Красавица

— Как знать, может, наша выдумка окажется не так далека от истины — и я действительно смогу возобновить занятия. Наверняка в таком большом замке найдется библиотека. Чем-то ведь Чудище должно заниматься, помимо того чтобы ухаживать за розами и пугать заблудившихся путников.

— Неизвестно. Чудище есть чудище, — покачал головой отец.

— Но ведь разговаривать оно умеет. Может, умеет и читать.

Грейс закончила резать картошку и высыпала ее на сковородку, где уже поджаривался лук. Жареная картошка с луком стала одним из самых моих любимых блюд здесь. Интересно, доведется ли отведать ее в замке? А пять лет назад я бы нос воротила от этого непритязательного блюда (приди нашему повару блажь подать такое к столу).

— Ты, Красавица, судишь остальных по себе, — возразила Грейс, — но ведь многие не находят в чтении ничего увлекательного. А уж греческий с латынью…

— Мне почти жаль это Чудище, — пошутила Хоуп, вытирая Ричарду томатный соус с подбородка. — Помню, как Красавица объясняла мне про склонения, а мне совсем не хотелось их учить.

На сковороде потрескивала картошка.

— Перестаньте! — остановил сестер отец.

Как раз вошел Жервен, и разговор оборвался. Жер протянул мне тонкий кожаный ремень.

— Вот, возьми, может, пригодится. Вряд ли какой еще от него прок будет.

— Спасибо.

— Ужинать! — позвала Грейс.

Зима окончательно сдавала позиции — та пурга, в которой заблудился отец, оказалась, судя по всему, последней, — и весна потихоньку вступала в свои права. Бегущий из леса ручей взломал корку льда по берегам и увлек ее вдаль в бурлящем потоке. Дорожку от дома к конюшне и кузнице всю развезло. Грейс приходилось подметать кухню и гостиную дважды в день, а я не успевала отмывать грязь с серого брюха Доброхота и кожаной сбруи, а про белые когда-то «чулки» на его ногах даже мечтать забыла.

Три недели мои розы не подавали никаких признаков жизни. Я опасалась, что семена могло унести потоками талой воды и грязи — я ведь не очень глубоко их сеяла, — и все чаще корила себя за недомыслие. Теперь они наверняка пропали и не принесут нам никакой радости. А все моя дурацкая опрометчивость — возомнила, что волшебные семена должны прорасти в мерзлой земле.

Роза на камине оставалась такой же свежей и яркой, как в первый день, когда отец вручил ее мне. Лепестков она больше не роняла и даже воду почти не пила. Грейс переставила ее из глиняной кружки в высокую хрустальную вазу, найденную в седельных сумках среди прочих изысканных вещей.

И вдруг, когда до отъезда оставалась неделя, я обнаружила под стеной конюшни три крохотных зеленых ростка. Затаив дыхание, я смотрела на них и не верила своим глазам, а потом помчалась к дому искать остальные. И нашла — под кухонным окном, выходящим к лесу, выстроилось не меньше дюжины. Это не могли быть сорняки (хотя я так отчаянно желала увидеть свои розы, что не удивилась бы, окажись эти ростки лишь плодом моего воображения). По фасаду дома тоже проклюнулся ровный рядок, и еще парочка робко высунула нежные зеленые головки у кузницы. Я вернулась в конюшню, куда и отправлялась с самого начала чистить и кормить лошадей. Теперь под стеной зеленели уже целых пять ростков! Наверное, оставшиеся два я просто не разглядела в первый раз.

К обеду я увидела целую гвардию коротких зеленых пик у стены дома, обращенной к лесу, — некоторые вытянулись на целых три пальца.

— Мои розы! — крикнула я, распахивая кухонную дверь. — Вы только посмотрите!

Они принялись расти с такой быстротой, что я невольно ловила себя на попытках подсмотреть украдкой, как проклевывается новый лист или новый усик цепляется за трещину в стене дома, конюшни или кузницы. Лучше всего дела шли у побегов со стороны леса — словно близость к отчему дому придавала им сил. На пятый день завязались крошечные бутоны, которые на шестой уже набухли, наливаясь алым или розовым. Уезжать нам с отцом предстояло наутро.

Как и в ту ночь, когда вернулся отец и рассказал свою удивительную историю, я не смогла заснуть. После ужина, не в силах выносить гнетущую тишину, я вышла из дому и пошла прогуляться по лугу. Ручей журчал что-то почти осмысленное, но я не могла разобрать ни слова. Казалось, он насмехается над моей недогадливостью, и даже галька по берегам смотрит понимающе. Я отправилась на конюшню, без особой, впрочем, надобности — наведенный там армейский порядок и начищенная до блеска сбруя, подготовленная для завтрашнего путешествия, никуда не делись. Доброхот у меня лоснился, как полированный мрамор, а его длинную гриву и хвост я расчесывала так старательно, что конь, должно быть, гадал, в своем ли я уме. Последние дни он немного тревожился (насколько может тревожиться большой спокойный конь), чувствуя, что в воздухе запахло переменами. Когда я чистила его, он, по крайней мере, видел, что я рядом. Наконец я задула фонарь и вышла из стойла. Доброхот, навострив уши и слегка раздувая ноздри, глянул на меня через дверцу.

