Красавица

— Даю тебе месяц. По истечении срока ты должен вернуться — с дочерью или без. Замок отыщешь легко: надо лишь заблудиться в чащобе, он сам тебя притянет. И не пытайся улизнуть. Если через месяц ты не явишься, за тобой явлюсь я.

Отец не нашел что ответить. У него оставался месяц на то, чтобы попрощаться с родными и любимыми. Он вскарабкался в седло — с трудом, потому что конь рядом с Чудищем никак не хотел стоять смирно.

Когда он уже подобрал поводья, Чудище вдруг шагнуло вперед.

— Отвези розу Красавице — и до встречи. Тебе туда. — Оно указало на блестевшие вдали серебристые ворота.

Отец уже и думать забыл о розе. С опаской он принял ее из лап Чудища, а оно, со словами: «Не забудь же свое обещание!» — шлепнуло отцовского коня по крупу. Истошно заржав, конь скакнул вперед и понесся через луг, будто улепетывая от верной гибели. Ворота распахнулись сами, и тем же бешеным галопом конь помчался по лесу, только снег летел из-под копыт. Лишь в лесу отец смог кое-как утихомирить перепуганное животное и заставить ехать помедленнее.

— Остаток пути я почти не помню, — закончил отец. — Снова пошел снег. В одной руке я сжимал поводья, в другой — розу. Очнулся, только когда конь выбрался на опушку и я узнал наш дом на лугу.

Отец умолк и, словно не в силах глядеть на нас, отвернулся к огню. Тени от неутомимого пламени закружили розу в хороводе, и она будто кивала своей алой головкой, подтверждая рассказ отца. Мы все сидели как громом пораженные, сознавая лишь одно: в дом снова пришла беда. Мы словно вернулись в тот день, когда узнали о внезапном разорении. Тогда мы еще не представляли, чем обернется для нас потеря состояния и дома, но сразу оцепенели от нехорошего предчувствия. Теперь дело обстояло стократ хуже — речь шла о жизни отца.

Не знаю, сколько длилась эта тишина. Я посмотрела на розу, безмолвно и безмятежно алевшую на камине, и вдруг услышала собственный голос:

— Когда выйдет срок, отец, я вернусь в замок с тобой.

— Нет! — вскричала Хоуп.

— Никто туда не вернется, — заявила Грейс.

Жервен, нахмурившись, уставился в пол. Отец не отрывал взгляда от пламени в камине.

— Кто-то должен туда вернуться, Грейс, — наконец проговорил он. — Но я поеду один.

— Нет, — возразила я.

— Красавица! — взмолилась Хоуп.

— Отец, — настаивала я, — Чудище ведь пообещало, что не тронет меня.

— Мы не можем рисковать твоей жизнью, дочка.

— Гм. А твоей, выходит, можем?

Отец понурился:

— Она и так на исходе. А ты молода. Спасибо за предложение, но я вернусь один.

— Я не предлагаю. Я еду.

— Красавица! — прикрикнула на меня Грейс. — Прекрати, отец, зачем вообще кому-то ехать? Не явится же Чудище за тобой сюда в самом деле. Здесь тебе ничто не грозит. Его владения кончаются за воротами.

— Вот именно, — подхватила Хоуп. — Жер, скажи им. Может, они хоть тебя послушают.

Жервен вздохнул:

— Прости, Хоуп, сердце мое, но я вынужден согласиться с отцом и Красавицей. Давши слово — крепись.

Хоуп ахнула и, залившись слезами, уткнулась в плечо Жервена, который принялся гладить ее по каштановым волосам.

— Если бы не роза, я и сам бы нипочем не поверил… Это я виноват. Надо было предостеречь вас получше, — тихо сокрушался Жервен. — О том, что в лесу нечисто, рассказывали еще деды и прадеды. Надо было мне прислушаться.

— Ты прислушался. Ты же велел нам не ходить в лес, предупреждал, что он древний и опасный и что о нем много странных слухов бродит…

— Нет, парень, ты тут ни при чем, — заверил отец. — Не казни себя. Это моя дурная голова повела меня через лес в пургу. Виноват я один и никто больше, мне и расплату нести.

