Красавица

Я подобрала какой-то прутик и рассеянно забросила его в повозку. Что именно «бывает», я не поняла и уточнять не стала бы ни за какие коврижки.

— Ясно. Спасибо! — добавила я, подхватив Доброхота под уздцы. Жер ведь хотел помочь.

Через десять месяцев после свадьбы, в мае, Хоуп родила прелестных близнецов. Первой появилась на свет девочка, которую Хоуп назвала Мерси, в память об умершей сестричке, хотя я в глубине души полагала, что ходячих добродетелей в нашем семействе уже достаточно. Мальчик получил имя Ричард, в честь отца Жервена. Мерси росла здоровой и улыбчивой, умиляя всех золотистыми кудряшками и встречая склоняющихся над колыбелькой внимательным взглядом ясных голубых глаз. Ричард родился тщедушным, лысым и сморщенным, плохо ел и первые полгода плакал не умолкая, а потом, наверное, устыдился, потому что плакать стал реже, отрастил пухлые розовые щечки и рыжевато-каштановый чубчик.

В конце сентября бродячий торговец, пришедший с юга, спросил в «Грифоне», не знают ли здесь человека по фамилии Вудхаус или другого, постарше, по фамилии Хастон, которые раньше жили в большом городе. Мелинда, внимательно оглядев гостя и выяснив, с чем он пожаловал, привела его к нам, и он вручил отцу запечатанное сургучом письмо.

Автором письма значился некий Фруэн — знакомый, которому отец вполне доверял. Он тоже был купцом, владел несколькими кораблями и в городе жил с нами по соседству. И вот теперь он сообщал в письме, что один из отцовских кораблей возвращается в порт — его видел собственными глазами капитан фруэновского судна, а за его слова Фруэн готов поручиться. Когда точно корабль придет в город, Фруэн не знает, но предлагает задержать его в порту до распоряжения либо личного приезда своего старого приятеля Хастона. И он с радостью приютит отца, пока тот будет улаживать дела.

После обеда мы собрались у камина в гостиной, и отец прочитал нам это письмо вслух. Повисла мрачная тишина. Помертвевшая Грейс — только отблески огня в камине озаряли белое как мел лицо — судорожно комкала передник на коленях. Даже близнецы притихли. Мерси, которую я держала на руках, глянула на меня своими большими голубыми глазами.

— Надо ехать, — подвел итог отец. Робби Такер встал перед нами как живой. — Том Брэдли будет здесь со дня на день, с ним и отправлюсь.

На том и порешили. Том приехал через неделю и сказал, что с радостью возьмет отца в попутчики. Однако из-за письма мы все ходили как в воду опущенные, и ни ясная осень, ни веселое агуканье малышей не могли развеять тревогу, которая после отъезда отца окутала нас, словно саван. Страшнее всего было смотреть на Грейс, снова побледневшую и осунувшуюся от беспомощной, отчаянной надежды, которую она не могла побороть.

Отец велел не ждать его до весны, когда легче станет обратный путь. Но холодным мартовским вечером, после внезапной пурги, укрывшей землю толстым слоем снега, входная дверь вдруг распахнулась и на пороге возник отец. Он пошатнулся, и вскочивший с места Жервен едва успел его подхватить, а потом дотащить до камина. Отец обмяк в кресле; только тут мы заметили в его безвольной руке розу — великолепную алую розу, невообразимо крупную и в пышном цвету.

— Вот, Красавица. — Он протянул цветок мне.

Я взяла розу слегка дрожащей рукой и воззрилась на нее в изумлении. Никогда не видела такой прелести.

Осенью, перед отъездом, отец спросил, что нам с сестрами привезти из города.

— Ничего не надо, — ответили мы. — Главное, сам возвращайся поскорее живой и здоровый.

— Да полно вам, дочки. Красивым девушкам всегда хочется красивых безделушек. Чего ваша душа просит?

Мы переглянулись, не зная, что ответить, а потом Хоуп рассмеялась и, поцеловав отца, воскликнула:

— Тогда привези нам жемчуга, рубины и изумруды, а то на ближайший королевский бал надеть нечего.

Тут уж засмеялись и все остальные, включая отца, но я заметила мелькнувшую в его глазах боль, поэтому подошла к нему чуть погодя.

