Домой

Фрэнк шел по Оберн-стрит от вокзала на Уолнат. Парикмахер, повар в баре, женщина по имени Тельма — в конце концов, он выяснил марку автомобиля и имя таксиста без лицензии, который мог довезти его до пригорода, где работала Си. Приехал он поздно из-за стоянки под Чаттанугой и целый день ходил по Оберн-стрит, собирая информацию. А теперь было уже поздно. Шофер появится на своем месте только завтра ранним утром. Фрэнк решил где-нибудь поесть, походить еще немного, а потом поискать ночлег.

Он бродил до сумерек, и, когда направлялся к гостинице «Роял», на него напали молодые начинающие гангстеры.

Атланта ему нравилась. В отличие от Чикаго, темп жизни здесь был человеческий. В этом городе время было. Время, чтобы не спеша скрутить сигаретку, чтобы разглядывать фрукты глазом ювелира. А старикам — собираться перед магазином и ничего не делать, только смотреть, как проплывают мимо них мечты: роскошные лимузины преступников и женщины с егозливыми задами. Время, чтобы давать друг другу советы, молиться друг за друга, строго наставлять чад в сотнях церквей. Расположившись к городу, довольный, он потерял бдительность. У него было много грустных воспоминаний, но последние двое суток — ни призраков, ни кошмаров, и по утрам требовалась не алкогольная встряска, как прежде, а тянуло на черный кофе. Поэтому ночью в ожидании левого такси он шел по городским улицам к гостинице и глазел по сторонам. Если бы он был настороже, а не предавался мечтаниям, то услышал бы топоток кед и шумное дыхание, почуял бы запах косяка и сивухи — запашок дрожливых мальцов, смелых только в кодле. Не на войне, на игровой площадке. У входа в переулок.

Но он прозевал, и двое из пятерых шпаненков схватили его сзади за руки. Одному он топнул каблуком по ступне и, пока тот падал с воплем, развернулся и локтем сломал другому челюсть. Но тут кто-то из оставшихся трех ударил его трубой по голове. Фрэнк упал и в помутнении от боли почувствовал, как обыскивают его тело, и услышал шаги убегавших — кого-то среди них хромого. Он пополз по улице и сидел у стены, в темноте, пока не прояснилось зрение.

— Помочь? — Перед ним в свете фонаря возник силуэт мужчины.

— Что?

— Держи. — Человек подал руку и помог Фрэнку встать.

Еще не совсем опомнясь, Фрэнк похлопал себя по карманам и выругался.

— Черт. — Бумажника не было. Кривясь, он потер затылок.

— Хочешь, вызову полицейских — или не надо?

— К черту. То есть спасибо, не надо.

— Ну, возьми тогда. — Человек засунул ему в карман пиджака две долларовые бумажки.

— Ой, спасибо. Но мне, правда, не надо…

— Да ладно, брат. Держись на свету.

После, сидя в ночном кафе, Фрэнк вспоминал длинную косичку самаритянина под уличным фонарем. С надеждой выспаться в гостинице он простился. Нервы были натянуты до звона, и он растягивал время за чашкой черного кофе и яичницей. Все получалось неладно. Если бы у него была машина… но Лили и слышать об этом не хотела. У нее были другие планы. Ковыряя яичницу, он задумался, что сейчас делает Лили, чем занята ее голова. Она как будто была довольна, что он уезжает. Да по правде — он и сам был доволен. Теперь он решил, что привязанность к ней у него была медицинской — вроде того как глотать аспирин. Знала она об этом или нет, но Лили вытеснила из его души беспорядок, его гнев и стыд. Он уверился, что с его эмоциональной разрухой покончено. На самом деле, она только затаилась.