— Не волнуйся, — успокоила я его. — Ты поедешь со мной.

На небе сквозь редкие облака сияла неполная луна. Лес молчал — если не считать шелеста листьев и скрипа деревьев.

Я без промедления отправилась спать, задержавшись внизу, лишь чтобы кивнуть всем остальным, сидящим у камина за шитьем и другой работой — хотя обычно к этому часу все уже расходились по кроватям, — и повесить фонарь на крюк у двери.

— У тебя все собрано? — тихо спросил Жервен.

— Да, — ответила я. — Спокойной ночи.

У подножия лестницы на чердак я чуть замешкалась. Отсюда лес выглядел другим, не таким, как я привыкла видеть из своего чердачного окна или с земли. Завороженная, я высунулась в окно, в шутку пытаясь усмотреть здесь некий моральный или философский смысл — банальная разница в один этаж и смена угла зрения меня не устраивали. Снизу донеслись голоса, и я невольно подслушала разговор, для моих ушей не предназначавшийся.

— Бедняга Ферди, — сказал Жервен. — Я велел ему не приходить до завтрашнего полудня.

Давняя мечта Жервена нанять парня на полный рабочий день, чтобы постепенно передавать ему свое мастерство, близилась к осуществлению: теперь Ферди будет ежедневно помогать с колкой дров и с работой в кузнице. Его предполагалось поселить в доме — скорее всего, в прежней каморке Жера, на чердаке, потому что, как во всеуслышание заявила Хоуп: «Разумеется, комнату Красавицы мы трогать не будем».

Как и остальные соседи, Ферди узнал о моем скором отъезде три недели назад. Жер сообщил ему в кузнице, при мне — я как раз помогала держать очередную норовистую лошадь. Ферди выслушал молча и не сразу нашел что сказать.

— Удачи тебе, Красавица, — наконец вымолвил он. Ни в тот день, ни в последующие недели он больше со мной и парой слов не перекинулся. Он избегал меня еще старательнее, чем я его, и обедать к нам тоже больше не приходил.

— Бедняга Ферди, — согласилась Хоуп.

Розы успели за день оплести все окно, и на подоконнике лежал налитой бутон, бордовый на кончике. Сняв башмаки, я бесшумно вскарабкалась по узкой чердачной лестнице.

Сон не шел. Все свои невеликие пожитки — книги, немного одежды — я уже собрала в седельную сумку, которая теперь дожидалась, когда с рассветом ее отнесут вниз и приторочат к седлу Доброхота. Завернувшись в одеяло, я примостилась в изголовье кровати, где можно было прижаться к стене и смотреть в окно. Кольцо с грифоном я с того самого раза не надевала, однако все время носила в кармане. Оставлять его в комнате мне не понравилось, потому что оно занимало в таком случае все мои мысли — носить его с собой оказалось как-то спокойнее. Оно символизировало мое будущее и казалось мне хорошим знаком. И вот теперь я нащупала его в кармане и надела.

Видимо, в конце концов я все-таки задремала, потому что вновь очутилась в замке и вновь что-то искала, проходя через десятки роскошных покоев с великолепным убранством. На этот раз меня одолевала еще большая тревога и тоска и явственно ощущалось чье-то присутствие (точнее не опишешь). Заливаясь слезами, я открывала одну дверь за другой, заглядывала в комнаты и, не находя того, что искала, спешила дальше. Когда я резко и неожиданно проснулась, за окном занимался рассвет. Первое, что я увидела, — три розы, распускающиеся в утренних сумерках. Две темно-алые, как та, которая стояла на каминной полке, и одна белая, с нежными персиковыми прожилками. Я и подумать не могла, что плети вскарабкаются так высоко. Два цветка робко высовывали нос из-под подоконника, а третий забрался почти до середины оконной рамы и теперь словно заглядывал в окно, склоняясь в изящном полупоклоне. Я высунулась наружу и, к собственной несказанной радости, увидела, что вся стена дома заплетена цветущими розами. На стенах конюшни и кузницы тоже горели яркие цветные пятна.

— Спасибо! — прошептала я в пространство.

Закрыв окно, я поспешно оделась. Кольцо с грифоном снимать не стала. Шкатулка, в которой приехали семена роз, лежала в седельной сумке. Я аккуратно — насколько умела — заправила постель, тщательнее обычного разглаживая одеяло, и постояла, оглядывая свою каморку, прежде чем в последний раз спуститься вниз. В один угол задвинут старый деревянный сундук, по длинной стене под скосом крыши стоит кровать. У противоположной стены под маленьким окном раньше лежали мои скудные запасы книг. Крупная красная роза мягко, словно бархатный кисет, стучала в стекло. Повинуясь внезапному порыву, я снова распахнула окно и надломила стебель. Цветок грациозно опустился в мою ладонь. Тогда я закрыла окно и, не оглядываясь больше, сбежала вниз по лестнице с сумкой за плечом и бережно зажатой в руке розой.