— Знаешь, я придумала, что мне привезти. Я бы посадила розы вокруг дома — так что, если найдешь не очень дорогие семена, через несколько лет наш цветник разрастется на зависть всей Синей Горе.

Отец улыбнулся и пообещал поискать.

И вот теперь, пять месяцев спустя, мне холодил руку ледяной стебель розы. Мы застыли, как фигуры в живой картине, глядя на огромный алый цветок, с которого капал подтаявший снег. Порыв ветра из распахнутой двери заставил нас очнуться.

— Пойду налью ему воды, — сказала Грейс и отправилась на кухню.

Закрывая дверь, я заметила во дворе навьюченную лошадь, грустно стоящую в снегу. При виде меня она вскинула голову и навострила уши. Действительно, как я не подумала — ведь не с одной розой отец приехал, должна быть еще поклажа.

— Я ее распрягу. — Отдав цветок Грейс, я пошла к лошади, а Жер за мной следом — и очень кстати, потому что седельные сумки оказались на редкость тяжелыми.

Когда мы вернулись, отец пил спешно подогретый сидр, а комнату окутала густая, как снег за окном, тишина. Мы с Жером свалили сумки в угол у двери и думать о них забыли. Пока мы устраивались у камина, Хоуп опустилась на пол у отцовского кресла и, взяв отца за руки, ласково спросила:

— Что с тобой было после отъезда?

Он покачал головой.

— Это долгая история, а у меня сейчас нет сил, надо поспать.

Только теперь мы заметили, как он постарел и одряхлел, как запали его глаза. Он взглянул на Грейс.

— Прости, дочь, это был не «Ворон». — (Грейс поникла.) — Это оказался «Мерлин», он все-таки не утонул, как выясняется. — Отец умолк, и лишь отблески огня плясали на его изможденном лице. — Я привез немного денег и кое-какие вещи, так, по мелочи. — Мы с Жером удивленно оглянулись на тяжеленные, набитые битком седельные сумки, но ничего не сказали.

Грейс поставила розу в высокой глиняной кружке на каминную полку. Отец тут же обернулся туда, а вслед за ним и все мы.

— Как тебе, дочка? — спросил отец у меня. — Нравится?

— Да, папа, очень, — заверила я. — Она необыкновенная.

— Знала бы ты, какой ценой досталась мне эта безделица, — не отрывая завороженного взгляда от цветка, проговорил он.

От розы отделился алый лепесток, хотя она стояла все такая же свежая и крепкая. Плавно, словно перышко, покачиваясь в потоках теплого воздуха от камина, лепесток спланировал вниз, позолоченный отблесками пламени. Однако пола он коснулся с легким звоном, словно обронили монету. Жервен подобрал его — уже пожелтевшим — и с небольшим усилием слегка согнул пальцами.

— Золото… — тихо проговорил он.

Отец поднялся, кряхтя, словно у него ломило спину.

— Не сейчас, — покачал он головой, глядя на наши изумленные лица. — Завтра я вам все расскажу. Поможешь мне подняться в комнату? — попросил он Грейс.

Хоуп заложила камин, чтобы сохранить тепло до утра, и мы разошлись по спальням. Седельные сумки остались лежать неразобранными в углу у двери, и Жер даже не посмотрел на них, запирая на ночь дверь на засов.

Мне приснилось, что бегущий из леса ручей обратился в расплавленное золото и вместо того, чтобы журчать, струится по камням с шелковым шелестом, а над лугом кружит огромный красный грифон, накрывая дом тенью широких крыльев.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

Утром, после прошедшего в молчании завтрака, мы принялись за дела. Отец все еще спал. Поев, я зашла в гостиную взглянуть на розу. Она стояла на каминной полке — значит, хотя бы роза мне не приснилась. Золотой лепесток лежал рядом, там же, где оставил его вчера Жервен. Под моим пристальным взглядом он покачался слегка туда-сюда, — наверное, сквозняк. Роза не спешила раскрываться, она словно застыла в миг своего высшего великолепия. Легко верилось, что этот цветок, наполнивший всю комнату благоуханием, не завянет никогда. Выходя из дома, я осторожно прикрыла за собой дверь, чувствуя себя так, будто побывала в гостях у чародея.