Усталый и смущенный, Фрэнк вышел из кафе и бесцельно бродил по улицам, пока не услышал резкий звук трубы. Он доносился из приоткрытой двери полуподвала, куда вела короткая лесенка. Визг трубы сопровождался одобрительными голосами, и если что отвечало его настроению, то как раз такой звук. Фрэнк спустился туда. Он предпочитал бибоп блюзу и задушевным песням о любви. После Хиросимы музыканты не хуже и не позже других поняли, что бомба Трумэна все изменила, а как — могут выразить только скэт и боп. В помещении, маленьком и полном дыма, человек десять или чуть больше напряженно слушали трио: трубу, фортепьяно и ударника. Номер длился и длился; не считая нескольких кивающих голов, никто не шевелился. Плавал дым, минута текла за минутой. Лицо пианиста блестело от пота, у трубача — тоже. А ударник был сухой. Чувствовалось, что завершения у музыки не будет — она прекратится только тогда, когда выдохнутся музыканты. Трубач отнял мундштук от губ, пианист напоследок пробежался по клавишам, но ударник еще не закончил. Он продолжал играть. Через некоторое время товарищи повернулись к нему и увидели то, что, наверное, было им хорошо знакомо. Барабанщик уже не владел собой. Им командовал ритм. Через несколько долгих минут пианист встал, и трубач положил свой инструмент. Вдвоем они подняли ударника со стула и унесли; палочки его отбивали в воздухе затейливый неслышный ритм. Слушатели уважительно и сочувственно захлопали. Вслед за этим на помост вышла женщина в ярком синем платье и другой пианист. Она спела несколько тактов «Жаворонка» и перешла на скэт, взбодрив аудиторию.

Фрэнк ушел последним. Было четыре часа утра — два часа до приезда господина левака. Голова болела меньше; он сел на бордюр ждать. Машина не появилась.

Ни машины, ни такси, ни друзей, ни информации, ни плана — добыть транспорт из города в пригород здесь было тяжелей, чем добраться на передовую. В половине восьмого он вошел в автобус, полный молчаливых поденщиков, домашних работниц, кухарок и взрослых ребят-газонокосильщиков. После деловой части города они покидали автобус один за другим, неохотно, как ныряльщики в приветливую голубизну, в глубине под которой — загрязнение. Там они будут отыскивать мусор, отбросы, подкармливать живность на рифах и уворачиваться от хищников, плавающих среди кружевных водорослей. Будут убираться, стряпать, подавать еду, штопать, стирать, полоть и косить.

Фрэнк ждал, когда покажется нужный дорожный указатель, а в голове у него мысли о насилии сменялись мыслями об осторожности. Он не представлял себе, что сделает, придя туда, где живет Си. Может быть, как барабанщика, его поведет ритм. Может, его тоже выпроводят, а он будет беспомощно махать руками — арестант своих стремлений. А если в доме никого? Тогда вломиться? Нет. Нельзя давать себе волю — это может повредить Си. Предположим… но какой смысл предполагать, если обстоятельства неизвестны? Когда он увидел нужный указатель, дергать шнур было уже поздно. Он прошел назад несколько кварталов и к тому времени, когда увидел вывеску «Доктор медицины» на лужайке Борегарда Скотта, немного успокоился. Перед входом цвел кизил снежно-белыми цветками с фиолетовой середкой. Фрэнк подумал, постучаться в парадную дверь или зайти с черного хода. Осторожность склонила к черному.

— Где она?

Женщина, открывшая кухонную дверь, ни о чем не спросила.

— Внизу, — сказала она.

— Ты Сара?

— Я. Постарайся потише. — Она кивнула на лестницу, которая вела к кабинету доктора и комнате Си.

Подойдя к лестнице, он увидел через открытую дверь маленького седого мужчину за большим письменным столом. Мужчина поднял голову.

— Что такое? Кто вы? — Глаза у доктора расширились, потом оскорблено сузились при виде незваного гостя. — Убирайтесь! Сара! Сара!

Фрэнк двинулся к столу.

— Здесь нечего красть! Сара! — Доктор потянулся к телефону. — Полицию вызову. Сейчас же!

Он вставил палец в диск на цифре ноль, и Фрэнк выбил телефон у него из рук.

Окончательно поняв характер угрозы, доктор выдвинул ящик стола и вынул пистолет.

Ишь ты, пистолет, подумал Фрэнк. Чистенький и легкий. Но рука, державшая его, дрожала.

Доктор поднял пистолет и навел на то, что с испугу должно было привидеться ему раздутыми ноздрями, пеной на губах и налитыми кровью глазами дикаря. Но видел он спокойное, даже невозмутимое лицо человека, с которым шутки плохи.

Он нажал на спуск.

Щелчок в пустом затворе был слабенький и оглушительный. Доктор уронил пистолет и побежал вокруг стола и мимо налетчика к лестнице наверх.

— Сара! — закричал он. — Вызови полицию, слышишь! Это ты его впустила!

Доктор Бо побежал по коридору к столику с другим телефоном. Рядом с ним стояла Сара, твердо положив руку на рычаг. Намерение ее было очевидно.