Навстречу мне попалась Грейс, которая несла в кухню полный подол яиц.

— Есть немного масла, поджарю на нем яичницу, — невесело улыбнулась она. Масло мы доставали только по особым случаям.

Когда я закончила седлать Доброхота и отцовскую лошадь, солнечный свет уже серебрил утреннюю изморозь на траве. Закрепив сорванную розу на сбруе во лбу Доброхота, я пошла завтракать. Однако, прежде чем сесть за стол, я задержалась ненадолго в безлюдной гостиной — побыть наедине с собой и осмотреться. Роза на камине только теперь стала вянуть: рядом с вазой лежали побуревшие и опавшие лепестки, сквозь которые поблескивал единственный золотой. Из кухни донеслись голоса родных.

Завтрак прошел в молчании, и я при первой возможности сбежала на конюшню, задержавшись лишь на миг у кухонной двери, чтобы поблагодарить Грейс.

— Отличная была яичница!

Сестра посмотрела на меня несчастным взглядом и пробормотала «Спасибо!» в стопку грязных тарелок.

Доброхоту не терпелось добраться до нарушителя моего, а значит, и его спокойствия. Он выскочил из стойла, потащив меня за собой и чуть не вывихнув мне плечо. Мотая головой и тряся розой во лбу, он прогарцевал несколько шагов — не самый легкий фокус для коня такого богатырского сложения. Отцовский конь, Одиссей, вел себя куда смирнее. Намотав его поводья на руку, я пыталась утихомирить Доброхота. Дуралей взвился на дыбы, оторвав меня на ладонь от земли, но вовремя опомнился и со смущенным видом опустился обратно.

Родные собрались в дверях кухни. Грейс и Хоуп с малышами на руках стояли у самого порога, отец с Жервеном чуть ближе, на пятачке голой земли между кухонной дверью и огородной калиткой. Розы цвели буйным цветом, озаряя серовато-коричневые стены дома, домотканую одежду и бледные лица.

Жервен, подойдя к нам, взял Доброхота под уздцы. Богатырский конь выгнул шею и задрожал, но с места не сдвинулся.

— Я его подержу, пока ты… — Жервен не договорил. Я кивнула.

Отец взял у меня поводья Одиссея, и я медленно направилась к сестрам. Я поцеловала по очереди сперва их, потом двойняшек. Мерси с Ричардом не понимали, что происходит, но, поскольку все вокруг ходили удрученные и понурые, они тоже насупились. Мерси сунула в рот полкулачка, а Ричард захныкал, готовясь зареветь, и Хоуп ласково его побаюкала.

— Прощайте! — сказала я.

Сестры не ответили. Я развернулась и пошла к лошадям — отец уже сидел в седле. Доброхот, косивший на меня глазом все это время, снова скакнул вперед, и я увидела, как напряглись все мускулы на привычных к кузнечному молоту руках Жервена. Доброхот осадил назад, приседая на задние ноги и отчаянно грызя мундштук, так что с губ полетели хлопья белой пены.

— Ах да, — вспомнив, обернулась я к сестрам. — Вещи из седельных сумок. Надеюсь, они вам пригодятся. То есть пользуйтесь на здоровье, — неловко поправилась я. Сестры кивнули. Грейс слабо улыбнулась краешком губ, а Хоуп моргнула, и крупная слеза, скатившись по ее щеке, капнула на лоб Ричарда. Малыш тоненько заплакал. Я все еще не могла уйти. — А все это изысканное серебро можно достать на мой день рождения, — закончила я, уже не думая, что и как говорю, и поспешно отвернулась.

Доброхот мотал головой, но вырваться больше не пытался. Жер обнял меня свободной рукой и поцеловал в лоб.

— Давай подсажу.

Конь стоял не шевелясь, пока Жервен помогал мне забраться в седло, а когда я наконец села, шумно выдохнул. Я наклонилась поправить розу во лбу.

— Поехали? — повернулась я к отцу.

Он кивнул. Жервен отступил, давая дорогу.

Я развернула Доброхота к лесу, и он целеустремленно двинулся туда, уже не упрямясь, а Одиссей за ним следом. Не доезжая до опушки, я обернулась и помахала рукой. Жер помахал в ответ. Тогда я пустила Доброхота рысью, и мы исчезли за деревьями. Последнее, что я слышала, — тоненький тоскливый плач Ричарда. Я послала Доброхота в легкий галоп, и все потонуло в треске ломающегося валежника.