В тот день Жер должен был подковывать норовистого жеребенка, и я обещала помочь, поэтому, ухаживая за лошадьми, то и дело поглядывала в окно конюшни, не ведут ли строптивца. Я спешила, ведь за то время, что у меня уходило на одного коня, надо было управиться с двумя. Однако, чистя отцовскую лошадь, я заметила нечто странное и в недоумении опустила щетку. На крупе, у самого основания хвоста, виднелись пять круглых отметин — словно от седла или сбруи. Откуда им взяться в таком месте? Четыре пятна выстроились дугой, а пятое под ними и чуть в стороне — словно отпечатки пятерни. Но что же это за рука такая громадная? Я приложила для сравнения ладонь — моя гораздо мельче.

От прикосновения лошадь задрожала и испуганно вскинула голову, кося глазом так, что мелькнул белок. Смирная и воспитанная, она вдруг впала в настоящую панику, и успокоить мне ее удалось не сразу.

Строптивый жеребенок прибыл в середине утра. Битые два часа я то висела на его недоуздке и мурлыкала в ухо колыбельную, то держала на весу его ногу (скрестную от той, которую подковывал Жервен), чтобы все силы строптивца уходили не на проказы, а на удержание равновесия.

Отец появился из дома к полудню. Выйдя на крыльцо, он вдыхал воздух полной грудью и оглядывался вокруг, словно пробыл в отъезде несколько лет, а не месяцев, или словно хотел наглядеться перед еще худшей разлукой. Судя по походке, хороший сон его приободрил, а уж вблизи перемены по сравнению со вчерашним оказались поистине разительными. Я отвлеклась от жеребенка, и строптивец, конечно, дернулся.

— Держи крепче, что же ты? — крикнул Жервен, выпустив копыто.

Я виновато оглянулась и увидела, с каким замешательством он смотрит на вошедшего отца. Я, наверное, минуту назад смотрела так же.

Отец не просто выспался и отдохнул — казалось, он за ночь сбросил лет пятнадцать или двадцать. Глубокие морщины на лице разгладились, пропал близорукий прищур, появившийся в последние годы, глаза вновь были ясными и зоркими. Даже седые волосы словно стали гуще, и в походке появилась молодая пружинистость.

Отец улыбнулся, не замечая ничего странного в наших недоуменных взглядах.

— Простите, если помешал. Вы ведь не обидитесь, если я сегодня просто поброжу по дому? Отвык я что-то в разлуке. А за работу примусь завтра, обещаю.

Мы, конечно, заверили его, что он волен распоряжаться собой как хочет, и он отправился дальше. В повисшей тишине жеребенок настороженно запрядал ушами, подозревая, что мы задумываем учинить с ним очередную пакость.

— Сегодня он пободрее, да? — отважилась я наконец.

Жер кивнул. Потом взял клещами остывшую подкову и сунул в горн. Мы оба смотрели, как розовеет раскаляющийся металл.

— Интересно, что там в седельных сумках? — задумчиво протянул Жервен, но больше о загадках мы не говорили. Подкованного жеребенка, который высоко поднимал ноги в новой «обуви» и, дурачась, раскидывал быстро тающий снег, я отвела в конюшню, дожидаться хозяина.

Только после ужина папа наконец поведал нам свою историю. Мы все устроились у камина в гостиной, старательно изображая безмятежность и поглощенность делами, когда отец отрывал взгляд от пляшущего в очаге пламени. Он один сидел без дела, и ему одному не передалась общая тревога. Улыбнувшись нам по очереди, он сказал:

— Спасибо вам за терпение. Я попытаюсь рассказать, что со мной приключилось, хотя конец моей истории, возможно, покажется невероятным. — Улыбка померкла. — Мне и самому уже с трудом верится, особенно теперь, когда я снова живой и невредимый сижу в тепле, среди родных и близких.

Он надолго умолк, и мы увидели, как его окутывает вчерашняя печаль. Роза благоухала так, что запах делался почти зримым и, казалось, окрашивал в розовый пляшущие на стенах отблески пламени.

Отец приступил к повествованию.

О городских делах рассказывать оказалось почти нечего, к сожалению. Путешествие на юг далось легко и заняло семь недель. По прибытии отец отправился прямиком к своему знакомому, Фруэну, который обрадовался ему и принял весьма радушно. Однако, несмотря на теплый прием, отец чувствовал себя не в своей тарелке. Он отвык от городской жизни.

