоявший у колыбели танковых войск, уж конечно, помог бы всем, что было в его силах.
Накануне неудачной операции по овладению Виллер-Бокаж У. Черчилль пребывал в состоянии эйфории. Наконец-то он отбывал во Францию, чтобы впервые лично посетить район вторжения, к тому же получил весьма обнадеживающее письмо от И. В. Сталина. «Вот что пишет мне Д. Д. [Дядюшка Джо[157]], – телеграфировал он Ф. Д. Рузвельту. – Меня это радует. “Летнее наступление советских войск, организованное согласно уговору на Тегеранской конференции, начнется к середине июня на одном из важных участков фронта”[158]». Это было подтверждение готовности к проведению операции «Багратион» – вероятно, самой продуманной и результативной наступательной операции Второй мировой войны[159].
Проведя ночь в своем личном поезде, 12 июня Черчилль в сопровождении фельдмаршалов Я. Х. Смэтса и А. Брука поднялся на борт английского эсминца «Кельвин». По пути через Ла-Манш, как отметил Брук, «проходили мимо караванов десантных кораблей, минных тральщиков, буксиров с плавучими секциями волноломов “Феникс”, причалов “Уэйлс” (“Киты”) и проч.». В 11:00 оказались в виду берега у Курсель-сюр-Мер. «Даже невозможно описать то, что предстало нашим глазам, – пишет дальше А. Брук. – Море, куда ни глянь, усеяно множеством кораблей всевозможных типов и размеров, снующих во всех направлениях. Мы проследовали мимо длинных шеренг тяжелых десантных судов и наконец дошли до искусственного порта “Гусберри”: там были полукругом затоплены корабли, образуя своего рода гавань».
Высоких гостей встретил на своем адмиральском катере адмирал Ф. Л. Виан, перевез на десантное судно, а то доставило их непосредственно на берег. «Я был очень счастлив снова оказаться во Франции почти ровно через 4 года после того, как нас отсюда вышвырнули, – продолжает Брук. – Нахлынули воспоминания: с каким отчаянием в душе я покидал тогда французский берег, сколько труда и волнений выпало на мою долю за последующие четыре года». На берегу их ожидал Б. Монтгомери с небольшой колонной джипов. Свита премьера расселась по машинам и двинулась по дороге на Байе, в штаб 21-й армейской группы, разместившийся в замке Крели. Выслушав типичный для Монти доклад, премьер-министр со всеми сопровождающими отбыл в штаб 2-й армии М. Демпси. Дорога шла по живописной сельской местности, избежавшей бомбежек и обстрелов. Черчилль сказал Бруку: «Какой тучный скот вокруг! Лежит себе да кормится на изобильных пастбищах». Тем не менее Брук заметил, что «местное население не проявляло при виде нас ни малейшей радости». Кроме того, Черчилль наслушался историй о француженках-снайперах. «Немало здешних женщин стреляло и в нас, и в американцев», – писал он Э. Идену по возвращении в Англию.
Оказавшись снова в Курселе, премьер-министр наблюдал безуспешную попытку немецких самолетов бомбить побережье, а затем на катере адмирала Виана совершил прогулку вдоль побережья. Черчилля заворожил вид монитора, который вел из своих 14-дюймовых (калибра 355,6 мм) орудий огонь по целям в глубине побережья. Премьер заявил, что ему «еще никогда не случалось находиться на борту боевого корабля, ведущего сражение с противником», и стал настаивать на том, чтобы подняться на борт монитора. К счастью, Брук сообразил предупредить, что взобраться на корабль по веревочному трапу будет делом непростым, и спас премьера от «рискованного развлечения». Это, впрочем, не помешало Черчиллю бесстыдно хвастать в письме к Рузвельту: «Наш эсминец подошел ближе к берегу и влепил как следует этим гуннам[160]. И те не осмелились ответить нам, хотя расстояние составляло всего 5,5 км». И все же нельзя сказать, что Черчилль так и не понюхал пороха: в ту же ночь, когда он вернулся в Лондон, на английскую столицу обрушились первые ракеты «Фау-1».
Корабли Королевских ВМС не ослабляли ударов по врагу. Линкору «Рамильи» 13 июня пришлось возвращаться в Портсмут для пополнения боезапаса. А еще через день снарядом с английского корабля «Родни» на своем КП был убит командир 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» бригаденфюрер Фриц Витт, вместе с которым погиб и один из младших офицеров. Командование дивизией принял неугомонный Мейер.
В то же утро 14 июня из лондонского отеля «Коннот» в Портсмут прибыл генерал Ш. де Голль с немалой свитой в шести автомобилях. Высокого гостя, прибывшего слишком рано, на Королевском причале приветствовал командующий ВМС на южном побережье Англии. Пришлось долго ждать, ведя светскую беседу о пустяках, а в этом жанре де Голль никогда не был силен. К тому же запаздывал и предназначенный для него корабль – эсминец «Свободной Франции» «Ла Комбатан». Ситуация, как вспоминал английский офицер связи при де Голле, вызвала у генерала «кратковременную вспышку недовольства». Командующий предоставил им свой адмиральский катер, но оказалось, что тот не вмещает весь багаж, который был неожиданно велик для запланированной поездки на одни сутки. Пришлось доставлять багаж на корабль с помощью сторожевого катера. Стало ясно, что часть свиты собирается задержаться во Франции подольше, не известив об этом англичан. «Когда генерал де Голль взошел на борт, на мачте взвился его личный штандарт».
Когда на горизонте показался французский берег, один из сопровождающих спросил руководителя «Свободной Франции»:
– Вы не забыли, mon Général, что сегодня – ровно четыре года с того дня, как немцы вошли в Париж?
– Это была их большая ошибка, – отозвался неподражаемый де Голль.
На берегу их встретили офицеры штаба Монтгомери, которые были поражены и количеством сопровождающих генерала лиц, и невероятным количеством багажа. Монтгомери предварительно просил о том, чтобы де Голль взял с собой на завтрак в его честь не больше двух человек, но эту просьбу генерал проигнорировал с поистине царским безразличием. Пока же в джипы, предоставленные штабом 21-й армейской группы, сели только сам де Голль, французский посол в Англии Вьено и генералы Кениг и Бетуар. Остальным пятнадцати сопровождающим вместе с багажом пришлось ждать на берегу, пока удастся разыскать дополнительный транспорт и отправить их в Байе. В последний момент де Голль даже пытался настаивать, чтобы за руль джипов сели французские шоферы, которых он предусмотрительно прихватил с собой.