Тем временем Фрэнк вошел в комнату, где лежала сестра — неподвижная и маленькая в белой форме. Спит? Он пощупал пульс. Слабый или совсем нет? Он нагнулся и послушал, дышит ли. Она была холодная на ощупь — но не остывающим теплом смерти. Фрэнк знал смерть, но это была не она — пока что. Быстро оглядев комнатку, он заметил пару белых туфель, судно и сумочку. Он порылся в сумке, нашел двадцатидолларовую бумажку и засунул себе в карман. Потом стал на колени перед кроватью, просунул руки под плечи и колени сестры, поднял ее и понес по лестнице наверх.

Сара и доктор стояли, сцепившись непроницаемыми взглядами. Фрэнк прошел мимо них со своей недвижной ношей. Доктор Бо взглянул на него со злым облегчением. Не кража. Не разбой. Не насилие. Просто похищение служащей, которую он может легко заменить, хотя, зная жену, не посмеет заменить Сару — сразу, по крайней мере.

— Много на себя берешь, — сказал он ей.

— Нет, сэр, — ответила Сара, но руку с телефона не убрала, пока доктор не спустился к себе в кабинет.

Выбравшись через парадную дверь, Фрэнк с тротуара оглянулся на дом — в дверях, в тени цветущего кизила стояла Сара. Она помахала рукой. Прощайте — ему и Си и, может быть, своей работе.

Сара стояла и смотрела вслед удаляющейся паре. «Слава Богу», — прошептала она, думая: еще бы день, и было бы поздно. Она винила себя почти так же, как доктора Бо. Она знала, что он делает уколы, что дает пациентам снадобья, которые изготовил сам, а случается, делает и аборты светским дамам. Все это ее не занимало и не тревожило. Но не знала она, что он вообще чересчур заинтересовался женским устройством, стал конструировать инструменты, чтобы заглянуть в него все глубже и глубже. Усовершенствовал зеркальце. Но когда заметила, что Си худеет, устает и месячные у нее длятся подолгу, она испугалась и написала единственному родственнику Си, чей адрес девушке был известен. Шли дни. Сара не знала, дошла ли ее тревожная записка, и собиралась с духом сказать доктору, чтобы он вызвал санитарную машину. И тут брат постучался в дверь кухни. Слава Богу. Точно, как говорили старики: не когда ты Его зовешь, не когда Его просишь, а только когда Он тебе нужен — и в этот самый час. Если девушка умрет, думала она, то не у нее на руках, у доктора в доме. А на руках у брата.

Сара захлопнула дверь, и поникшие от жары цветки кизила упали на землю.

Фрэнк поставил Си на ноги и заложил ее руку себе за шею. Голова ее лежала у него на плече, она даже не пыталась переступать ногами и была легкая, как перышко. Фрэнк дошел до остановки и ждал автобуса целую вечность. За это время он пересчитал чуть ли не во всех садах фруктовые деревья — груши, черешни, яблони и фиги.

В город народу ехало мало, и он был доволен, что его отправили в хвост салона, где хватало места для них двоих, и пассажирам не надо было разглядывать человека, притащившего разобранную и явно пьяную женщину.

Когда они вышли из автобуса, ему пришлось искать левака, который стоял поодаль от очереди лицензированных такси, а потом еще уговаривать его взять двоих с риском, что испачкают заднее сиденье.

— Она мертвая?

— Ты рули.

— Я рулю, брат, но хочу знать, не посадят ли меня за это.

— Я сказал, рули.

— Куда едем?

— В Лотус. Тридцать километров по Пятьдесят второму шоссе.

— Это тебе обойдется.

— Об этом не беспокойся.

Однако сам Фрэнк беспокоился. Казалось, что Си на грани жизни. К страху примешивалось удовлетворение от того, что он ее вытащил — не просто сумел вытащить, а сумел на удивление мирно. Сказать бы просто: «Можно, я заберу сестру домой?» Но доктор перепугался, едва он вошел. И если не пришлось бить врага, чтобы добиться нужного, это замечательно, даже — умно.

— Что-то она плохо выглядит, — сказал водитель.

— Ты лучше гляди, куда едешь. Дорога впереди у тебя, не в зеркальце.

— Я и еду — нет? Ограничение скорости — шестьдесят миль. Мне с полицейскими неприятностей не надо.

— Если не заткнешься, полиция будет самой маленькой твоей неприятностью, — Фрэнк сказал это строго, но сам насторожил уши — не заорет ли сирена.

— Она там накровянит у меня? Тебе придется добавить за испорченное сиденье.

— Скажешь еще слово — ни цента не получишь.

Водитель включил радио. Ллойд Прайс радостно, счастливым голосом распевал «Лоуди мисс Клоуди».