Корабль опередил отца на неделю, и товар уже успели перевезти на склад. В прежние, зажиточные дни отец даже не принял бы этот мизерный груз в расчет, но с помощью Фруэна удалось выручить за него неплохие деньги, которых хватило расплатиться с капитаном и командой и даже немного осталось. Капитан Бразерс, потрясенный переменами, постигшими хозяина, рвался снова выйти в море и вернуть нам былое благополучие. (Ремонт «Мерлину» если и требовался, то самый обычный, в котором нуждается любое десятилетнее деревянное судно после пятилетнего плавания.) Однако отец отказался. Он объяснил Бразерсу, что уже слишком стар и ему не вскарабкаться снова на высоченную гору. Пусть его жизнь лишена былой роскоши, в ней есть свои радости, и семья живет под одной крышей, что тоже хорошо.

— Забавно, — протянул он задумчиво, обращаясь к нам. — Сперва мне было неуютно ходить пешком по улицам, по которым раньше меня возили в карете с кучером, но потом я понял, что не очень и переживаю. Кажется, я вошел во вкус деревенской жизни. Надеюсь, дочки, я не слишком к вам несправедлив.

Хоуп, сидящая вне поля отцовского зрения, посмотрела на свои тонкие руки, покрасневшие и огрубевшие от работы по дому, однако ничего не сказала, только улыбнулась иронически.

«Мерлин» был крепким и добротным кораблем, пусть не таким большим и роскошным, как строят сейчас, и отец принялся искать на него покупателя. Ему повезло, покупатель нашелся почти сразу — молодой капитан, работавший у Фруэна и решивший приобрести судно в собственность. К тому времени отец прожил в городе месяц и начал подумывать о возвращении домой. О «Белом вороне» ничего разузнать не удалось, равно как и о других кораблях, которые числились пропавшими без вести уже два года, с тех пор, как мы покидали город. Десять моряков с «Ветродуя» и «Стойкого» прибыли домой лишь полгода назад, в их числе был и третий помощник, известивший нас когда-то о несчастье, постигшем маленькую флотилию.

На деньги, вырученные от продажи «Мерлина», отец решил купить лошадь и пуститься домой на север в одиночку. Зима стояла довольно мягкая, а в городе ему делалось все неуютнее, тяготило безделье, совестно было жить нахлебником у Фруэна и злоупотреблять его гостеприимством. Поэтому, не выдержав, отец отправился на конюшню к Тому Блэку, и Том с радостью продал ему выносливого коняшку, способного выдержать долгий путь и окупить свое содержание в Синей Горе. Том заинтересованно расспрашивал про Доброхота и ничуть не оскорбился, узнав, что тот снискал славу тяжеловоза. «Я же говорил: что она ему велит, то он и сделает, — напомнил Том. — Передавайте от меня привет всем, особенно двум новорожденным».

Через несколько дней отец отправился в путь и преодолел его достаточно быстро — к концу пятой недели над знакомыми холмами показались струйки дыма из труб Гусиной Посадки. Однако в тот же вечер небо затянуло серыми тучами, и поутру повалил снег. Отец переночевал в «Пляшущей кошке» и с рассветом отправился дальше напрямик через лес, уверенный, что между Гусиной Посадкой и Синей Горой заблудиться негде. Отцу не терпелось попасть домой, а объездная дорога отняла бы у него несколько драгоценных часов.

Пурга налетела откуда ни возьмись. В мгновение ока пушистые белые хлопья завертелись в дикой пляске, и даже уши коня с трудом угадывались в этой кутерьме. Отец продолжал путь, потому что укрыться было негде, и вскоре заблудился.

Конь начал спотыкаться, словно на невидимых кочках. Снег слепил глаза. Отец предоставил коню по мере сил нащупывать дорогу, а сам только закрывался рукой от резкого ветра и снега. Он не знал, сколько проехал так, когда ветер вдруг стих. Отец опустил руку и огляделся. Снег ложился мягко, почти ласково, укутывая шалью сосновые лапы. Вокруг был сплошной лес, куда ни глянь, одни высоченные деревья, сплетающиеся ветвями в вышине.