Все давным-давно знали, что Монтгомери не выносит табачного дыма, и все же де Голль со своими помощниками задымили весь походный автоприцеп Монти. Это, по утверждению морского офицера связи при де Голле, «не способствовало доброжелательному отношению к ним со стороны обитателя прицепа». Для Монтгомери этот завтрак, несомненно, стал большой жертвой, принесенной на алтарь дипломатии, но и гость его тоже не испытывал никакого удовольствия. Спутники генерала заметили, что смягчился он лишь позднее, когда армейские джипы повезли их дальше, в Байе, где предстояло воссоединиться с остальными сопровождающими лицами. Весть о появлении де Голля мигом облетела окрестности. На лошади галопом подскакал местный кюре отец Пари. Он от души пожурил генерала за то, что тот не заглянул в церковь – пожать ему руку. Де Голль вышел из машины и раскинул длинные руки, казавшиеся бесконечными:
– Monsieur le curé[161], я не стану пожимать вам руку, я вас лучше обниму.
В Байе генерал сразу проследовал в супрефектуру, где его встретил гордый и подтянутый супрефект с трехцветной лентой через плечо[162]. Вдруг чиновник с ужасом сообразил, что на стене все еще красуется портрет маршала Петена. Де Голль же, нередко демонстрировавший крайнюю обидчивость, умел и великодушно прощать нечаянные обиды. Он продолжал как ни в чем не бывало беседовать с растерянным чиновником. В тот день он еще продемонстрировал свой сдержанный юмор, когда одна старушка в приветствовавшей его толпе запуталась в смене властей и воскликнула: «Да здравствует маршал!» Де Голль на это пробормотал своему спутнику: «Подумаешь, эта женщина из тех, кто не читает газет». Могло быть и так, что старушка была крестьянкой из глухой деревеньки. Историк Форрест Поуг не раз убеждался в том, что нормандские крестьяне «испытывали ненависть к Лавалю, но не к Петену», а к де Голлю относились с некоторым недоверием.
Зато ни у кого нет сомнений в том, что жители Байе устроили де Голлю восторженную встречу. Для него это было особенно важно, потому что свою администрацию он хотел установить незамедлительно. Генерал не очень-то обращал внимание на поставленное Черчиллем условие: во время визита не проводить никаких митингов и иных публичных мероприятий. На площади у супрефектуры глава «Свободной Франции» поднялся на импровизированную трибуну и обратился к толпившимся вокруг горожанам с речью. Закончил он ее следующим заявлением: «Le gouvernement français salue Bayeux – la première ville française libérée!» («Французское правительство приветствует [жителей] Байе – первого освобожденного французского города!») Он не счел нужным упомянуть о том, что
Затем де Голль проследовал на Изиньи и Гранкан, но на борт «Ла Комбатана» прибыл слишком поздно, и в ту ночь судно уже не могло отчалить. Из-за опасности нападения немецких подлодок ни одному судну не разрешалось выходить в море после захода солнца, и де Голля об этом предупредили заранее. И все равно он возмущался тем, что английское военно-морское командование не позволило французскому капитану поднять якоря. Правда, настроение у него в тот день было очень благодушным благодаря оказанному соотечественниками теплому приему. По мнению англичанина – офицера связи, «он испытывал чувство глубокого удовлетворения» – возможно, из-за того, что ему удалось назначить на административные посты во Франции четырех своих сторонников. Б. Монтгомери тем временем отправил Черчиллю два сообщения. В первом говорилось, что визит де Голля в его штаб «прошел с огромным успехом», во втором без всяких доказательств утверждалось, будто в Байе лидера «Свободной Франции» встретили «с явной прохладцей». Монтгомери еще добавил, что де Голль «оставил в Байе одного гражданского чиновника и трех полковников, но чем они будут заниматься, понятия не имею»[163].
Франклин Рузвельт ничуть не изменил своего отношения к главе французского Временного правительства. В тот день он написал Черчиллю: «На мой взгляд, мы должны в полной мере использовать любую влиятельную организацию, созданную им до настоящего времени, но не навязывать его французскому народу в качестве правителя силой нашего оружия и не признавать его окружение в качестве правительства Французской Республики».
Черчилль еще раньше подумывал об официальном признании де Голля как главы Временного правительства, но теперь был сильно обижен на генерала – после столкновения из-за отказа Черчилля назначить французов офицерами связи при командовании союзников. Накануне своего визита во Францию премьер-министр писал Э. Идену: «У этого человека нет ни капли великодушия. Он мечтает только о том, чтобы в этой операции выглядеть спасителем Франции». С другой стороны, де Голля горячо поддерживали очень многие члены парламента и британская пресса. Газета «Таймс» в то утро назвала отношение союзников к французскому Временному правительству «недопустимым»[164], однако Черчилль считал, что его отношения «с этим упрямым, тщеславным и невоспитанным англофобом» накалились до такой степени, что он готов был подать в отставку. «Если политика моего правительства будет и дальше подвергаться подобным нападкам, то я расскажу парламенту все без утайки. Это может в итоге привести к формированию нового правительства, поскольку я всерьез намерен обнародовать все подробности до единой, и пусть парламент, если угодно, отправляет меня в отставку».
Де Голль же мог добиться куда большего, действуя исподволь, без всякой огласки. Оставленные им в Байе в качестве «троянского коня» чиновники вместе с теми, кого он направил туда раньше, превратили этот город в столицу «Свободной Франции». А офицеры союзных армий вскоре пришли к выводу, что гораздо полезнее сотрудничать с этой властью, не обращая внимания на устаревшие указания лондонских политиков.
Таким образом, Байе превратился в город мира и изобилия, а вот Кан, столица Кальвадоса, продолжал нести большой ущерб от бомбежек и артобстрелов. Утром 9 июня снаряды английского корабля «Родни» снесли любимый горожанами символ – колокольню церкви Сен-Пьер. «Le panorama est tout changé» («Вид города стал совсем не тот»), – с грустью писал один горожанин. С каждым новым налетом горело все больше и больше домов; при ясном небе, казалось, шел дождь – это с крыш капал расплавленный взрывами свинец.