Си, без сознания, горячая на ощупь, изредка стонала, привалившись к Фрэнку мертвым грузом, и он с трудом выгреб из кармана деньги за проезд. Едва захлопнулась дверь машины, как из-под колес брызнула пыль и гравий: шофер рванул поскорей и подальше от Лотуса и этих ненормальных клоподавов.

Фрэнк тащил ее по дорожке к дому мисс Этель Фордхам; мыски ее туфель карябали гравий. Потом он опять поднял ее и, крепко держа на руках, поднялся по ступенькам. На дороге перед двором стояли дети и смотрели, как девочка подбивает деревянной ракеткой мячик с ловкостью профессионалки. Они перевели взгляд на мужчину с ношей. Красивая черная собака, лежавшая около девочки, встала и, кажется, заинтересовалась им больше, чем дети. А дети, глядя на мужчину и женщину, пораскрывали рты. Один мальчик показал на кровавое пятно на белой форме и захихикал. Девочка стукнула его ракеткой по голове и сказала: «Заткнись!» Она узнала мужчину — он когда-то сделал ошейник для ее щенка.

Рядом со стулом стояла корзина с зеленой фасолью. На столике — миска и ножик. За сетчатой дверью женщина пела: «Ближе, Господь, к Тебе».

— Мисс Этель? Вы здесь? — крикнул Фрэнк. — Это я, Банкир. Мисс Этель?

Пение прекратилось, и мисс Этель Фордхам посмотрела сквозь сетку — не на него, а на худенькую фигуру у него на руках. Она нахмурилась.

— Исидра? Ой, девочка.

Фрэнк не мог объяснить и не пытался. Он помог мисс Этель уложить Си на кровать, после чего она велела ему ждать снаружи. Она задрала одежду на Си и раздвинула ей ноги.

— Господи, помилуй, — прошептала она. — Вся горит. — Потом — замешкавшемуся брату: — Иди, Банкир, чисть фасоль. Мне работу надо делать.

13

Было ясно, яснее, чем ему помнилось. Солнце, высосав синеву из неба, повисло в белых небесах, грозя Лотусу, мучая окрестность, но не могло, никак не могло утихомирить ее: дети смеялись, бегали, кричали за играми, женщины пели на задних дворах, развешивая белье на веревках; иногда к сопрано присоединялся соседский альт или прохожий тенор. «Отведи меня к воде. Отведи меня к воде. Отведи меня к воде. Креститься». Фрэнк не бывал на этой грунтовой дороге с тысяча девятьсот сорок девятого года, не ступал на доски, проложенные поперек промоин. Тротуаров не было, но каждый двор и задний двор щеголял цветами, охранявшими овощи от болезней и хищников, — бархотками, настурциями, георгинами. Багровыми, фиолетовыми, розовыми, ярко-синими. Зелень этих деревьев всегда была такой густой? Солнце изо всех сил старалось выжечь блаженный покой под раскидистыми старыми деревьями; старалось испортить удовольствие от того, что ты — среди людей, которые не хотят принизить тебя или уничтожить. Сколько ни старалось, не могло спалить желтых бабочек с алых розовых кустов, задушить в птицах песню. Его тяжеловесный жар не мешал мистеру Фуллеру и его племяннику, сидящим в кузове грузовика, — пареньку с губной гармоникой, мужчине с шестиструнным банджо. Племянник качал босыми ногами, дядя отбивал левой ногой ритм. Цвет, тишина и музыка объяли его.

Это ощущение безопасности и доброжелательства он понимал — преувеличенное, но наслаждение от них было подлинным. Он убедил себя, что где-то рядом во дворе шипят на решетке поросячьи ребрышки, а в доме стоит картофельный салат и шинкованная капуста с морковью и луком и ранний сладкий горошек. А на холодильнике остывает большой сладкий пирог. И был уверен, что на берегу ручья, который прозвали Несчастным, сидит с удочкой женщина в мужской соломенной шляпе. Ради удобства и тени сидит, наверное, под магнолией, той, что раскинула ветви, как руки.

Он вышел к хлопковым полям за Лотусом и увидел гектары розовых цветков под злобным солнцем. Через несколько дней они станут красными и осыпятся на землю, выпустив на волю молодые коробочки. Плантатору понадобятся рабочие руки для культивации — вот и работа для Фрэнка, — а потом еще на уборке. Как всякая тяжелая работа, сбор хлопка изнурял тело, но освобождал голову для мечтаний о мести, о незаконном удовольствии и даже для обширных планов побега. В эти крупные мысли вклинивались маленькие. Другое лекарство для малышки? Как быть с дядиной ногой, если так распухла, что не влезает в туфлю? Хозяин дома согласится пока что на половину оплаты?