Через некоторое время между деревьями показалась тропинка. Едва заметная, узкая, занесенная снегом, она протянулась между норами, гамаками из ветвей и темными стволами белой, на удивление ровной лентой — словно дорожку раскатали. Для заблудившегося путника крохотный намек на тропинку — уже надежда. Даже уставший отцовский конь воспрянул духом, когда отец направил его в просвет между деревьями, — вскинул голову и зашагал бодрее.

Вскоре тропка раздалась вширь — карета проехала бы свободно, приди кому-то в голову гнать карету в глухие леса вокруг Синей Горы. В конце концов она уперлась в зеленую изгородь — высокую, в два раза выше всадника на лошади, шипастую, поросшую остролистом. Изгородь тянулась в обе стороны, и края ее терялись в темной чаще. Посередине, как раз там, куда уперлась тропинка, тускнели серебристые ворота. Спешившись, отец постучал, затем поаукал, но никто не откликнулся. Мертвая тишина, и никого кругом. В отчаянии он тронул щеколду, и та вдруг отодвинулась, а ворота беззвучно распахнулись. Усталость пересилила опасения, да и конь нуждался в отдыхе, поэтому отец снова сел в седло и въехал в ворота.

Перед ним расстилался ковер из нетронутого снега. Вечерело, солнце клонилось к закату. Словно в ответ на мысли отца, закатный луч осветил башни над садовыми деревьями, росшими посреди безлюдного белого поля. Башни возвышались над большим серым замком, который сейчас, в свете заката, казался кроваво-красным и напоминал зверя перед прыжком. Однако стоило отцу протереть глаза, и наваждение развеялось. Легкий ветерок скользнул по лицу, будто знакомясь, и пропал. При виде человеческого жилья в душе отца снова затеплилась надежда.

В коротких зимних сумерках конь довез его до самого сада, а когда они выбрались с другой стороны, ближе к замку, вдруг дернулся и зафыркал. Впереди раскинулся парк с живописными камнями, зелеными изгородями, газонами, беломраморными скамейками и цветущими клумбами. Нигде не было ни снежинки. Отец рассмеялся, решив, что от усталости начал грезить наяву. Но в лицо повеяло теплом, и отец откинул капюшон, расстегнул ворот плаща и вдохнул полной грудью. В воздухе разливался благоуханный аромат цветов, а тишину нарушало лишь журчание ручьев в саду. Повсюду горели светильники — на черных или серебряных резных столбах, на ветвях низкорослых деревьев, — окутывая сад ровным золотистым сиянием. Сидя на лошади, отец завороженно вертел головой и опомнился, только когда конь остановился у одного из крыльев замка. Впереди светился прямоугольник гостеприимно открытой двери, ведущей, судя по всему, в конюшню.

Отец помедлил, покричал хозяев, и снова никто не откликнулся, однако он уже и не ждал ответа. Осторожно спешившись, отец осмотрелся, а потом отважно расправил плечи и повел коня внутрь, словно ему каждый день доводилось бывать в заколдованных замках. Когда дверца первого стойла сама собой отодвинулась при его приближении, он лишь сглотнул раз-другой и храбро шагнул с конем через порог. Внутри ждали свежие опилки и сено в подвесной кормушке, по мраморному желобу в мраморную чашу поилки лилась вода и вытекала через мраморный водосток, а в яслях поднимался пар над теплыми отрубями. «Спасибо!» — сказал отец в пустоту и внезапно почувствовал, что она хоть и молчит, но слушает, как живая. Он расседлал коня. Откуда ни возьмись на противоположной стенке появились полки с крючками для сбруи. Кроме отца и лошади, там не было ни души, хотя в длинном ряду стойл мог бы поместиться целый табун.

Запах теплых отрубей напомнил отцу, что он и сам проголодался. Он вышел из конюшни и прикрыл за собой дверь. На противоположной стороне парадного двора, образованного двумя крыльями замка, тотчас же, словно только и ждала отцовского взгляда, раскрылась другая дверь. Он пошел к ней, миновав по дороге парадный вход — две массивные стрельчатые двери футов двадцать высотой и еще двадцать шириной, окованные железом и позолоченные. Обрамляла двери арка в шесть футов шириной, из того же тусклого серебра, что и въездные ворота, однако не ажурная, а барельефная, с каким-то замысловатым сюжетом. Впрочем, отец не стал останавливаться и разглядывать. Его манила другая дверь, привычных человеческих размеров. Без лишних раздумий он вошел внутрь и очутился в огромном зале, освещенном свечами в шандалах и в огромных, свисающих с потолка люстрах. По одной из стен горел огонь в очаге, куда поместился бы медведь на вертеле. Отец благодарно принялся греться — он продрог с дороги, а в замке, если не считать фигурного сада, отовсюду веяло холодом.