Когда я наконец остановила коня, опушка давно скрылась из вида. Кругом тянулись к небу длинные стволы, очень немногие из которых я могла бы обхватить двумя руками. Подлесок давно закончился, землю покрывал лишь мох, кое-где виднелись фиалки, несколько запоздалых подснежников и какие-то незнакомые мне мелкие желтые цветы. Здесь было прохладно, хоть и не холодно — солнце проникало сквозь листву, почти не грея. Ветки на гладких толстых стволах начинались высоко от земли, над нашими головами. Где-то струился ручей. Если не считать его журчания и наших собственных звуков — звякания и скрипа сбруи, иногда хруста тончайшей корки льда под копытом, — в лесу стояла глухая тишина. Отец ехал за мной, чуть поотстав. Я подняла взгляд к небу — в зелено-черно-коричневом своде проглядывали, словно звезды, голубые лоскутки. Тогда я вдохнула полной грудью, и впервые за последние дни душа вернулась из пяток на положенное место.

— Хороший лес, — обернувшись к подъехавшему отцу, сказала я.

— Отваги тебе, дочка, не занимать, — улыбнулся он в ответ.

— Нет, правда хороший.

— Тогда я рад. По мне, он слегка мрачноват, — заметил отец, оглядываясь. В молчании мы проехали еще несколько минут. — Смотри!

Между деревьями впереди посветлело. И тут я увидела ее — дорогу, ведущую в сердце леса, к замку.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

Я старалась ехать побыстрее — чувствовала, что отец вот-вот начнет умолять меня повернуть обратно и отпустить его в замок одного. Разумеется, на уговоры я бы не поддалась, однако ручаться, что моего хрупкого мужества хватит на что-то большее, тоже не могла. Я знала, что доеду, но хотела бы явиться в замок с достоинством. Если же от слов отца я не сдержусь и зальюсь слезами, поездка превратится в еще большую пытку, чем сейчас, когда ее омрачает лишь глухое молчание, тоненький плач Ричарда у меня в ушах да стоящие перед глазами лица Хоуп, Жервена и Грейс в обрамлении буйно цветущих роз. Я утешалась тем, что лес показался мне приветливым, не враждебным, однако стоило нам ступить на широкую тропу, как развеялась и эта призрачная уверенность. Я пустила Доброхота рысью, и отец снова слегка поотстал — можно было ненадолго перестать заботиться о выражении своего лица, которое, по моим ощущениям, папе сейчас вряд ли следовало видеть.

Не доезжая до замка, мы устроили короткий привал, чтобы дать отдых лошадям. Есть не хотелось, хотя кое-какие припасы мы с собой взяли. Уже перевалило за полдень, когда впереди наконец показалась плотная живая изгородь и огромные серебряные ворота. Они мерцали, словно сотканный из морского тумана мираж. Одиссей, совершенно смирный и послушный до сих пор, вдруг задрожал и попятился, не желая приближаться к этим высоким молчаливым вратам. Отцу пришлось спешиться и повести упрямца в поводу, но стоило ему коснуться ворот, как Одиссей взвился на дыбы и вырвал узду. Остановившись в нескольких шагах от протянутой руки отца, он оглянулся через плечо, стыдясь своего поведения, но по-прежнему дрожа от страха. Доброхот наблюдал, не трогаясь с места.

— Отец, — сказала я, глядя, как он успокаивает Одиссея, ласково поглаживая его длинную морду, — давай дальше я поеду одна. Вот ворота. Если ты повернешь назад, будешь дома к ужину. — Голос дрогнул лишь самую малость. Хорошо, что можно было сидеть на спине Доброхота и прятать дрожащие руки в его густой светлой гриве, а не идти в ворота собственными негнущимися ногами.

— Дочка, это ты должна вернуться. Я не пущу тебя внутрь. Не понимаю, как я вообще на такое согласился. Не иначе как выжил из ума, вообразив, что смогу отправить тебя туда.

— Решение уже давно принято, не тебе его сейчас отменять. Ты согласился, поскольку не было иного выхода. — Я сглотнула, хотя во рту пересохло, и продолжила, не давая отцу вмешаться: — Чудище не тронет меня. К тому же как знать, может, оно просто проверяет нашу порядочность. И тогда я надолго не задержусь. — Голос мой, в отличие от слов, совсем не обнадеживал, поэтому, не убедив ни себя, ни отца, я затараторила сбивчиво: — Езжай. Прошу тебя. Потом прощаться будет еще тяжелее. — «Не смогу смотреть, как это Чудище погонит тебя из замка», — подумала я про себя. — Я не пропаду.

Я двинулась к воротам, и в тот самый миг, когда я хотела развернуть Доброхота, чтобы толкнуть створку рукой, они вдруг беззвучно распахнулись передо мной сами, открывая ярко-зеленый неезженый луг.

— Прощай, отец, — полуобернувшись в седле, сказала я.

Отец уже снова сидел на лошади. Одиссей не шевелился, однако по напряженному изгибу шеи и настороженным ушам видно было, как ему страшно. Одно движение отца, и конь, сорвавшись с места, понесется галопом обратно в лес.