— Слухи… — проговорила Грейс. — Мы с Хоуп слышали, что в лесу живет Чудище, страшилище, которое поедает всех тварей, бегающих и летающих, и поэтому в лесу нет дичи. А еще оно заманивает путников на погибель. И оно очень, очень древнее, как холмы вокруг, как деревья в лесу. Мы ничего вам не рассказывали, потому что боялись, вы нас засмеете. Это нас Молли предостерегала, чтобы мы не ходили в лес.

Я оглянулась на Жера. За два года мы ни разу не возвращались к тому, о чем он рассказал мне той первой осенью.

Хоуп перестала плакать:

— Да, мы думали, это все чепуха. А ходить в этот жуткий лес у нас и без того не было ни малейшего желания. — По щекам сестры вновь заструились слезы, однако она выпрямилась, прижимаясь к Жервену, обнимавшему ее за плечи. — Ох, отец, неужели ты не можешь взять и остаться?

Отец покачал головой.

— А что в ваших седельных сумках? — вдруг спросил Жервен.

— Да ничего особенного. Немного денег — я думал купить корову, чтобы не возить молоко для малышей из города, но, боюсь, там и на корову едва хватит.

Жервен встал, не выпуская руку Хоуп, и склонился над седельными сумками, со вчерашнего вечера лежавшими в углу. Грейс и Хоуп, всегда исправно следившие за порядком в доме, почему-то не решились их тронуть.

— Когда мы с Красавицей вчера их тащили, они показались мне тяжеловатыми.

— Разве? Да нет же. Откуда там тяжесть? Они почти пустые. — Преклонив колени рядом с Жервеном, отец расстегнул одну из сумок и с изумлением вытащил две дюжины превосходных восковых свечей, льняную скатерть с изящной кружевной каймой, несколько бутылок выдержанного вина и бутылку еще более выдержанного бренди, серебряный штопор с головой грифона (красные глаза подозрительно напоминали рубины). Бережно завернутый в кожаный кисет, на свет появился нож с костяной ручкой в виде вытянувшегося в прыжке оленя, заложившего за спину ветвистые рога. Дно мешка по самое запястье наполняли монеты — золото, серебро, медь, латунь. Под грудой монет скрывались три деревянные шкатулки, на полированных крышках которых блестели инкрустированные перламутром инициалы — Г., Х. и К.

— Грейс, Хоуп и Красавица… — догадался отец и раздал шкатулки.

Сестры принялись извлекать одно за другим золотые ожерелья, жемчуга, бриллианты и изумруды, серьги с топазами и гранатами, сапфировые браслеты и опаловые перстни. Вскоре на домотканых подолах заискрились груды самоцветов.

Моя шкатулка была до краев наполнена коричневато-зелеными неровными катышками. Я зачерпнула горсть, и они с шелестом заструились сквозь пальцы обратно в шкатулку. И тут меня осенило.

— Семена розы! — рассмеялась я радостно. — А Чудище, оказывается, с юмором! Мы бы с ним, кажется, поладили.

— И не думай, Красавица! — осадил меня отец. — Я никуда тебя не пущу.

— Как, интересно? Привяжешь? Я поеду. Более того, если ты прямо сейчас не пообещаешь взять меня с собой, когда выйдет срок, я убегу сегодня же ночью, как только все заснут. Ты ведь сам говорил, замок найти легко — достаточно всего лишь заблудиться в чащобе.

— Слышать невыносимо! — заявила Хоуп. — Должен же быть какой-то выход.

— Нет никакого выхода, — покачал головой отец.

— И ты согласен? — спросила Грейс Жервена; он кивнул. — Тогда придется и мне поверить, — медленно проговорила она. — Кто-то должен поехать. Но не обязательно ты, Красавица. Я могу.

— Нет, — возразила я. — Розу сорвали для меня. Я младшая. И самая некрасивая. Не большая потеря для хозяйства. И потом, Хоуп без тебя туго придется с малышами, а я гожусь только дрова рубить и грядки полоть. С этим любой деревенский парень справится.