У камина уютно пристроился стол, накрытый на одного. Стоило отцу обернуться, как обитый красным бархатом стул услужливо отодвинулся, приглашая сесть; с блюд поднялись колпаки, а в фарфоровый заварочный чайник из ниоткуда полился кипяток. Отец медлил в нерешительности. Хозяина нигде не было видно — вообще не было видно ни одной живой души, ни ходячей, ни летающей, даже птиц в саду. Но где-то же прячутся те незримые слуги, которые так радушно его встречают? Кто их разберет, эти заколдованные замки, — вдруг владелец живет один, и слуги по ошибке приняли случайного путника за своего хозяина, который будет очень зол, когда обнаружит оплошность? А может, яства на столе тоже заколдованы и он превратится в жабу — или заснет на сто лет? Стул нетерпеливо качнулся, а чайник, приподнявшись, плеснул в просвечивающую фарфоровую чашечку ароматнейшего чая. Голод взял свое. Вздохнув, отец сел за стол и с аппетитом поел.

Отужинав, он заметил в углу невидимую прежде застеленную кушетку. Отец разделся, лег и тут же забылся глубоким сном без сновидений.

Проспал он обычные восемь часов. Стояло раннее утро, и солнце еще не показалось над убеленными макушками лесных деревьев. Сквозь высокие узорные окна сочился, разливаясь по полу, серый утренний свет. Одежду свою отец нашел вычищенной и аккуратно сложенной на спинке красного бархатного стула. Вместо прежней грубой рубахи лежала сорочка тонкого полотна. Башмаки и брюки выглядели как новые, а с плаща волшебным образом исчезли все прорехи и пятна, полученные в долгой дороге. На маленьком столике ждал завтрак — чай, гренки и яйцо-пашот. В хрустальной чаше плавала головка рыжей хризантемы.

Хозяин все не показывался, и беспокойство одолело отца с новой силой. Ему бы стоило уже отправляться в путь, но совестно было уезжать, не поблагодарив за гостеприимство. К тому же он по-прежнему не ведал, где находится, и хотел бы спросить дорогу. Он вышел из зала и отправился в конюшню. Там он нашел отдохнувшую лошадь, мирно таскающую сено из кормушки. Сбрую, которую он вчера повесил на стенку стойла, за ночь привели в порядок и починили, а все пряжки и кольца начистили до блеска. Отец снова вышел во двор и оглянулся, потом завернул за угол, где виднелись деревья и клумбы второго парка, за которым простирались луга. Снег пропал, как не бывало, и все вокруг зеленело, словно в июне. За лугом чернела стена леса. Отец прищурился, напрягая зрение, и вдалеке, словно подмигивая, блеснула серебристая искра — очевидно, еще одни ворота. «Отлично, — сказал отец вслух. — Туда и направлюсь».

Он вернулся в конюшню и оседлал коня — тот посмотрел на него с укоризной. Перед отъездом отец в последний раз окинул взглядом двор, а потом, повинуясь внезапному порыву, приподнялся в стременах и отвесил поклон большим парадным дверям. «Благодарю от всей души, — сказал он. — После ночи, проведенной здесь — надеюсь, я проспал всего одну ночь, — я чувствую себя куда лучше, чем за многие годы. Спасибо!» Ответа не последовало.

Конь неспешно потрусил через парк молодецким пружинистым шагом. Настроение у отца было таким же легким и беззаботным. Даже лес его не пугал, отец не сомневался, что теперь без труда найдет дорогу и, возможно, уже к вечеру обнимет родных и близких. От приятных раздумий его отвлекла попавшаяся по правую руку стенка небольшого садика. Низкая, в пояс высотой, эта стенка была увита прекраснейшими и необычайно крупными плетистыми розами. Сад оказался розарием — за розовой оградой росли ряды кустовых роз: белых, красных, чайных, розовых, огненных и бордовых почти до черноты.