— Прощай, Красавица, милая моя, — едва слышно проговорил отец.

В ушах отдавался эхом стук моего собственного сердца. Поспешно тронув коня, пока отец не сказал еще чего-нибудь, я въехала внутрь, и призрачные ворота бесстрастно закрылись за мной. Я двинулась по лугу, глядя прямо перед собой и больше не оборачиваясь.

Солнечный свет и медвяный запах разнотравья бодрили лучше, чем еда и сон. Я словно пробуждалась от сна, оставшегося на мрачной лесной опушке. Добравшись до сада, мы обнаружили выложенную галькой светлую тропку, которая вилась между деревьями, уходя к замку.

Сад не поддавался словесному описанию. Каждый лист, каждая травинка, каждый камешек, каждая росинка и каждый лепесток были совершенством замысла и воплощения — безупречной формы и цвета, свежие, нетронутые. Казалось, эти драгоценности всего миг назад вышли из-под резца кудесника-ювелира, который из каждой грани сделал шедевр. Я ехала, вцепившись в гриву Доброхота, — даже при плавном шаге его плечи и круп вздымались, как бурные морские волны.

Замок вырос на горизонте, словно восходящее солнце, пронзая небо своими шпилями и башнями. Серый массивный камень золотился, будто дельфинья спина в рассветных лучах. Он выглядел огромным, как город, — не одно здание, а множество, соединенных галереями и внутренними дворами. Я попыталась охватить взглядом простирающиеся во все стороны крылья и стены, теряясь в догадках, сколько же там должно быть покоев и залов. Глядя на меня темными окнами, замок безмолвствовал, словно нежилой. Но нет, один обитатель в нем точно имеется, вспомнила я с горечью.

Доброхот остановился у конюшни, дверь которой отворилась сама при нашем приближении. На полу лежали косые полосы света, пробивавшегося через высокие стрельчатые окна с витражами под верхней аркой. Цветная мозаика изображала коней — стоящих, галопирующих, в роскошной сбруе или, наоборот, неоседланных, с длинными развевающимися гривами и темными блестящими глазами. На мраморных стенах стойл и гладком золотистом песке, покрывающем пол, плясали разноцветные искры. Когда мы вошли, дверь первого стойла отъехала вбок, точно как в рассказе отца, и по углам сами собой разлетелись последние клочья соломы. Доброхот удивленно повел ушами, глядя на это саморасстилающееся ложе, однако, стоило его расседлать, живо заинтересовался смесью из разных видов зерна в кормушке. Дома его такими яствами не баловали.

С наружной стороны стойла я нашла полку со всевозможными мягкими тряпицами, щетками и гребнями на костяных ручках и тщательно почистила Доброхота. Однако уходить я не спешила, не хотела заканчивать и, оставив коня одного, отправляться в замок, где меня ждет Чудище. Оно говорило, что не тронет меня, но стоит ли верить ему на слово? Легко было полагаться на обещания, слушая отцовский рассказ дома, у родного камина. Какой прок от меня Чудищу? Я привычно прогнала пугающие мысли, но в голову все равно лезли воспоминания о ненасытном страшилище, которое пожирает всю дичь в лесу. Возможно, юную деву добыть куда сложнее, поэтому приходится заманивать хитростью. Боюсь, впрочем, что мясо у меня после двух лет махания топором жесткое и жилистое (слабое утешение, поскольку выяснится это, без сомнения, слишком поздно).

Я вспомнила, как отец повесил сбрую на гвоздь, а утром нашел чудесным образом вычищенную. Гвоздь я нашла — он сам собой вырос из стены, пока я занималась Доброхотом.

— Можно, я отмою упряжь сама? — спросила я у пустоты, подняв глаза к потолку, словно кто-то должен был наблюдать за мной сверху. Опустив взгляд, я, к собственному испуганному изумлению, обнаружила взявшееся из ниоткуда ведро теплой воды, мыло, губки, тряпки и масло. — Что ж, просила — получай, — сказала я себе вслух, а потом громко поблагодарила, ощутив то, о чем говорил отец, — словно пустота слушает и внимает. Мне это ощущение не понравилось.

Коща я закончила чистить сбрую по второму кругу, солнце уже садилось, и у дверей стойл сами собой зажигались фонари. Только тогда я вдруг осознала, что идти в замок затемно будет еще страшнее, чем несколько часов назад, когда тролли и ведьмы прятались от солнца по своим норам. Доброхот доел зерно в кормушке и воодушевленно принялся за сено, не выказывая ни малейшего сочувствия моим страхам. Похлопав его на прощание по шее, я наконец заставила себя выйти. Конь казался спокойным и благодушным, каким был всегда, за исключением предотъездных дней. Как ни убеждала я себя, что это добрый знак, все чудилось, будто последний мой друг от меня отвернулся. Под мерный шелест сена я прикрыла дверь конюшни — вернее, она затворилась сама, стоило ее коснуться, — и поймала себя на том, что кручу на пальце перстень с грифоном.