Врачи в больнице Бон-Совер трудились до полного изнеможения. Свистки оповещали о прибытии новых пострадавших – в каретах «Скорой помощи», на носилках, а однажды даже на броне немецкого танка. Как и в полевых госпиталях, один врач постоянно занимался сортировкой поступающих и определял очередность направления на операции. Нагрузка на хирургов была невероятная. «Просто не могу больше видеть кровь», – сказал один из них. Другой пробормотал: «С меня довольно. Наверное, если мне сейчас принесут еще хоть одного раненого, я просто не в силах буду оперировать». Они потеряли счет дням и уже не отличали воскресенья от понедельника.
В один из первых дней вторжения из Троарна доставили трех тяжелораненых десантников-канадцев. Один из них, лейтенант, стал громко ругаться, когда понял, что врач хочет ампутировать ему правую руку. Позвали переводчика, и лейтенант объяснил, что по профессии он художник. Хирург согласился попытаться спасти ему руку. Во время операции лейтенант едва не умер, но его выручила медсестра, которая легла на стол и дала свою кровь для прямого переливания.
Всех сотрудников Бон-Совер потряс случай, который произошел, когда в больницу доставили хозяина одного кафе с пулевым ранением в бедро. Выяснилось, что тот, выпив лишнего, стал стрелять в солдат «Гитлерюгенда», которые грабили его кафе (а грабили они тогда всех подряд). Во время операции ворвался офицер-эсэсовец с автоматом в руках. Он стал избивать лежащего на столе пациента, требуя ответа: стрелял ли тот в немецких солдат? Хозяин кафе ничего не отвечал – был не в силах. Тогда эсэсовец выпустил ему в грудь очередь из автомата, убив пациента на глазах медиков.
Сколько всего жителей пытались укрыться в монастырях Бон-Совер и Мужском, точно неизвестно, а приблизительные оценки сильно расходятся. В любом случае намного больше трех тысяч. Церковь Сент-Этьен тоже была битком набита беженцами, которые спали там на соломе, «словно в Средние века». Вновь сослужили службу давно забытые старые колодцы – они стали единственным источником питьевой воды. Юноши и девушки добывали для всех продовольствие, обшаривая кладовки в разрушенных домах, а то и отправлялись в близлежащие деревни, старательно избегая встречаться с немецкими патрулями. На мясо нередко шел скот, убитый бомбами и снарядами. Легко было раздобыть молочные продукты: крестьяне все равно не ездили на рынок и не могли ничего там продать. В основном приюте для тех, кто лишился крова, женском монастыре Младших Сестер Неимущих, 500 укрывшихся там жителей едва ли не жаловались на то, что их бутерброды слишком густо намазаны маслом. (А в Париже в это время цены на масло на черном рынке взлетели до небес.) За стенами этих благословенных приютов, в самом Кане, было мрачно и тяжко, как в морге. Крысы разжирели, питаясь погребенными под развалинами трупами, да и бродячие собаки высматривали руку или ногу, торчащую из-под груд обломков.
Вишистские власти в Париже попытались хоть чем-то помочь жителям Кана. Управление социального обеспечения направило туда под наблюдением г-на Гуино два грузовика с продовольствием и одеялами и полевую кухню. Путешествие оказалось опасным. Немецкие солдаты в Лизье в каждом французе видели «террориста» Сопротивления. Французского полицейского они застрелили средь бела дня на улице только потому, что у того на поясе висела кобура с табельным пистолетом. У мсье Гуино было поручение – доставить в Лизье 100 миллионов франков, поскольку все банки в Кане лежали в руинах. Когда над колонной из Парижа показались англо-американские истребители, французы отчаянно замахали огромным белым флагом, и самолеты отвернули в сторону.
Обратный путь, после доставки по назначению денег и припасов, оказался еще труднее. В немецкой военной комендатуре в Кане им выдали пропуск, но предупредили, что эсэсовцы мало внимания обращают на такие бумажки. За Лизье колонну обстрелял немецкий патруль, решивший, что это грузовики бойцов Сопротивления. Мсье Гуино и несколько человек из его группы получили ранения. Тем не менее эта поездка положила начало регулярной доставке помощи, которая в общей сложности составила 250 тонн грузов.
У французов, оказавшихся в тылу союзников, жизнь шла немного лучше. Один житель Лион-сюр-Мер писал: «Англичане с момента своего прихода раздают налево и направо шоколад, печенье, сахар и сигареты». Но по-прежнему не было ни электричества, ни воды (разве только из колодцев), а питаться большинству удавалось лишь тем, что выращивали у себя на огородах. Слухи ходили самые невероятные. Так, многие считали, что плавающие танки преодолели весь путь через Ла-Манш совершенно самостоятельно, а иные утверждали, будто танки прошли по дну моря, словно субмарины на гусеницах. Очень часто англичане не дарили жителям сигареты и сласти, а обменивали на молоко, яйца, на мясо убитых коров и свиней. Быстро установился неофициальный обменный курс – le troc: два свежих яйца за одну банку тушенки.
Меновая торговля поразительно быстро распространилась и на другие товары. Врач 2-го полевого перевязочного пункта отметил в дневнике: «7 июня приехал старший офицер военной полиции. Его джип был завален подарками для раненых: плитками шоколада армейского образца, конфетами, печеньем, сигаретами. Оказывается, утром военная полиция накрыла бордель, открытый тремя предприимчивыми дамочками в день “Д” прямо на стоящем у берега подбитом десантном катере, и конфисковала найденную “валюту”». Нередко английские моряки, уже хорошо выпившие, но желающие выпить еще и еще, обходили все дома на побережье, изрядно надоедая жителям.