Грейс посмотрела на меня долгим пристальным взглядом.

— Ты же знаешь, я кого хочешь переспорю.

— Да, вижу, настроена ты решительно. Только не понимаю почему.

Я пожала плечами:

— Мне уже восемнадцать. Самый возраст для приключений.

— Я не могу… — начал отец.

— На вашем месте я бы ей уступил, — вмешался Жервен.

— Да ты понимаешь, что говоришь? — вскричал отец, вскакивая и роняя на пол опустевшую кожаную суму. — Я видел это Чудище, это страшилище, этот кошмар — а ты нет! И ты предлагаешь мне спасать свою жалкую жизнь ценой жизни моей младшей дочери, твоей сестры?

— Это ты не понимаешь, папа, — возразила я. — Я ведь не на заклание себя отдаю, я лишь хочу выручить тебя. А страшилищу, по крайней мере, не чуждо благородство, так что я не боюсь. — (Отец изменился в лице, словно увидел отражение Чудища в моих глазах.) — Не может быть злым тот, кто так любит розы.

— Но чудище есть чудище. Зверь лесной, — безнадежно увещевал отец.

— Разве зверя нельзя укротить? — спросила я, видя, что он сдается, и желая утешить.

Отец посмотрел так же, как несколько минут назад смотрела Грейс.

— Ты же знаешь, я кого хочешь переспорю, — повторила я, баюкая на коленях деревянную шкатулку.

— Да, дочка, знаю. И жалею об этом, как никогда, — с тяжким вздохом ответил он. — Ты просишь невозможного — но и невозможное случается. Будь по-твоему. Когда выйдет срок, мы поедем вместе.

— Ты не увидишь, как зацветут твои розы… — пробормотала Хоуп.

— Я посажу их завтра же. Они тоже заколдованные, а значит, если повезет — увижу.

ГЛАВА 2

Ночью мне не спалось. Отец, согласившись взять меня с собой в замок, когда выйдет отпущенный срок длиной в месяц, поднялся к себе, не вымолвив больше ни слова. Я отправилась на чердак почти сразу же, опасаясь расспросов и чувствуя напряженную тревожную тишину за спиной.

Я села на кровать и стала смотреть в окно на серебристо-черный безмолвный и безмятежный лес. В его молчаливом спокойствии не было ничего мрачного или угрожающего. Он надежно скрывал свои тайны, непостижимые здравому смыслу и воображению.

Итак, мне удалось настоять на своем. Я отправлюсь в замок и потребую от Чудища принять жизнь дочери взамен отцовской. Мне вспомнилось недоумение Грейс и затравленный взгляд отца. «Откуда такая решимость?»

— Хотела бы я знать… — пробормотала я вслух. В решении своем я не сомневалась, никто, кроме меня, на эту роль не подойдет, но, даже если предположить, что мной движет чувство долга, непонятно, чем вызван столь решительный настрой.

Шкатулку со своим инициалом я прихватила с собой наверх и высыпала ее содержимое на постель. Темные шарики с тихим шорохом покатились по одеялу, поблескивая в лунном свете. Последним из шкатулки выпало что-то тяжелое, льдисто-желтое и, подскакивая, покатилось по кровати, раскидывая высыпанные семена. Я подобрала его. Это оказалось кольцо — в форме грифона, как и серебряная ручка штопора, найденного в седельной сумке. Только этот грифон оказался золотым, и в открытой его пасти мерцали ледяными искорками бриллиантовые клыки. Ободок кольца образовывали расправленные крылья грифона, смыкавшиеся внизу, со стороны ладони. Мифический зверь пятился, вытягивая когти и запрокидывая голову на длинной шее, но страха и отвращения он не внушал — в его изящных изгибах читались лишь благородство и доблесть. Я надела кольцо на палец (оно село как влитое) и сгребла семена обратно в шкатулку. Спать мне осталось несколько часов, а бродить потом весь день невыспавшейся я себе позволить не могла. Тем более после сегодняшнего разговора. Моя рука замерла над крышкой шкатулки. Остается четыре недели. Три недели и пять дней.