В саду загорались фонари, распространяя теплый аромат лампового масла. Тишину нарушал лишь звон ручьев да хруст гравия под моими башмаками. Вокруг по-прежнему не наблюдалось ни одной живой души. На фоне окружающего великолепия я почувствовала себя совсем маленькой и ничтожной. То ли дело ехать на Доброхоте, чья королевская стать видна и в старой, чиненой сбруе… Вот кому самое место среди здешней роскоши и величия — он словно властелин, возвращающийся домой из изгнания к простолюдинам. А во мне какое величие? В бедно одетой, невзрачной простушке, опасливо косящейся по сторонам? Я осмотрелась вокруг, моргая, и пошла к замку. Темный парадный двор при моем приближении озарился яркими огнями, высвечивая серебряную арку, обрамляющую парадные двери, и словно оживляя фигуры барельефа — понеслась вскачь королевская охота, заструились гривы коней и захлопали на ветру стяги с вымпелами. Впереди летела врассыпную стая гончих, пара-тройка сокольничих везли на запястье ловчих птиц в колпачках. Среди всадников виднелось несколько дам, которые сидели в седле боком, и их юбки сливались с развевающимися попонами. Возглавлял охоту сам король. В тонком золотом обруче на лбу, в куртке с меховой оторочкой по обшлагам и вороту, он мчался, прижимаясь к гриве самого рослого и быстрого коня. Я попыталась разглядеть его лицо — но не смогла. Он устремлялся к дремучему лесу на самом верху арки, где ветви изгибались, словно лепестки цветка. Правая половина арки была зеркальным отражением левой, однако смысл сюжета разительно менялся. Королевский конь, потерявший седока, с выпученными глазами во весь опор несся прочь от леса. Остальные всадники сбились у опушки, на лицах читалось изумление, оторопь и ужас. Гончие улепетывали с поджатыми хвостами, прижав уши; соколы рвались в небо, хлопая крыльями и пытаясь сорвать колпачки. Обе сцены, несмотря на ледяную бледность серебра, выглядели удивительно живыми и яркими. Казалось, сейчас коснется земли копыто несущегося галопом коня, а всадница отдернет застилающий глаза шелковый шарф. Я с тревожным любопытством глянула на густую чащу, но ничего не увидела, кроме серебряных деревьев.

Все это привиделось мне лишь на краткий миг, хоть и отчетливо. Двери пугающе бесшумно распахнулись, открывая просторный зал, освещенный сотнями свечей в хрустальных подсвечниках. Я застыла в изумлении, но из двери тут же выпорхнул легкий звенящий ветерок и закружил рядом. В нем явственно слышались голоса, но стоило мне напрячь слух, и они пропали. Легкий и незаметный, ветерок существовал, казалось, лишь для того, чтобы тянуть меня за рукава и подол платья с распашной юбкой для верховой езды, а еще ахать в ужасе при виде моих башмаков и волос. Ни один огонек свечи не задрожал от этого дуновения, и листья не зашелестели. Ветерок обвился вокруг моих плеч, словно подбадривая, и я шагнула в распахнутые двери. Наверное, так чувствовала себя нищенка из сказания о короле Кофетуа, когда перед ней открылись ворота дворца. На этом наше сходство заканчивалось, ведь в нищенку влюбился король — за врожденное благородство и красоту, сиявшую даже сквозь лохмотья. Что уж тут сравнивать… Я вошла внутрь.

Ветерок, присвистывая и причмокивая, словно подзывая норовистую лошадь, скользнул вперед меня в зал. Я переступила порог, и по правую руку, шагах в пятидесяти от входа, распахнулась еще одна дверь. Стук моих башмаков тонул в этой бездонной тишине, нарушая ее не больше, чем хлопанье крыльев бабочки. За дверью оказалась трапезная — огромная, как два бальных зала, с тремя каминами, окнами в три раза выше моего роста и предлинным столом, который, должно быть, и за полчаса не обойдешь, а поперек можно пройти всего за десять минут. Я подняла глаза. В торце виднелся балкон для музыкантов, задернутый тяжелыми бархатными портьерами. Зал был сделан двусветным, и мне пришлось запрокинуть голову, разглядывая высокий потолок. На нем угадывались какие-то изображения — то ли роспись, то ли барельеф, но рассмотреть ничего не удалось, потому что выше балкона для музыкантов свечи не горели и потолок терялся в темноте.