Один из своих первых временных аэродромов со взлетно-посадочными полосами из решетчатых стальных плит англичане соорудили близ Ле-Френ-Камийи и присвоили ему номер Б-5. Здесь толпились французские ребятишки, привлеченные видом военной техники. Они быстро подружились с летчиками и солдатами подразделений наземного обслуживания. 15 июня здесь разместилось авиакрыло[165] «Тайфунов», готовившихся к налету на штаб немецких танковых войск в замке у Виллер-Бокаж. Когда пилоты сажали свои машины, аэродром подвергся артобстрелу, и экипажам пришлось срочно прятаться в щелях. Летчики хорошо знали, как сильно их ненавидят немцы, поэтому многие носили пехотное обмундирование защитного цвета, надеясь, что в этом случае их хотя бы не разорвут на части, если самолет будет сбит над вражеской территорией. С учетом того, что летчики всегда смотрели на «серенькую» пехоту свысока, довольно забавно, что они заимствовали у пехоты обмундирование.
Военные врачи старались помочь раненым гражданским всем, чем можно. В деревне близ укрепленного немецкого радарного комплекса Ла-Деливранд во дворе школы разорвался снаряд. Восемнадцатилетней дочери одного учителя оторвало руку по плечо. Доктора поблизости не было, но «в то утро деревню заняли английские солдаты, и первое, чем они занялись, – стали оказывать помощь раненым». О девушке позаботился батальонный врач с двумя санитарами: ее доставили сперва на эвакопункт под Эрманвилем, а потом переправили через Ла-Манш и лечили в Нортвуде, куда доставляли и других раненых-французов из числа мирных жителей.
Начали сбываться опасения генерала Демпси о том, что фронт застопорится на одном месте. Королевский Ольстерский стрелковый полк, овладев Камбом, простоял там больше месяца. Командир взвода лейтенант Сирил Рэнд сравнил этот период с детской игрой «музыкальные стулья»[166], только вместо музыки и стульев здесь были вражеские артобстрелы и щели, в которые приходилось проворно нырять. Полковой капеллан отец Джон О’Брайен выпрашивал у интенданта побольше рома и обходил передовые позиции, угощая солдат, а то и перекидывался с ними в картишки прямо в окопах. У О’Брайена хватало работы: ему нужно было заботиться и о мертвых, и о живых. Во время короткой панихиды у открытой могилы одному стоявшему рядом офицеру-новичку стало дурно. Он упал на колени и стал сползать в могилу. Капеллан ухватил его за китель и удержал, приговаривая: «Не нужно так торопиться. Всему свое время».
Кроме черного юмора, других развлечений почти что и не было. К Ольстерским стрелкам был прикомандирован в качестве корректировщика огня офицер Королевской артиллерии. Он обожал злые шутки: выпускал парочку снарядов по вражеским позициям всякий раз, как замечал, что тот или иной немецкий солдат побежал в уборную. Перепачканные землей с головы до ног в своих окопах, Ольстерские стрелки мечтали помыться и почиститься. Находясь однажды в кратковременном увольнении, лейтенант Рэнд забежал в покинутый дом и принял импровизированную ванну. Нашел флакон одеколона и щедро полил себя. По возвращении он обнаружил, что на позиции прибыл с инспекцией командир бригады и обходит подразделения в сопровождении заместителя командира батальона. Командир бригады уже пошел было дальше, заметно довольный взводом Рэнда, но на самого лейтенанта покосился с каким-то странным выражением.
– Наверное, он заметил, сэр! – прошептал на ухо офицеру старший сержант.
– Что заметил?
– Да запах, сэр. От вас же несет, как из борделя.
Еда у стрелков, обычно разогретая над банками, наполненными пропитанной бензином землей, была однообразной. Они получали двухнедельный запас пайков: галеты, маргарин, джем, овощную смесь, пирог с вырезкой и почками, консервированное мясо с овощами, сливовый пудинг, суп, конфеты, сигареты (по семь штук на человека в день), туалетную бумагу, спички и чай быстрого приготовления, уже смешанный с сахаром и порошковым молоком. Овсяные брикеты можно было размочить в воде и сделать себе на завтрак овсянку вместо надоевшего консервированного бекона, клейкого и пересоленного, да яичного порошка. Неудивительно, что всех охватила лихорадка взаимовыгодных обменов с местными жителями.
Окопная война с неизбежной опасностью погибнуть в любой момент порождала всевозможные суеверия. Мало кто рисковал бросать вызов судьбе и говорить, что сделает то или это, «когда вернется домой». Зато у всех, кроме самых заядлых бойцов, жила надежда, напоминавшая мечту о крупном выигрыше в лотерею, – надежда получить «путевку в Англию», то есть такое ранение, которое не сделает тебя инвалидом, но потребует лечения в госпитале на родине. Конечно, медаль – дело хорошее, но пусть лучше в героях ходят другие, кто «в одиночку выиграл войну», а большинству просто хотелось вернуться домой живыми.
В большинстве армий, формирующихся из призывников, в любом пехотном взводе найдется лишь горстка таких, кто готов рисковать собой и ходить в атаку. На другом полюсе – такая же горстка тех, кто готов на что угодно, лишь бы спасти шкуру. А основная масса идет вперед за храбрецами, но, столкнувшись с реальной опасностью, так же быстро бежит назад вслед за трусами. Первое изучение поведения бойцов под огнем проводилось на Сицилии в 1943 г. Перепуганный Монтгомери запретил обнародование результатов, опасаясь, что они подорвут боевой дух в войсках, а составивший доклад офицер лишился надежд на повышение. Однако более поздние исследования вполне подтвердили его тогдашние выводы[167]. Даже в Красной армии офицеры считали, что шесть из каждых десяти солдат не стреляли в бою. Поэтому-то один командующий и предложил проверять оружие после боя, а с теми, у кого ствол винтовки окажется идеально чистым, поступать, как с дезертирами.
Описанное распределение людей во взводах по настроениям, вероятно, было характерно и для немецких пехотных дивизий ниже среднего уровня, но уж никак не для элитных мотопехотных и парашютно-десантных частей и соединений, а тем более для фанатичных эсэсовцев. Те никогда не сомневались в праве Германии повелевать другими народами и в ее «конечной победе», а их долг состоял в том, чтобы не позволить никому уничтожить любимый фатерланд. Невозможно яснее продемонстрировать различие между солдатами демократических и диктаторских стран. Но вот немецкие ополченцы, воевавшие в Нормандии, высоким боевым духом не отличались. Конечно, Министерство пропаганды и их собственные командиры обещали очень много. Немало солдат радовалось вторжению как возможности отомстить англо-американцам за бомбежки городов Германии, разбить их в пух и прах и тем довести войну до победного конца.