Мне приснился замок, про который рассказывал отец. Я спешила куда-то по длинным коридорам с высокими потолками. Что-то искала, боясь, что не успею найти. Я не плутала по замку, нет, я знала дорогу и решительно заворачивала за углы, поднималась и спускалась по лестницам, открывала двери; не задерживаясь, проходила через восхитительно красивые покои с фресками на потолках, картинами на стенах и резной мебелью. Та, которой все это снилось, терялась в догадках и недоумевала, но та, что во сне, упорно продолжала свои поиски, тревожась все сильнее, пока с первыми лучами солнца я не проснулась, дрожа и ощупывая свое лицо. Поспешно одевшись, я все же сняла после краткого раздумья кольцо с грифоном и спрятала под подушку (непонятно зачем — кроме меня, в эту каморку на чердаке все равно никто не входил). Башмаки я зашнуровывала на ходу и преуспела не слишком — пришлось перешнуровывать за завтраком.

За столом царила та же напряженная тишина, что и накануне, с одним-единственным отличием: вчера нас пугала неизвестность, а сегодня мы уже знали, какая беда нас ждет, но страшились ее не меньше. Во время завтрака все молчали, кроме двойняшек. Первой встав из-за стола, я без особой надежды посмотрела в окно. Снег, который намела пурга, почти весь растаял под пригревшим вчера солнцем, а остатки скоро исчезнут без следа, как подсказывал коснувшийся моей щеки теплый ветерок, но земля еще слишком твердая, чтобы сажать цветы. Даже если мне и удастся проковырять заступом несколько лунок, семена все равно не прорастут в такой мерзлой земле. Хотя с другой стороны, они ведь волшебные… Будь что будет.

Позаимствовав у Жервена заступ и вооружившись лопатой, я принялась копать узкую неглубокую канавку вокруг дома, прямо под стеной, надеясь, что земля там чуть теплее, чем на открытом лугу или в саду. К обеду, изрядно запыхавшись, я все же посеяла семена и засыпала их землей. Семян хватило с избытком, даже осталось на конюшню и кузницу — по одной стенке. И хотя я провозилась с розами все утро, вместо того чтобы заниматься лошадьми и колоть дрова, никто мне ничего не сказал.

Однако за обедом Грейс не выдержала.

— Меня мучает наше вчерашнее решение — точнее, решение, которое Красавица за нас приняла. Хотя мы все пытаемся о нем не думать. Сестрица, я не берусь тебя отговаривать, — Грейс замялась, — но вдруг мы чем-нибудь можем помочь? Вдруг, например, ты хочешь что-нибудь взять с собой? — По ее голосу я поняла, что она протягивает мне спасительную соломинку — точнее, шелковую нить, из которой мне предстоит сплести мост через пропасть.

— Там будет одиноко… — робко поддержала ее Хоуп. — Даже птичьего пения не услышишь. — Наш кенарь как раз огласил комнату звонкой трелью, возвещая приход ранней весны.

Я молча смотрела в тарелку с супом. Что мне брать с собой? Что у меня есть, кроме двух смен одежды? Платье, которое я надевала на свадьбу Хоуп, оставлю тут — из него можно выкроить что-нибудь малышам. Юбка, в которой я хожу в церковь, подойдет кому-нибудь из сестер, надо будет только слегка перешить. Если Чудище хочет видеть меня нарядной, пусть присылает собственного портного. Я вспомнила, как отец рассказывал про бархат и кружева, и перед глазами тотчас же встала другая картина: во сне я бежала по замку в пышном платье с расшитыми юбками и в мягких кожаных туфлях. Я будто снова почувствовала их на ноге вместо своих побитых башмаков, но больше ничего не изменилось — передо мной стояла все та же тарелка супа. Я поболтала в нем ложкой, перемешивая узор из моркови, фасоли и лука.

— Может, хотя бы Доброхот ей скрасит одиночество, — высказался Жервен.