Тогда я перевела взгляд на длинный трапезный стол. Он был тесно уставлен блюдами под серебряными и золотыми колпаками. Из ведерок со сверкающим колотым льдом торчали бутылки вина. На постаменте в виде Атласа, держащего на плечах земной шар, возвышалась огромная чаша, размером не меньше сидячей ванны, заполненная свежими фруктами. Сотни аппетитных запахов защекотали ноздри. В торце стола, ближе к двери, через которую я вошла, стояло огромное деревянное кресло, резное, золоченое, обитое каштановой парчой поверх золотисто-соломенного атласа. Инкрустированный гранатом шпиц устремлялся к потолку, словно мачта шхуны. Не кресло, а самый настоящий трон. Под моим взглядом оно слегка отодвинулось от стола и развернулось ко мне, приглашая сесть, как и тот стул в отцовском рассказе. Только теперь я заметила, что других стульев за столом нет и накрыт он на одного, хотя сияющие колпаки блюд, кубки, чаши и высокие кувшины, усыпанные самоцветами, тянутся до противоположного торца.

— Боже правый, нет, — отказалась я. — Я тут не сяду. И для кого весь этот пир? Я столько не съем.

«Надеюсь, заставлять не будут», — шевельнулась опасливая мысль. Что, если Чудище все же предназначает меня в пищу и хочет сперва хорошенько откормить? Впрочем, вряд ли, судя по этому столу, оно голодает. Значит, просто хочет потешить пресыщенный вкус мясом юной девы? Боюсь к тому же, эти деликатесы плохо отразятся на моем не привыкшем к изыскам желудке.

Вернувшийся ветерок принялся с укоризненным цоканьем и понуканьями подталкивать меня под колени и только что не волоком волочить к роскошному креслу, дожидающемуся в надменной тишине. Я робко примостилась на краешке, чувствуя себя как никогда невзрачной и потрепанной, тем более после целого дня в дороге. Белая льняная салфетка, развернувшись в воздухе, плавно опустилась мне на укрытые заплатанной домотканой юбкой колени. Передо мной выстроились семь ложек, семь вилок, четыре ножа и пять кубков самых разных форм и размеров. Приковылявший из ниоткуда столик с горячей водой, мылом и пушистыми полотенцами пристроился под моим левым локтем, и, пока я умывалась, блюда за столом не теряли времени. Повернувшись обратно, я увидела гору изысканных яств на своей тарелке.

Соблазн отказаться от еды и тем самым расстроить планы Чудища на мой откорм растаял, словно масло на раскаленной сковороде. Осталось только осознание, что с самого завтрака, съеденного двенадцать часов назад, у меня во рту за весь день не было ни крошки. Я с аппетитом принялась за еду. Не могу сказать, что узнала хотя бы малую часть из того, что мне предлагалось, однако приготовлено все было отменно. Разнообразием этот стол превосходил самые изысканные пиры, на которых мне доводилось бывать в городе. Однако стоило мне, наевшись, со вздохом откинуться на спинку кресла, как худшие опасения нахлынули с новой силой, словно только и дожидались, когда я отдохну, чтобы завладеть моим вниманием. Я выскочила из-за стола, забыв и думать о чудесных яствах, и направилась к двери. Больше ждать невозможно, я должна узнать сегодня и сейчас, какая судьба мне уготована. Если Чудище не желает идти знакомиться, что ж, я отыщу его сама.

Ужин придал мне сил, и я отправилась на поиски если не воодушевленная, то, по крайней мере, бодрая. Очень скоро я потеряла счет коридорам, лестницам, покоям и залам. Мне на глаза попадалась мебель и украшения всех мыслимых и немыслимых стилей — как тех, о которых я имела представление, так и совершенно неведомых. Столы, стулья, диваны черного дерева и всех оттенков коричневого, слоновой кости, алебастровые, костяные, даже медные, латунные и нефритовые, серебряные и золотые. И все как на подбор — произведения искусства и воплощение высочайшего мастерства. На стенах висели гобелены и сотни картин — в основном морские и сухопутные пейзажи. Людей на них почти не встречалось, впрочем, как и зверей. Никаких сцен охоты, никаких охотничьих трофеев — рогов, чучел или оружия. Лишь статуи на изящных постаментах или в нишах, фарфор в витринах и роскошные ковры, перемежающиеся с квадратами полированного мраморного пола или наборного паркета. Никаких часов и ни одного зеркала.

Довольно быстро я перестала понимать, куда и зачем иду, но упрямо продолжала поиски. Изысканный ужин, необычная обстановка и одолевающие меня опасения гнали прочь усталость и сон. Однако вскоре красоты замка начали сливаться в сплошное пятно. Глаза разбегались, как днем в саду и в трапезной перед ужином.

Через некоторое время — возможно, через несколько часов — один из коридоров вывел меня к двери с золоченой табличкой. При моем приближении сами собой зажглись свечи в нишах по обе стороны двери (я уже привыкла в своих блужданиях к невидимым пажам, которые, чиркнув невидимым кресалом, без лишних искр, с первой попытки, зажигают передо мной светильники). На табличке значилось: «Комната Красавицы». Едва я успела дочитать, как дверь бесшумно отворилась.