«Весь мир сейчас ожидает, как будет развиваться вторжение, – записал 6 июня унтерштурмфюрер танковой дивизии СС «Гогенштауфен». – Когда сегодня в полдень я услышал по радио новости, то откровенно обрадовался: кажется, благодаря такому повороту событий мы быстро приближаемся к окончанию войны». Дивизия «Гогенштауфен» входила в состав 2-го танкового корпуса СС, она вот-вот должна была покинуть Восточный фронт, чтобы ударить по англичанам в Нормандии. Через четыре дня, когда стало ясно, что англо-американцы благополучно высадились, тот же унтерштурмфюрер записал: «Если вторжение не удастся отразить так быстро, как многие надеются, надежда все же остается – события-то развиваются. К тому же у нас в запасе всегда есть оружие возмездия».
Всякий раз, когда внушаемые геббельсовским Министерством пропаганды надежды не оправдывались, они тут же сменялись новыми. Атлантический вал неприступен. Англо-американцы не решатся на вторжение. Люфтваффе и подлодки потопят флот вторжения. Мощный контрудар сбросит англо-американцев в море. Секретное оружие возмездия[168] поставит Англию на колени и заставит ее молить о мире. Новые реактивные истребители заставят англо-американскую авиацию исчезнуть с неба. Чем больше ухудшалась обстановка, тем беззастенчивее становилась ложь. Неисчерпаемый запас геббельсовских выдумок служил для солдат на фронте своего рода наркотиком, но, когда действие этого наркотика прекратится, солдат исчерпает свои силы до предела. Для эсэсовцев в особенности слепая вера была чем-то сродни наркотической зависимости. Однако у многих младших офицеров и рядовых солдат вермахта Нормандия остро пробудит самые страшные сомнения, которые давно уже возникали у них в глубине души.
Глава 14
Американцы на полуострове Котантен
Командование американской 1-й армии, как и их британские коллеги на протяжении последних семи суток, опасалось мощной контратаки противника с юга. Разведка союзников не сумела в полной мере оценить значение налетов своей авиации и действий Сопротивления, которые задержали прибытие на фронт немецких подкреплений. Не предвидела она и того, что высшее немецкое командование бросит большинство своих танковых дивизий против британской 2-й армии.
До наступления англичан на Виллер-Бокаж американская 1-я дивизия, расширяя свой плацдарм вокруг населенного пункта Комон-Эванте, ожидала удара противника на восточном фланге. Как раз в это время английская 50-я дивизия вела бои с Учебной танковой дивизией у Тийи-сюр-Сель. Командир 1-й дивизии генерал Хюбнер стал резко возражать, когда О. Брэдли лишил его поддержки танков, перебросив их под Карантан для отражения атаки 17-й моторизованной дивизии СС. Брэдли успокоил своего подчиненного и заверил, что в помощь ему Монтгомери пришлет 7-ю танковую дивизию.
Сосед справа, 2-я дивизия, и 29-я пехотная дивизия, тоже наступавшая в южном направлении, на Сен-Ло, не представляли себе, насколько незначительные силы немцев противостоят им. Когда они наконец это выяснили, из Бретани уже стали прибывать части немецких 275-й пехотной и 3-й парашютно-десантной дивизий. В результате американцы смогли выполнить поставленную задачу – овладеть Сен-Ло – лишь после месяца с лишним упорных боев в густом кустарнике нормандского бокажа.
Западнее, по обеим сторонам шоссе Карантан – Перье, протянулись оборонительные позиции 6-го парашютного полка Хейдте и 17-й моторизованной дивизии СС «Гетц фон Берлихинген». Однако, вопреки опасениям немцев, американцы не пытались прорвать эти позиции. У них была более важная задача: овладеть портом Шербур, что позволило бы резко наращивать подкрепления и ускорить снабжение войск.
Наращивание численности войск вторжения и без того уже шло достаточно быстро. Американцы, проявив свою хваленую организованность и предприимчивость, полностью преобразили сектор «Омаха». «Неделя прошла после дня “Д”, – писал офицер ВМС, – а весь берег уже напоминал Кони-Айленд[169] в жаркий воскресный день. Там трудились тысячи людей: “морские пчелки”[170], инженерные подразделения сухопутных войск, наемные рабочие-французы. Большие и малые бульдозеры усердно расширяли дороги, ровняли землю, убирали металлолом». К концу июня в распоряжении командования сектора «Омаха» уже было свыше 20 000 солдат и офицеров, в основном из состава 5-й и 6-й инженерных бригад особого назначения. По воде сновали бронетранспортеры-амфибии DUKW, доставлявшие людей, снаряжение и оборудование. Береговая линия уже была вне досягаемости снарядов немецкой артиллерии, и в отлив тяжелые десантные суда выгружали на берег все новые и новые боевые машины. По словам одного очевидца, когда распахивался носовой люк и из него выдвигался трап, судно становилось похожим на китовую акулу. «Джипы со штабными офицерами встречались не реже, чем такси в самом центре Нью-Йорка, – писал уже упоминавшийся офицер ВМС. – Часто можно было также увидеть большие группы пленных немцев, которые ожидали, когда за ними придет десантное судно».
Сержант 6-й инженерной бригады вспоминал, как однажды он с товарищами конвоировал пленных во временный лагерь на самом берегу, и в это время раздались крики парашютистов 101-й воздушно-десантной дивизии: «Отдайте пленных нам. Отдайте нам! Мы знаем, что с ними делать!» Аналогичную картину наблюдал и солдат саперно-подрывного подразделения ВМС: «Раненые парашютисты пытались всеми правдами и неправдами добраться до пленных немцев. Как я понимаю, им досталось там, в тылу у немцев. И теперь, даже раненые, они жаждали пострелять еще, если б только смогли заполучить этих пленных».