В ожидании работы Фрэнк думал только о том, идет на поправку Си или ей все хуже. Ее начальник в Атланте что-то сделал — неизвестно что — с ее телом, и она горела в лихорадке, и жар не проходил. Корень ротанга, которым ее пользовала мисс Этель, не помог — это он знал. Но только это и знал, потому что его не допускала к больной ни одна из соседских женщин. Если бы не девочка Джеки, он вообще ничего бы не знал. От нее он услышал, что, по их убеждению, его мужское присутствие ей еще больше повредит. Она рассказала ему, что женщины ухаживают за Си по очереди и у каждой свой рецепт лечения. Но все согласны, что ему не место у ее кровати.

Тогда стало понятно, почему мисс Этель не пускает его даже на веранду.

— Иди куда-нибудь — сказала она. — И не приходи, пока не позову.

Фрэнк подумал, что женщина сильно испугана.

— Не дайте ей умереть, — сказал он. — Слышите?

— Уйди. — Она махнула на него рукой. — Ты не помощник, мистер Банкир, с твоими черными мыслями. Уйди, говорю.

И он занял себя уборкой и ремонтом дома, пустовавшего после смерти отца. Остатков его заначки и жалованья Си хватило, чтобы заново снять его на несколько месяцев. Он пошарил в дыре рядом с плитой и нашел спичечный коробок. Рядом с его победными шариками — голубым, черным и любимым радужным — два молочных зуба Си были совсем маленькими. Часы «Булова» тоже были на месте. Без заводной головки, без стрелок — так функционировало время в Лотусе: всяк толкуй его как хочешь.

Когда стали опадать цветы, Фрэнк пошел между рядами хлопка к сараю, «моей конторе», как называл его управляющий фермой. Раньше Фрэнк ненавидел это место. Пыльные бури, когда земля лежала под паром, войны с трипсами, слепящий зной. Мальчиком, когда родители работали далеко на засеянном поле, а он убирал стебли, рот у него пересыхал от ярости. Он портачил, как мог, чтобы его уволили. Его уволили. Отцовский выговор не имел значения, потому что он и Си придумывали сколько угодно способов занять бесконечное время той поры, когда мир свеж.

Если она умрет, располосованная каким-то порченым злым врачом, военные воспоминания побледнеют рядом с тем, что он с ним сделает. Даже если на это уйдет у него весь остаток жизни, даже если он закончит жизнь в тюрьме. Расправившись с врагом без пролития крови после воображаемой смерти сестры, он присоединился к другим сборщикам, замышлявшим сладкую месть под солнцем.

В конце июня мисс Этель прислала девочку Джеки сказать ему, что он может зайти, а в июле Си оправилась настолько, что перебралась в родительский дом.

Си изменилась. Два месяца в окружении деревенских женщин, любивших скупо, изменили ее. Женщины относились к болезни как к оскорблению, как к наглому незваному пришлецу, которого надо бить. Они не тратили свое время и пациенткино на сочувствие и к слезам страдалицы относились с терпеливым презрением.

Сперва кровотечение.

— Раздвинь колени. Будет больно. Молчи. Молчи, говорю.

Затем инфекция.

— Выпей это. Вырвешь — снова будешь пить, так что удерживай.

Затем заживление.

— Перестань. Жжет — значит, лечит. Не кричи.

Позже, когда жар спал и то, чем набивали ее влагалище, было вымыто, Си рассказала то немногое, что знала о случившемся с ней. Никто из них ее не спрашивал. Как только они узнавали, что она работала у врача, цоканья и закатывания глаз было достаточно, чтобы выразить свое презрение. И ничто из запомненного ею — как приятно было просыпаться после снотворного укола доктора Бо, с какой увлеченностью он занимался осмотрами, как она думала, что кровь и боль — это непорядки с менструацией, — ничто не могло изменить их мнения о медицинском промысле.

— Мужики кошелку сразу чуют.

— Ты не мул, чтобы таскать тележки какого-то поганого доктора.

— Женщина ты или отхожее место?

— Кто тебе вбил в голову, что ты мусор?

— Откуда мне было знать, что он задумал? — оправдывалась Си.

— Несчастье о себе не упреждает. Так что дремать нельзя — а то войдет к тебе, не постучавшись.

— Но…

— Никаких «но». Для Иисуса ты хороша. И больше ничего тебе знать не надо.