Я медлила. Что, если тут подразумевается вовсе не мое прозвище, а некая абстракция, и тогда меня постигнет неминуемая кара как незваную гостью? С другой стороны, я ведать не ведаю, какую игру со мной затеяли, а если владелец замка хочет заманить меня в ловушку, есть способы и полегче. Самим своим приходом в замок я выказываю покорность и смирение. Я заглянула внутрь. Даже в этом царстве изысков и шедевров комната поражала королевской роскошью убранства. Огромная кровать под золотистым пологом, покрытая белым покрывалом с алыми и зелеными узорами. Высокие платяные шкафы, распахнувшие двери под моим взглядом, словно не выдержав напора сотен бальных платьев немыслимой красоты. Рулон густо-синего шелка, расшитого серебряными летящими птицами, упав с какой-то дальней полки, расстелился мне под ноги поверх вытканного янтарным узором ковра. На низких столиках рядом со шкафами стояли шкатулки для украшений, не уступающие в драгоценности и изысканности своему содержимому, а еще лежали гребни и щетки, которых хватило бы на дюжину капризных принцесс, и мерцали хрустальные флаконы духов с изумрудными пробками. Благоуханный аромат красных и белых роз плыл по комнате, переливаясь, будто радуга.

Противоположная стена состояла из множества стеклянных окошек, спускавшихся рядами от высокого сводчатого потолка к широкой лежанке, обитой стеганым бело-золотым бархатом. Я перевела взгляд на соседнюю стену и, перестав выискивать скрытые смыслы в надписи на двери, шагнула внутрь, не сдержав изумленного вздоха. По обеим стенам выстроились стеллажи с книгами. Сотни переплетенных в кожу томов, величественных и мудрых. Я благоговейно погладила кожаные корешки. А еще там был письменный стол с таким количеством ящиков и выемок, что позавидовал бы самый педантичный или, наоборот, самый рассеянный ученый. На крышке высилась стопка белейшей бумаги, в золоченых и хрустальных чернильницах блестели чернила всех цветов радуги, а запасы гусиных и металлических перьев не поддавались счету. Я опустилась на стул, обозревая эти несметные сокровища.

И тогда, не дав мне вволю полистать гладкую бумагу и выложить ровными рядами перья, вернулся знакомый ветерок. Прошмыгнув у меня под пальцами и покружив у стула, он привлек мое внимание к камину напротив кровати и стоявшей рядом кремово-серебристой ванне. На моих глазах в нее вылился последний кувшин горячей благоуханной воды (летающие фарфоровые кувшины всполошили меня куда больше, чем невидимые пажи), а на спинку соседнего кресла улеглись стопкой мягкие полотенца. Я не видела причин, по которым жертва не может встретить свою судьбу чисто вымытой, — и заодно укрепить боевой дух.

Получилось отлично. Заколдованное мыло ни разу не попало в глаза. Ветерок, пожонглировав мочалками, щетками и полотенцами, расчесал мои волосы и вплел в них нефритово-зеленую ленту, а потом вывесил передо мной бледно-зеленое платье с пышной, как пена, многоярусной юбкой, усыпанной крошечными мерцающими бриллиантами.

— Ха! — сказала я. — В жизни такое не надену.

Мы с ветерком немного повздорили насчет моего внешнего вида (старая одежда успела куда-то исчезнуть, пока я мылась), и в результате зеленая лента из моей прически исчезла, а ветерок, озабоченно присвистывая, заметался по комнате. Он шелестел длинной шелковой каймой полога и дергал тяжелые золотые кисти длинных шнуров, подвязывающих занавеси. Повсюду — на полу, на кровати, на спинках стульев — громоздились разноцветные груды пышных платьев. С одним из них я в конце концов смирилась, хотя и через силу. Платье выглядело скромнее первого, зеленого, однако и тут не обошлось без жемчужин на корсаже и юбки золотого бархата, чуть бледнее, чем полог над кроватью.

Я повернулась к выходу. Несмотря на поздний час, я чувствовала, что не засну, пока не выясню, какая судьба мне уготована, — даже если тем самым лишь приближу трагическую развязку. Покинув «Комнату Красавицы», я ненадолго замешкалась, глядя, как пляшут отблески свечей на золотой табличке закрывшейся за мной двери. Снова потянулась череда галерей и покоев со сводчатыми потолками и колоннами. Я почти не обращала внимания на открывающиеся моим глазам чудеса, сосредоточившись на одном: найти моего гостеприимного хозяина — либо тюремщика. В конце концов поиски привели меня на балкон, нависающий над темным залом, похожим на трапезную, где я ужинала. Свечи зажигались лишь в нескольких шагах передо мной, а дальше все тонуло во мраке. Через минуту-другую они гасли за моей спиной, как я выяснила, обернувшись пару раз. Высокие окна, если не скрывались за портьерами, лишь слегка светлели на фоне стены в эту безлунную ночь. В какой-то миг мне показалось, что впереди, там, где еще не успели зажечься услужливые свечи, мелькнул золотистый луч, пробивающийся через приоткрытую дверь. Сердце забилось часто-часто, и я, неслышно ступая, двинулась туда.