К несчастью, раненых десантников эвакуировали на тех же судах, что и пленных. Офицер тяжелого десантного судна ЛСТ-134 писал: «Когда у нас на борту оказались парашютисты и пленные, произошло столкновение. Уж не знаю точно, что там случилось, но одного-другого немца убили». Свидетелем подобного столкновения на борту ЛСТ-44 был сотрудник аптеки военного лазарета: «Офицер корабля стал сгонять пленных туда, где я помогал ухаживать за ранеными и контужеными американцами. Солдаты отреагировали на это мгновенно и с пугающей злобой. Ситуация грозила взрывом. В первый и последний раз я вмешался и потребовал, чтобы офицер не посылал пленных сюда. Лейтенант очень удивился, бросил на меня сердитый взгляд, поворчал, но все же послушался».
ЛСТ были специально приспособлены для доставки раненых в тыловые госпитали в Англии. «В переборках на палубе, где обычно перевозят танки, – писал тот же аптекарь, – на кронштейнах закреплены носилки в несколько ярусов друг над другом». Некоторые раненые немцы были в тяжелом состоянии. «На борт доставили пленного немца, от колен до груди закутанного в гипсовую повязку. Он умолял меня и судового врача о помощи, повторяя “камерад, камерад”. Судовой врач с моей помощью приоткрыл повязку и обнаружил, что этого несчастного живьем едят бесчисленные черви. Мы сняли с него гипс, почистили раны, обмыли немца, дали ему болеутоляющее. Слишком поздно. В тот же вечер он тихо скончался».
И на «Юте», и на «Омахе» солдаты тыловых подразделений и моряки не меньше бойцов передовых частей стремились завладеть военными сувенирами. Как рассказывал находившийся на борту корабля «Бэйфилд» офицер береговой охраны, охотники за сувенирами рьяно выменивали немецкие награды и знаки различия. Многие пленные боялись, что их убьют, как и предупреждали в свое время командиры, и отдавали требуемое почти без сопротивления. На суше самым желанным трофеем были пистолеты парабеллум. Если кто-то хотел получить парабеллум, говорил один офицер, он «должен был собственноручно застрелить немца и не дать тому упасть на землю». А на берегу моряки платили за эти пистолеты по 135 долларов, и даже поговаривали о тех, кто предлагал по 250 долларов – по тем временам немалые деньги. Предприимчивый сержант 2-й танковой дивизии пригнал на берег целый грузовик с трофейным оружием и обменял его на 45 килограммов растворимого кофе – продукт, который американские танкисты считали горючим для организма.
Как отметил ответственный за сектор «Омаха» офицер, в прибрежной полосе «отмечалось значительное падение дисциплины». Командир работавших на берегу инженерных войск бригадный генерал Уильям Ходж делал все возможное, чтобы прекратить грабежи местного населения. На совещании он сказал: «Французы осуждают нас и говорят, что сейчас им хуже, чем при немцах». Многие солдаты угоняли у крестьян скот, чтобы внести разнообразие в свои казенные пайки. Водолазы из саперно-подрывного подразделения поймали однажды свинью и окрестили ее Германом Герингом. Сначала пытались убить свинью молотком, но она только визжала. Пришлось ее пристрелить. Потом в песке выкопали яму и зажарили добычу. Мирные французские жители тоже воровали – они, как ни странно, охотились за американскими продовольственными пайками. Это, впрочем, не вызывает удивления, если вспомнить, что французам выдавали 720 граммов мяса, 100 граммов сливочного масла и 50 граммов сыра на человека в месяц.
Несмотря на все эти грабежи и воровство, отношения с местным населением понемногу налаживались. «Французы пристально и настороженно к нам присматриваются», – утверждалось в одном докладе. Многие местные жители по-прежнему побаивались, что могут вернуться немцы. Правда, мало кто пострадал так, как горожане Виллер-Бокажа. На побережье административный отдел американского штаба снабдил французских врачей запасом бензина, а американские военные врачи делали все, чтобы помочь раненым мирным жителям, тем более что больница в Изиньи не могла справиться с наплывом раненых.
У офицеров административной службы дел всегда было по горло. Крестьянам требовались пропуска в Байе, чтобы купить там у ветеринаров необходимые скоту средства. Просили они и о том, чтобы восстановить заграждения: новые дороги прокладывались бульдозерами через пастбища, и скот свободно бродил где хотел. Мэр Сен-Лорана пожаловался на то, что американские полевые уборные загрязняют источники питьевой воды. Кроме того, офицерам американской военной администрации были необходимы рабочие-французы. Американцев немало удивило то, что французы привыкли работать с семи утра до семи вечера с часовым перерывом на обед и двумя десятиминутными передышками – в девять утра и в четыре часа дня – на то, чтобы выпить стаканчик-другой вина. (Позднее возникли проблемы с рабочей силой в восточном секторе, когда пошли слухи о том, что американцы платят больше, чем обедневшие англичане.) Полковнику с невероятной фамилией Биллион[171] была поручена реквизиция жилья, и он долго вел переговоры с графиней де Лой, забирая часть помещений замка Вьервиль для высших офицеров.
Укоренившиеся в сознании американцев представления о французах, сотрудничавших с немецкими оккупантами, подогревались самими французами: «Мэр Кольвиля сообщил [в американскую военную контрразведку сектора «Омаха»], что в его городе находятся подозрительные женщины. Он предполагает, что те могут быть связаны с немцами, оставленными для работы в тылу союзников»[172]. Не утихали и слухи о француженках-снайперах.
Хотя американский плацдарм на Котантене расширился настолько, что «Омаха» оказалась вне досягаемости немецкой артиллерии, нервы у солдат и офицеров были по-прежнему напряжены, особенно из-за ночных налетов люфтваффе. Американские моряки и солдаты береговых частей прозвали люфтваффе «сбродом Германа» – по имени главнокомандующего немецкими ВВС Г. Геринга. Однако бешеный огонь «буквально тысяч» зениток на стоящих у берега кораблях создавал серьезнейшие помехи союзным истребителям, когда те вылетали на перехват самолетов противника. В одном рапорте сообщалось, что вечером 9 июня, когда было еще светло, корабли у берега сектора «Юта» сбили четыре «Мустанга», подвергли обстрелу четыре «Спитфайра», немного позднее обстреляли два других патрулировавших в небе «Спитфайра», причем один из них сбили, повредили два «Тайфуна» и вступили в бой еще с двумя «Спитфайрами» – и все это меньше чем за два часа. Стало очевидным, что вина лежит главным образом на боевых кораблях американских ВВС, а не на мобилизованных торговых кораблях, которые имели в общей сложности 850 подготовленных воздушных наблюдателей.