Я подняла глаза:

— Вообще-то, я собиралась доехать на нем только до замка, а потом отослать обратно с отцом. Как вы тут без коня?

— «Вздор, барышня. Он зачахнет, если ты уедешь без него», — напомнил Жервен с чужими интонациями. — Так что коня ты берешь с собой.

Я положила ложку:

— Не надо, Жер, не дразни меня. Я не могу его забрать. Он нужен вам здесь.

— Справимся без него, — уже обычным своим голосом заверил Жервен. — У нас ведь появилась еще одна лошадь — забыла? А если понадобится, купим вторую, денег теперь хватит. До твоего богатыря им, конечно, будет далеко, но нам и такие сгодятся.

— Но… — начала я.

— Возьми его, пожалуйста, — поддержала Хоуп. — Чтобы ты не казалась себе отрезанным ломтем. — Она принялась комкать в руках салфетку.

— Он ведь твой конь, — продолжал Жервен. — При всем его добродушии, он слушается и понимает только тебя. Может, он и не зачахнет, но любезности, как тебе, он нам точно оказывать не станет. Будет просто большой сильной скотиной.

— Но… — нерешительно повторила я. В глазах защипало от слез, и я поняла, что с Доброхотом мне действительно будет не так одиноко в замке.

— Хватит, — вмешался отец. — Я согласен с Хоуп. Так, по крайней мере, всем нам будет спокойнее на душе. И тебе тоже, не будь такой упрямицей. Понимаешь, дочка? — добавил он уже мягче.

Я только кивнула, боясь, что голос дрогнет, и снова взяла ложку. Напряжение ушло, мы снова стали обычной семьей, обсуждающей погоду, планы на предстоящий месяц и приготовления к отъезду младшей дочери. Мы приняли неизбежное, теперь надо было жить дальше.

Отпущенный срок пролетел быстро. Предстоящая разлука мало изменила наш уклад — мы просто свыклись с ней. Для соседей мы сочинили историю про дальнюю родственницу, которая на исходе жизни спохватилась, что остается без наследников, и решила взять к себе кого-нибудь из племянниц. В результате якобы выбрали меня как не самую незаменимую в хозяйстве, зато получающую наибольшую выгоду от жизни с тетушкой, поскольку там я смогу возобновить учение. Знакомые, хоть и жалели, что я уезжаю, одновременно радовались «небывалой удаче», выпавшей на мою долю. Даже те, кто не особенно жаловал книги и учебу, поздравляли нас из вежливости.

— Будешь приезжать на праздники, заходи к нам, не забывай, — напутствовала Мелинда. — Тетушка ведь тебя отпустит повидаться с родными?

— Да, обязательно заглядывай, — подхватила Молли. — Посмотришь город, нам расскажешь…

Мелинда хмыкнула. Городская жизнь, равно как и интерес к ней, вызывали у нее неодобрение. Мы-то еще, по ее мнению, легко отделались, и мой отъезд она принимала покорно, понимая, что тетушку, несомненно, надо уважить, однако все равно опасалась за меня.

— Что она, город не видела? — осадила дочку Мелинда, и Молли покраснела. Здешние тактично избегали расспрашивать нас о городской жизни, зная, в каких стесненных обстоятельствах нам пришлось перебираться сюда. — В любом случае, удачи тебе, Красавица! — пожелала Мелинда. — Только пообещай, пока не уехала, что навестишь и нас, когда будешь у своих.

— Обязательно. Если отпустят, — неуверенно ответила я. — Но спасибо на добром слове.

— Неужто не отпустит? Тетушка ведь, не чудище лесное… — удивленно бросила Мелинда в пустоту, а потом поцеловала меня на прощание, и они с Молли отправились домой.

Мы сидели на кухне. Отец в задумчивости курил трубку, Грейс чистила картошку, Хоуп кормила малышей, а я чинила подшейник на сбруе Доброхота. Жервен еще не вернулся из кузницы. Мы избегали говорить, на сколько я уезжаю — по словам Чудища выходило, что навсегда, и думать об этом было невыносимо, поэтому мы не думали.

Я поспешила нарушить молчание.