Этот розарий чем-то отличался от остальных садов и парков, раскинувшихся вокруг замка, но чем — отец не мог уловить. Ухоженность и тишина царили в замке и прилегающих землях повсюду, но здесь чувствовалась какая-то особая умиротворенность, отраженная в каждом лепестке. Отец не мог проехать мимо.

Он спешился и вошел внутрь через проем в стенке, держа лошадь в поводу. Запах роз дурманил не хуже мака. Несмотря на устилающий землю ковер из лепестков, ни один цветок не выказывал признаков увядания: все розы, от бутонов до полностью раскрывшихся, поражали изумительной свежестью. Ни один из лежащих на земле лепестков не помялся под отцовским башмаком или конским копытом.

— Я не смог найти для тебя семена роз в городе, Красавица, — продолжал отец. — Пионы, бархатцы, тюльпаны — сколько угодно, их я купил, но розы продавались либо срезанные, либо саженцами. Я уже представлял, как повезу тебе куст в седельной сумке — будто похищенного младенца.

— Ничего страшного, что не привез, отец, — успокоила я его.

Однако в розарии, глядя на все это цветущее великолепие, он вспомнил о невыполненной просьбе младшей дочери и подумал: до дома всего день пути. Что, если сорвать одну розу? Один-единственный черенок? Неужели не выдержит она, если хорошенько укутать и везти со всей осторожностью? Такие красивые цветы, прекраснее, чем росли в городском саду, — да что там, отец в жизни не видел ничего прекраснее. С этими мыслями он нагнулся и сорвал пламенеющую алую розу.

Раздался дикий звериный рык — человеческая глотка не способна исторгнуть такие звуки. Конь в страхе попятился и чуть не встал на дыбы.

— Кто ты такой, что крадешь дорогие моему сердцу розы? Такова твоя благодарность за ночлег и стол? Ну уж нет, ты поплатишься за свое злодеяние!

Конь застыл, обливаясь потом, а отец обернулся на грубый хриплый голос и увидел страшное Чудище за дальней стеной розария.

— Клянусь, сударь, — дрожащим голосом начал отец, — я безмерно благодарен вам за гостеприимство и смиренно прошу простить меня. Я и подумать не мог, что вас оскорбит мое желание взять с собой скромный сувенир на память о вашей любезности.

— Льстивые речи, — прорычало Чудище, перешагивая ограду, словно порог. Оно ходило на двух ногах, как человек, и одевалось по-человечески — в черные сапоги и камзол из синего бархата с кружевными манжетами. От этого делалось еще страшнее, и страшно было слышать человеческий голос из звериной пасти. Конь в панике натягивал поводья, готовый задать стрекача. — Но лесть не спасет тебя от заслуженной кары.

— Горе мне! — Отец пал на колени. — Умоляю, пощадите! И без того немало бед выпало на мою долю.

— Наверное, они и лишили тебя совести — как ты собирался лишить меня моей драгоценной розы! — проревело страшилище, однако приготовилось слушать, и отец в отчаянии поведал ему о своих злоключениях.

— И так горько стало мне, что не сумею привезти своей дочери, Красавице, ту малость, о которой она просила. Вот и решил я, увидев ваш великолепный розарий, захватить розу ей в подарок. Великодушно прошу пощадить меня, сударь, ведь теперь вы видите, что я сорвал цветок не со зла.

Чудище задумалось.

— Я сохраню твою никчемную жизнь при одном условии: ты отдашь мне одну из своих дочерей.

— Нет! — вскричал отец. — Не бывать этому! Может, я выгляжу в ваших глазах бессовестным, но не настолько ведь, чтобы покупать свою жизнь ценой жизни собственной дочери.

Чудище мрачно усмехнулось:

— Гляжу, купец, ты не совсем пропащая душа. Тогда знай: твоей дочери нечего опасаться в моих владениях. — Чудище обвело широким жестом просторные луга и замок посередине. — Но если она придет, пусть приходит по доброй воле, из любви к тебе и желания спасти твою жизнь, отважно решившись на разлуку с тобой и с тем, что ей дорого. Только на таких условиях я ее приму.

Он умолк, и в наступившей тишине слышен был только лошадиный храп. Отец смотрел на Чудище, не в силах отвести глаз, а Чудище оторвалось от созерцания своих угодий и посмотрело на отца.