Главный маршал авиации Ли-Мэллори писал, что, невзирая на все принятые меры предосторожности и «несмотря на наше бесспорное господство в воздухе, имели место вопиющие случаи обстрела своих самолетов со стороны военно-морских сил. Если так пойдет и дальше, истребителям прикрытия придется идти на такой высоте, где они не смогут обеспечить никакого прикрытия от низколетящих самолетов противника… Слухи о том, что противник якобы в целях маскировки использует наши опознавательные знаки, не имеют под собой никакого основания»[173]. На американских боевых кораблях было по одному «специально подготовленному офицеру-специалисту по опознаванию», но они «очевидно, разбирались только в американских самолетах». На следующую ночь картина была ничуть не лучше. По совершавшим налет нескольким немецким самолетам с кораблей велся такой плотный зенитный огонь, что прилетевшие на перехват союзные истребители потеряли от него шесть машин. Один выловленный из воды летчик после этого ругался четыре часа не умолкая.
9 июня генерал О. Брэдли приказал командиру 7-го корпуса генерал-майору Дж. Лоутону Коллинзу подготовить удар через весь полуостров Котантен, предваряя дальнейшее наступление на Шербур. Через два дня Брэдли был вынужден отменить намеченную встречу с Монтгомери: ему стало известно, что на следующее утро к нему с инспекцией прибудут генерал Д. Маршалл[174], Д. Эйзенхауэр и адмирал Э. Кинг[175]. Они высадились в секторе «Омаха» рано утром, когда была уже готова часть искусственного порта.
Брэдли прокатил их до Изиньи в легковых автомобилях в сопровождении бронетранспортеров и показал гостям результаты обстрела города орудиями корабельной артиллерии. Озабоченный тем, что все высшие военачальники США оказались вдруг вместе, Брэдли позднее говорил, что «один-единственный вражеский снайпер мог тогда заслужить бессмертие как спаситель рейха». Главнокомандующие наблюдали обстрел частей 17-й дивизии СС из орудий главного калибра линкора «Техас», затем в палатке штаба 1-й армии позавтракали стандартными солдатскими пайками. Там же Брэдли доложил им о ходе подготовки 7-го корпуса Коллинза к овладению Шербуром.
Генерал-майору Лоутону Коллинзу было всего сорок восемь лет. Стремительный и энергичный, он получил прозвище Молниеносный Джо и хорошо показал себя при очистке от японцев острова Гуадалканал на Тихом океане. Брэдли полностью доверял ему, и доверие было взаимным.
Как рассказывалось выше, первая попытка расширить плацдарм на Мердере, предпринятая 90-й дивизией, потерпела полное поражение. Один из солдат дивизии признал, что ее бойцы слишком робели. Прежде чем сделать что бы то ни было, они обязательно согласовывали свои действия с командирами – даже в замеченного немецкого наблюдателя сразу не стреляли. На печальном опыте солдаты 90-й дивизии узнали, что весьма опасно брать вещи с убитых немцев. Один солдат из соседней дивизии обнаружил тело второго лейтенанта[176] 90-й. У того были связаны за спиной руки, а в горло ему засунули немецкий парабеллум, и вместо затылка теперь зияла дыра. На поясе лейтенанта так и висела кобура от немецкого пистолета. «Когда я это увидел, – рассказывал солдат, – то решил, что сам обойдусь без сувениров. Ну, мы, конечно, тоже так делали, когда находили у немцев наши сигареты или американские наручные часы».
Коллинз отдавал себе отчет, что боевые качества 90-й дивизии трудно повысить, поэтому выдвинул на передний край вновь прибывшую 9-ю дивизию, которой и предстояло пробиваться через весь полуостров вместе с 82-й воздушно-десантной. Они пошли в наступление 14 июня. При поддержке «Шерманов» и противотанковых орудий 9-я дивизия потеснила остатки немецкой 91-й воздушно-десантной дивизии и через четыре дня вышла к маленькому курортному городку Барневиль.
Гитлер отдал строжайший приказ: практически все войска на Котантене должны отступать на Шербур с боем, однако командир 77-й пехотной дивизии пошел на нарушение этого приказа. Он не видел смысла оставаться в числе окруженных и обреченных войск, которыми теперь командовал генерал фон Шлибен. С частью 77-й дивизии ее командир ускользнул как раз тогда, когда американцы брали Барневиль. 91-я воздушно-десантная дивизия тоже отошла на юг, потеряв за время с 6 июня 3000 человек личного состава и почти все снаряжение.
«Меня послали в обоз – пополнять запасы, потому что мы за несколько дней лишились почти всего, – писал обер-ефрейтор 91-й дивизии. – Не осталось ничего, кроме обмундирования, которое было на нас. Хуже всего по-прежнему были удары вражеской авиации, поэтому действовать можно было только ночью. Ах, эти мерзавцы с пулеметами, обстреливающие нас на бреющем полете! Зенитки бы сюда да наши самолеты, но их и близко не видать. Ясное дело, на солдат это действует разлагающе. Теперь нам сказали, что в ближайшие дни прибудет много самолетов и по противнику нанесут мощные удары с воздуха».
Удерживать южный фланг пробитого американцами коридора поручили 82-й воздушно-десантной дивизии и невезучей 90-й. Возглавить войска на этом участке Брэдли доверил одному из самых надежных своих подчиненных, генерал-майору Трою Мидлтону, назначив его командиром 8-го корпуса. Мидлтон, отличившийся в Италии, выглядел «в своих очках со стальной оправой как почтенный профессор», по словам знавших его людей.
Противостоявший Мидлтону немецкий 84-й корпус 18 июня наконец получил нового командира. Генерал-лейтенант Дитрих фон Хольтиц, толстенький коротышка, внешне «был похож на клоуна», но он прошел суровую школу на Восточном фронте и отточил там свое мастерство, особенно в боях за Севастополь. В командование корпусом Хольтиц вступил, предварительно побывав в Ле-Мане, в штабе 7-й армии, где его напутствовал генерал-полковник Дольман. На Хольтица его указания не произвели большого впечатления. «Командующий армией выглядел очень усталым и каким-то рассеянным», – напишет он в самом конце войны. Еще большую неприязнь к Дольману испытывал командир Учебной танковой дивизии генерал-лейтенант Фриц Байерляйн. Он считал командующего «полным нулем» и говорил, что тот провел свою жизнь «в роскоши, которая лишила его твердости и решительности».
Хольтиц пришел к выводу, что офицеры штаба 84-го корпуса совершенно деморализованы. После неудачи первой танковой контратаки западнее Кана его предшественник генерал Маркс открыто заявлял: «Война проиграна», – а такое заявление приравнивалось к государственной измене. Сказались и потери среди командиров дивизионного звена. Помимо самого Маркса и командира 91-й воздушно-десантной дивизии Фаллея, 10 июня погиб генерал Гельмлих, а 16 июня был тяжело ранен командир 17-й моторизованной дивизии СС Остендорф. Еще больше обстановка осложнялась тем, что вследствие американского наступления на полуострове Хольтиц мог поддерживать связь с генералом фон Шлибеном только через Нормандские острова или Шербур.
Перерезав путь на полуостров, Коллинз постарался не дать противнику времени на перегруппировку. Генералу Мэнтону Эдди, командиру 9-й дивизии, он приказал меньше чем за сутки полностью повернуть дивизию в противоположном направлении и готовиться к наступлению на север, вдоль западного берега Котантена. В центре Коллинз поместил 79-ю пехотную дивизию, а 4-я дивизия, все еще ведущая бои у населенных пунктов Монтбур и Валонь, должна была очистить от противника восточную часть полуострова и выйти на Шербур справа. Командиру 4-й дивизии генерал-майору Реймонду О. Бартону, возможно, не хватало внешнего блеска, какой демонстрировали его коллеги, но на Лиддела Гарта он произвел хорошее впечатление: Гарт был покорен «широтой его кругозора».
Дивизия Бартона атаковала скопление противника к северу от своих позиций. Регулярные обстрелы корабельной и полевой артиллерией уничтожали немецкие опорные пункты у Монтбура и Валони, а заодно и сами эти городки. Монтгомери, например, целиком полагался на артиллерию, что проявилось в его письме к де Гинганду, где он позволил себе отвратительную шутку: «Монтбур и Валонь “освобождены” в лучших традициях 21-й армейской группы, иными словами, от них ничего не осталось!!!»
Наступавшие на Шербур три дивизии, кроме того, имели в своем распоряжении авиационную группу связи и всегда могли вызвать на помощь истребители-бомбардировщики. На том этапе такой способ взаимодействия родов войск только отрабатывался, и самолеты по срочному вызову прилетали через три часа. Но были и исключения. 16 июня «с самолета-разведчика начальнику артиллерии дивизии доложили о движении колонны противника по мосту. Артиллеристы доложили по команде. Штаб корпуса вызвал эскадрилью истребителей-бомбардировщиков, сообщив ей координаты колонны. Через 15 минут поступил доклад о том, что по колонне нанесен удар с бреющего полета. Сообщалось также, что во время налета разбежались американские пленные, которых вели с собой немцы». Эти первые попытки координации действий наземных войск и авиации в итоге привели к их исключительно результативному взаимодействию, которое немало способствовало разгрому немцев в Нормандии.
Итак, войска Коллинза успешно продвигались к Шербуру, но в это время на союзников обрушилась совершенно непредвиденная беда. 19 июня в Ла-Манше разыгрался сильнейший шторм, какого не бывало уже лет сорок, а тут еще и прилив поднялся необычно высоко. На памяти местных жителей такого не случалось ни разу. Ураганные ветры дули вдоль берега с такой силой, что могли, как гласит нормандская поговорка, «с коровы рога сдуть». Стало холодно, как в ноябре. Искусственный порт «Малберри» в секторе «Омаха» был разрушен и уже не подлежал восстановлению. Кто-то из специалистов утверждал, что уязвимость порта была связана с просчетами в его конструкции, но нельзя забывать и того, что сооружен он был на самом открытом со стороны моря участке берега. Аналогичное английское сооружение у Арроманша было частично прикрыто рифом и скалами, и в результате его можно было восстановить после шторма.
Волны выбрасывали десантные катера далеко на берег, по пути сталкивая и корежа их. Паромы «Райно» («Носорог») разламывались на отдельные секции. На берегу оказались даже тяжелые транспортные суда ЛСТ, предназначенные для десантирования танков. «Не допустить, чтобы десантные суда выбросило на берег, – писал офицер ВМС США, – можно было только одним способом: поставить их на якорь как можно мористее и надеяться, что их не захлестнет волнами». Те, кто в эти часы переправлялся в Англию, получили незабываемые впечатления. Офицер одного ЛСТ писал: «Нам потребовалось четверо суток, чтобы одолеть 80 морских миль (меньше 150 км) до Саутгемптона. Волнение было таким сильным, что наш командир опасался, как бы судно не переломилось надвое. Во избежание этого он приказал протянуть к носу и корме швартовы и стянуть корабль покрепче. Наше судно стало похожим на скрипку с натянутыми струнами».
Шторм не утихал до вечера четверга 22 июня. Разрушения на берегу превзошли все мыслимое. Кораблей и снаряжения было потеряно больше, чем в ходе высадки 6 июня. Но те, кто планировал и готовил вторжение, не могли не испытать огромного облегчения при мысли о принятом 5 июня решении осуществить его. Если бы его отложили на две недели – а такое было возможно, – весь флот попал бы в один из сильнейших штормов за всю историю Ла-Манша. Д. Эйзенхауэр, увидев собственными глазами, что творится на берегу, не поленился написать полковнику Королевских ВВС Стэгу: «Я возношу хвалу богам войны за то, что мы высадились именно тогда, а не позднее».
Устранение последствий стихии потребовало больше времени, чем длился сам шторм. Чтобы вернуть ЛСТ в море, приходилось бульдозерами выкапывать вокруг него глубокие траншеи и надеяться, что очередной высокий прилив унесет судно с берега. Американцы, «никогда особенно не доверявшие пристаням типа “Малберри”», расчистили что могли, а потом доказали на практике, что вполне возможно доставлять «невероятное количество грузов плоскодонными баржами или прямо на кораблях во время отлива»[177].
Поделиться книгой: