Помоги проекту - поделись книгой:
— Какие?
Риэлторша вздохнула. Явно тяготясь разговором, она подняла пресс-папье и вынула из-под него несколько скрепленных листов. Перевернув страницу, она показала подчеркнутый абзац. Лили прочла его, водя пальцем по строчкам.
Никакую часть указанной недвижимости не должен занимать или использовать еврей или лицо эфиопской, малайской или азиатской национальности, за исключением нанятых для домашнего обслуживания.
— У меня есть съемные и продающиеся квартиры в других районах города. Хотите…
— Спасибо, — сказала Лили. Она подняла подбородок и удалилась из кабинета со всей быстротой, какую дозволяла гордость.
Тем не менее, когда гнев остыл, она после некоторых размышлений снова пришла в агентство и сняла квартиру с одной спальней на третьем этаже поблизости от Джексон-стрит.
Хотя хозяева чистки были гораздо тактичнее актрис в студии «Скайлайт» и даже дали ей прибавку в семьдесят пять центов, после шести месяцев глажения и отпаривания она почувствовала, что задыхается. Ей все еще хотелось купить тот дом или какой-нибудь похожий. И вот в эту неурядицу вошел высокий мужчина со свертком военной одежды для срочной чистки. Чета Вонг обедала в задней комнате, и за прилавком осталась Лили. Она сказала клиенту, что в срочную берут только до двенадцати дня; его вещи готовы будут только завтра. Она объяснила это с улыбкой. Он не улыбнулся в ответ; взгляд у него был странный, отсутствующий, как у людей, чья работа — целыми днями смотреть на океанские волны. Она уступила.
— Я посмотрю, что можно сделать. Приходите в половине шестого.
Он пришел и, держа вешалки с одеждой над плечом, полчаса ждал на тротуаре, когда она выйдет. Потом предложил проводить ее до дома.
— Не хотите зайти? — спросила его Лили.
— Я сделаю все, что скажете.
Она засмеялась.
Они влепились друг в друга, и уже через неделю стали чем-то вроде семейной пары. Но через несколько месяцев, когда он сказал, что должен уехать по семейным обстоятельствам, у Лили только один лишний раз стукнуло сердце. И все.
Поначалу жизнь с Фрэнком была чудесной. Разрушилась она постепенно, спотычками, а не взрывом. Придя с работы и увидев, что он сидит на диване и смотрит в пол, она испытывала не тревогу, а раздражение. Один носок надет, другой в руке. Окликнуть его, наклониться к его лицу — он не пошевелится. Лили приучилась не приставать к нему и бросалась на кухню разгребать кавардак, который он после себя оставил. Времена, когда ей было так же хорошо, как вначале, когда она испытывала такую нежность, проснувшись рядом с ним, и под щекой у нее лежали его солдатские жетоны, — эти времена стали воспоминаниями, и ей все меньше хотелось в них погружаться. Она сожалела о том, что восторги ушли, но допускала, что они еще вернутся.
Между тем мелкая механика жизни требовала внимания: неоплаченные счета, частые утечки газа, мыши, последняя пара колгот поехала, склочные соседи, из кранов капает, батареи своевольничают, уличные собаки, несусветная цена на гамбургеры. Ни к одной из этих неприятностей Фрэнк серьезно не относился, и, по совести, она не могла его за это упрекнуть. Она понимала, что под кучей жалоб скрыта мечта о собственном доме. Ее бесило, что он не разделяет ее стремления к этой цели. Да и у самого его как будто никакой цели не было. Когда они заговаривали о будущем, о том, что он хочет делать, Фрэнк отвечал: «Остаться в живых». Ох, думала она. Война до сих пор его мучает. И, тревожась ли, досадуя, она многое ему прощала — как в тот раз в феврале, когда они пошли на церковную сходку на школьном стадионе. Прославившись не столько прозелитизмом, сколько своим обыкновением выставлять множество столов с бесплатной вкусной едой, эта церковь привечала всех. И все приходили — не только прихожане. Неверующие теснились в дверях, выстраивались в очередь к еде и числом превосходили верующих. Литература, раздаваемая серьезными молодыми людьми и старейшинами с добрыми лицами, засовывалась в сумки и боковые карманы. Когда утренний дождь перестал и из-за облаков выплыло солнце, Лили и Фрэнк сменили дождевики на свитеры и, держась за руки, пошли к стадиону. Лили держала подбородок немного выше обычного и жалела, что Фрэнк не постригся. Его провожали не мимолетными взглядами — может быть, потому, что он высокий. По крайней мере, ей хотелось так думать. Так или иначе, они были в прекрасном настроении: болтали с людьми, помогали детям нагружать их тарелки. И вдруг посреди этого теплого веселья и солнечного холодка Фрэнк удрал. Они стояли у стола, накладывали себе по второй порции жареного цыпленка, и в это время с противоположной стороны девочка с раскосыми глазами потянулась за пирогом. Фрэнк наклонился, чтобы пододвинуть к ней тарелку. Когда она благодарно улыбнулась ему, он уронил свою еду и бросился в толпу. И те, на кого он натыкался, и другие люди расступались перед ним, некоторые хмурясь, некоторые в изумлении. Встревоженная Лили смущенно поставила на стол бумажную тарелку. Стараясь показать, что она с ним не знакома, избегая чужих взглядов, с высоко поднятой головой, она медленно пошла прочь мимо трибун и не к тому проходу, куда ушел Фрэнк.
К ее облегчению, Фрэнка в квартире не было. Что за внезапная перемена случилась с ним? Только что смеялся, и вдруг на него напал ужас. Или сидит в нем какое-то ожесточение и может обрушиться на нее? Конечно, у него плохое настроение, но он никогда не спорил и, тем более, не угрожал. Лили подтянула колени к груди, оперлась на них локтями и думала о своей растерянности и его, о том, какого будущего ей хочется и способен ли он разделить его с ней. Фрэнк пришел домой, когда сквозь занавески уже сочился рассвет. В замке повернулся ключ, сердце у Лили екнуло, но он был спокоен и, как он выразился, замучен стыдом.
— Это как-то связано с твоей службой в Корее — что ты испугался? — Лили никогда не спрашивала о войне, и сам он о ней не заговаривал.
Фрэнк улыбнулся.
— Службой?
— Ну, ты меня понял.
— Я понимаю. Больше это не повторится. Обещаю. — Фрэнк обнял её.
Жизнь вернулась в привычную колею. Вторую половину дня и вечером он работал в автомойке, она по будням и через субботу — у Вонга. На люди они выходили все реже, но ее это не огорчало. Иногда ходили в кино, и этого было достаточно. Пока не посмотрели «Он бежал всю дорогу». Ночью после фильма он просидел несколько часов, сжав кулаки. Больше в кино не ходили.
Мысли ее были заняты другим. Мало-помалу ее швейное мастерство оценили. Два раза она связала кружева для фаты, а после того как вышила полотняную скатерть по просьбе зажиточного клиента, ее репутация еще выросла. Теперь она получала много заказов и решила во что бы то ни стало заиметь свой дом, открыть дамское ателье и, может, когда-нибудь стать модельером. Как-никак, она приобрела профессиональный опыт в театре.
Фрэнк, как и обещал, выходок на людях больше не устраивал. И все же… Сколько раз, придя домой, она заставала его праздно сидящим на диване — он просто смотрел на ковер, — и это ее расстраивало. Она пыталась, по-всякому пыталась. Но вся работа по дому — даже самая мелкая — лежала на ней: его одежда разбросана по полу, в раковине посуда с присохшей пищей, бутылки с кетчупом не закрыты, в умывальнике сбритая щетина, насквозь мокрые полотенца кучами на кафельном полу. Перечислять можно без конца. И Лили перечисляла. Жалобы превращались в односторонние споры — потому что он не участвовал.
— Где ты был?
— В городе.
— Где в городе?
— На улице.
В баре? В парикмахерской? В бильярдной. Конечно, не в парке сидел.
— Фрэнк, ты мог ополоснуть молочные бутылки, перед тем как выставить на крыльцо?
— Извини. Сейчас сполосну.
— Поздно. Я сама сполоснула. Понимаешь, я не могу сделать все.
— Никто не может.
— Но что-нибудь ты можешь сделать, правда?
— Лили, прости. Я все сделаю, что хочешь.
—
Туман недовольства, окружавший Лили, сгущался. Недовольство ее было оправдано его нескрываемым безразличием ко всему и сочетанием потребностей с разгильдяйством. Их постельная жизнь, поначалу увлекательная для молодой женщины, не знавшей другого, превратилась в обязанность. В тот снежный день, когда он попросил одолжить столько денег, чтобы помочь больной сестре в Джорджии, досада в ней боролась с облегчением и чувством утраты. Она взяла его жетоны, забытые на раковине в ванной, и спрятала в ящик, рядом со своей чековой книжкой. Теперь квартира в полном ее распоряжении — чтобы, наконец, убраться как следует, положить вещи на свои места и, проснувшись, знать, что их не разбросали и не разбили вдребезги. Чувство одиночества, с которым она жила до того, как Фрэнк проводил ее от химчистки Вонга домой, забывалось постепенно, и на смену ему пришел холодок свободы, заслуженного уединения, возможность самой выбрать, какую стену хочешь пробить, — и больше не надо было подпирать покосившегося человека. Без помех и отвлечений она могла серьезно обдумать план, такой, чтобы впору был ее честолюбивому замыслу. Этому ее учили родители, и это она им обещала: выбирать — и держать в узде свои чувства. Пусть тебя не тронут ни оскорбление, ни насмешка. Или, как любил повторять отец, перевирая библейское: «Укрепи свои чресла, дочь. Тебя назвали Лиллиан Флоренс Джонс в честь моей матери. Не было на свете женщины крепче ее. Найди свой талант и двигай его».
В тот день, когда Фрэнк расстался с ней, Лили подошла к фасадному окну и с удивлением увидела, что снег тяжелыми хлопьями засыпает улицу. Она решила сразу идти в магазин, пока не очень мешает погода. Выйдя, она заметила на тротуаре кожаный кошелек. Он был полон монет — по большей части двадцати пяти- и пятидесятицентовых. Огляделась — не увидел ли кто. Не шевельнулась ли занавеска на той стороне улицы? Пассажиры в проехавшей машине — не увидели? Лили закрыла кошелек и положила на крыльцо. Когда вернулась из магазина с полным пакетом аварийных припасов, кошелек лежал там же, припорошенный снегом. Мимоходом она подобрала его и бросила в пакет с продуктами. После, разложенные на той стороне кровати, где спал Фрэнк, холодные ясные монеты представились ей вполне удачной заменой. На опустевшем месте Фрэнка блестели живые деньги. Кто усомнился бы в таком очевидном знаке? Только не Лиллиан Флоренс Джонс.
Гладила Джеки безупречно. Пол мыла не так хорошо, но Ленора держала ее за мастерское обращение с карманчиками, манжетами, воротничками и кокетками. Одно удовольствие было смотреть, как управляются с утюгом ее маленькие ручки, как ловко она поддерживает огонь в дровяной печи. Как хорошо чувствует, не перекалился ли утюг, чтобы не подпалил, но хорошо разгладил. Ей было двенадцать лет, и лихие детские игры она совмещала со взрослым отношением к работе. Можно было видеть, как она на дороге выдувает пузыри из жвачки и одновременно играет мячом или висит вниз головой на дубовом суку. А через десять минут чистит рыбу или профессионально ощипывает курицу. Что она неважно моет пол — в этом Ленора винила себя. Швабра была сделана из тряпок, а не из впитывающих веревок, как должно быть у хорошей швабры. Ленора подумывала, не сказать ли ей, чтобы мыла пол на коленях, но ей не хотелось видеть детское тельце согнутым на четвереньках. Салема не раз просила купить новую швабру, съездить с мистером Хейвудом в Джеффри за продуктами. Он отвечал: «Ты умеешь водить. Съезди сама», — это была одна из отговорок.
Ленора вздыхала и старалась не сравнивать Салема с первым мужем. Ох, какой же милый был человек, думала она. Не только заботливый, энергичный и хороший христианин, но и деньги умел зарабатывать. У него была заправочная станция на развилке, где от главной дороги ответвлялся проселок, — самое подходящее место, чтобы заправить машину. Милый человек. Ужасно, ужасно — застрелили его. Кто-то завидовал или хотел заполучить его заправочную станцию. Записку оставили у него на груди: «Убирайтесь к черту. Немедленно». Это случилось в разгар Депрессии, и у шерифа были заботы поважнее, чем разыскивать какого-то обыкновенного убийцу. Он взял записку и сказал, что займется расследованием. Если и занялся, то о результатах ничего не сказал. К счастью, у мужа были сбережения, страховка и в Лотусе, Джорджия, пустующий дом его двоюродного брата. Она боялась, что те, кто убил ее мужа, явятся и к ней, поэтому продала свой дом, погрузила в машину все, что могло влезть, и переехала из Хартвилла, Алабама, в Лотус. Страх постепенно отступил, но не настолько, чтобы чувствовать себя спокойно, живя в одиночестве. Так что замужество со здешним вдовцом, Салемом Мани, эту проблему решило — на время, во всяком случае. Ленора стала подыскивать человека, чтобы отремонтировал дом, и поговорила с пастором церкви Конгрегации Божией. Пастор назвал несколько имен, но намекнул, что у Салема Мани найдется для этого и время и хватит умения. Это было верно, а поскольку Салем был одним из немногих неженатых мужчин в окрестности, ничто не мешало им объединить силы. Ленора села за руль, и они поехали в Маунт-Хейвен за брачным свидетельством, но чиновница отказалась его выдать, потому что у них не было свидетельств о рождении. Так она, по крайней мере, объяснила. Этот чиновный произвол их, однако, не остановил. Они обвенчались в Конгрегации Божией.
Едва она обосновалась здесь и почувствовала себя в безопасности после Алабамы, как нагрянула ватага родственников Салема — обтрепанных и выгнанных из дому: его сын Лютер с женой Идой, другой сын Фрэнк, внук, тоже Фрэнк, и горластая новорожденная девочка.
Это было невыносимо. Все их с Салемом старания привести в порядок дом пошли прахом. Побыть одной невозможно — она уже подумывала перебраться в домик во дворе. Проснувшись пораньше, чтобы не спеша позавтракать по своему обыкновению, она вынуждена была переступать через спящие, кормящие грудью, храпящие тела, разлегшиеся по всему ее дому. Она приспособилась: завтракала, когда уйдут мужчины и Ида заберет с собой младенца в поле. Но больше всего бесил ее детский крик по ночам. Когда Ида спросила, не присмотрит ли она за девочкой, потому что уже не может за ней уследить в поле, Ленора думала, что сойдет с ума. Отказаться она не могла и согласилась, главным образом потому, что настоящей матерью малыша явно был ее четырехлетний брат.
Эти три года дались тяжело, хотя бездомная семья была благодарна, исполняла все, чего она хотела, и никогда не жаловалась. Из их заработков она ничего не брала — пусть накопят денег, арендуют дом и съедут. Теснота, неудобства, лишняя работа, равнодушие мужа — ее тихая пристань была разрушена. Так обманула жизнь. Туча ее недовольства нашла, куда плыть: она повисла над головами мальчика и девочки. Расплачивались они, хотя Ленора считала себя всего лишь строгой приемной бабушкой, а не злой.
Девочка была безнадежна, поправлять ее приходилось каждую минуту. Обстоятельства ее рождения не предвещали ничего хорошего. Было, наверное, какое-то медицинское название для ее неуклюжести и короткой памяти, такой короткой, что, стегай ее не стегай, все равно забывает закрывать курятник на ночь и каждый день роняет еду на платье. «У тебя два платья. Два! Я что, должна стирать их после каждой еды?» Только ненависть в глазах ее брата мешала Леноре закатить девчонке оплеуху. Он все время защищал ее, утешал, словно любимого котенка.
Наконец, семья перебралась в свой дом. Воцарился покой и порядок. Шли годы, дети выросли и уехали, родители поболели и умерли, урожаи падали, ураганы ломали дома и церкви, но Лотус держался. Ленора — тоже, пока не участились головокружения. Тогда она и уговорила мать Джеки, чтобы девочка помогла ей кое в чем по хозяйству. Смущала только собака девочки, ее верная нянька. Черный с коричневым доберман не оставлял ее ни на минуту. Даже когда девочка спала или находилась в чьем-то доме, собака ложилась у дверей и клала морду на лапы. Не страшно, думала Ленора, лишь бы собака оставалась на дворе или на веранде. Кто-то должен был делать такие работы по дому, когда надо долго стоять на ногах. Кроме того, она могла выпытать у Джеки кое-какие новости о жизни поселка.
Ленора узнала, что городской парень, с которым сбежала Си, украл автомобиль и меньше чем через месяц бросил девушку. Что от стыда она не может показаться дома. Понятно, думала Ленора. Все, как она и предполагала. Даже законно выйти замуж не сумела. Надо было настоять Леноре хоть на какой-нибудь официальности, какой-нибудь записи. А так — какое-то непонятное «совместное проживание». Никаких обязательств: один может свободно украсть «форд», с другой — взятки гладки.
Джеки рассказала и о двух семьях, потерявших сыновей в Корее. Один был Майкл — у Даремов. Ленора помнила его как противного огольца и дружка Фрэнка. А другой, Абрахам, сын Мейлин и Хауарда Стоунов, его звали Стаффом, тоже погиб. Из троицы уцелел один Фрэнк. По слухам, он не собирался вернуться в Лотус. Даремы и Стоуны, понятно, переживали гибель сыновей, но можно подумать, им домой должны прислать тела святых. Не знают или не помнят, что ли, как эти ребята набивались на приглашение в дом парикмахерши? Разговоры о распущенности. Разговоры о позоре. Ее звали миссис К. Сказать наглая — мало. Когда пастор Олсоп пошел к ней предупредить, чтобы не привечала подростков, она выплеснула чашку кофе ему на рубашку. Поговорить с ней пастора упросили бабушки; отцов же ее услуги не интересовали, и матерей — тоже. Подросткам надо где-то поучиться, и если вдове их мужья не нужны, то от нее больше пользы, чем греха. Да и дочерям их так спокойней. Миссис К. никого не заманивала и платы не брала. По-видимому, она ублажала себя (и ребят) время от времени, когда у нее разыгрывался аппетит. Кроме того, никто не делал прическу лучше ее. Ленора и не подумала бы перейти дорогу, чтобы сказать ей: «Доброе утро», — а тем более посидеть на ее гадостной кухне.
Все это она выложила девочке, и, хотя глаза у девочки затуманились, та не возражала и не спорила, как Салем.
Ленора была глубоко несчастной женщиной. Она вышла замуж, чтобы не быть одной, но из-за презрения к окружающим чувствовала себя здесь чужой, а то и совсем одинокой. Утешали ее довольно солидный счет в банке, собственный дом и машина, а вернее, две из немногих, имевшихся в округе. Джеки была ее компаньонкой в той мере, в какой ей хотелось. Хорошая слушательница и замечательный работник, девочка вдобавок стоила гораздо больше четверти доллара, которую ей платила за день Ленора.
А потом это кончилось.
Мистер Хейвуд сказал, что прямо у него на глазах кто-то выбросил двух щенков из кузова грузовика. Он затормозил, подобрал одну — сучку, у которой не была сломана шея, — и привез в Лотус детям, заодно с комиксами и конфетами. Некоторые были рады и ухаживали за щенком, но другие его дразнили. А Джеки обожала собаку, кормила, защищала и обучала фокусам. Не удивительно, что собака привязалась к девочке, которая любила ее больше всех. И дала ей имя Бобби.
Обычно Бобби не ела кур. Она предпочитала голубей — у них косточки слаще. И за пищей не гонялась, ела, что дают или что попадется. Так что молодая курочка, клевавшая червей перед крыльцом Леноры, сама просилась в зубы. А палка, которой Ленора отгоняла Бобби от куриной тушки, была та же самая, на которую Ленора опиралась при ходьбе.
Джеки услышала визг и, оставив утюг отпечатывать свой коричневый след на наволочке, кинулась наружу выручать Бобби. Ни она, ни собака к дому Леноры больше не вернулись. Без прислуги и без поддержки мужа Ленора снова осталась одна, как после смерти первого супруга и до замужества с Салемом. Поздно было искать дружбы с соседками, которым она ясно показала, кто она и кто такие они. Просьбы к матери девочки были и унизительны, и тщетны, ибо ответ был один: «Извините». Теперь ей пришлось довольствоваться обществом человека, которого она ценила выше всех, — себя самой. Возможно, это тесное общение Леноры с Ленорой и стало причиной легкого удара, случившегося жаркой июльской ночью. Салем нашел ее на коленях возле кровати и побежал к мистеру Хейвуду. Он отвез ее в больницу в Маунт-Хейвен. Там после долгого опасного ожидания в коридоре ею занялись врачи — и предотвратили дальнейшее ухудшение. Речь осталась неразборчивой, но ходить она научилась, пусть и осторожно. Салем обеспечивал ее основные потребности, но с облегчением убедился, что не может понять ни единого ее слова. Так он утверждал, во всяком случае.
Свидетельством доброй воли набожных и богобоязненных соседок было то, что они носили ей тарелки с едой, подметали полы, стирали ее белье и купали бы ее, если бы не препятствовала тому ее гордость и их чувствительность. Они знали, что женщина, которой они помогают, презирает их всех, а потому даже не трудились высказать вслух понятную им истину: что Господь Творит Чудеса Неисповедимыми Путями.
«Джорджиан» подавал завтрак по-деревенски: ветчину с красным соусом. Фрэнк пришел на вокзал заранее, чтобы купить сидячее место в вагоне. Он дал барышне двадцатидолларовую бумажку, и она дала ему сдачи три цента. В половине четвертого он вошел в вагон и сел в удобное кресло. В полчаса, остававшиеся до отправления, Фрэнк дал волю навязчивым картинам, готовым в любую минуту вспыхнуть перед глазами.
Майк у него на руках корчится и бьется, и Фрэнк кричит ему: «Не уходи, брат. Стой. Не уходи. — Потом шепотом: — Пожалуйста, пожалуйста». Майк открыл рот, чтобы заговорить, Фрэнк опустил к нему голову и услышал: «Банкир, Банкир. Не говори маме». После, когда Стафф спросил его, что сказал Майк, Фрэнк соврал: «Он сказал: убей гадов». К тому времени, когда подоспели санитары, моча замерзла на штанах у Майка, а Фрэнку приходилось отгонять от его тела черных птиц, атаковавших парами, как бомбардировщики. То, что умерло у него на руках, вернуло причудливую жизнь его детству. Они познакомились раньше, чем научились ходить в уборную, вместе росли в Лотусе и вместе бежали из Техаса, не веря в невероятную зловредность чужих людей. Детьми они гонялись за отбившимися коровами, устроили себе бейсбольную площадку в лесу, делились сигаретами, хихикая, неуклюже приобщались к сексу. Подростками получили доступ к парикмахерше миссис К., и она под настроение совершенствовала их навыки. Они спорили, дрались, смеялись, дразнили друг друга — и любили, но об этом им незачем было говорить.
Фрэнк до этого не был храбрым. Он просто делал то, что приказано, и то, что необходимо. Даже нервничал, убив человека. А теперь стал отчаянным, сумасшедшим — стрелял, лавировал между оторванными частями тел. Вой, мольбы о помощи почти не слышал, пока F-51 не сбросил бомбы на вражеский пост. В тишине после взрыва эти мольбы разносились как звук дешевой виолончели, как мычание скота, почуявшего на бойне свое кровавое будущее. Теперь, когда Майк погиб, Фрэнк стал храбрым, как это слово ни толкуй. Сколько бы ни убивали корейцев и китайцев, ему все было мало. От медного запаха крови его больше не мутило — запах разжигал в нем аппетит. Через несколько недель разнесло Рыжего, а у Стаффа полилась кровь оттуда, где оторвало руку. Фрэнк помог Стаффу найти оторванную руку в семи метрах — она торчала из снега. Эти двое, Стафф и Рыжий, особенно сдружились. Рыжий, деревенский мужик, не любил северян больше, чем их, и предпочитал водить компанию с тремя парнями из Джорджии — больше всего со Стаффом. Теперь они были мясом.
Фрэнк ждал, не слыша, как затихает стрельба, пока не ушли медики и не пришла похоронная команда. От Рыжего осталось слишком мало, поэтому он разделил место на носилках с чьими-то еще останками. Стаффорду носилки достались одному, и он, держа оторванную руку в уцелевшей, лежал на носилках и умер, раньше чем боль дошла до мозга.
После, месяцами, Фрэнк не переставал думать: «Но я их знаю. Я их знаю, и они знают меня». Если слышал анекдот, который понравился бы Майку, то поворачивал голову, чтобы рассказать ему… потом после микросекундного замешательства соображал, что его тут нет. И никогда он больше не услышит его громкого смеха, не увидит, как он развлекает всю казарму солеными шутками или изображает кинозвезд. И долго после увольнения он видел иногда профиль Стаффа в машине, стоящей перед светофором, и только сердце, екнув от горя, объявляло об ошибке. От внезапных самовольных воспоминаний застилало влагой глаза. Многие месяцы только алкоголь рассеивал его лучших друзей, витающих мертвецов, которых он больше не может услышать, ни поговорить с ними, ни посмеяться.
Но до этого, до смерти земляков, он видел другую смерть. Девочки-мусорщицы, которая подобрала апельсин и успела улыбнуться и сказать «Ням-ням» до того, как часовой разнес ей голову.
Сидя в поезде, по дороге к Атланте, Фрэнк вдруг понял, что эти воспоминания, при всей их тяжести, больше не раздавливают его, не погружают в парализующее отчаяние. Он мог вспомнить каждую подробность, каждую беду, но не нуждался в алкоголе, чтобы успокоиться. Может быть, это плоды воздержания?
На заре, перед Чаттанугой, поезд замедлил ход и по неизвестной причине остановился. Вскоре стало понятно, что понадобился какой-то ремонт, и на это может уйти час, а то и больше. Кто-то из пассажиров заворчал, другие воспользовались случаем и, вопреки предупреждениям кондуктора, вышли наружу, чтобы размяться. Пассажиры в спальном вагоне проснулись и потребовали кофе. В вагоне с буфетом заказывали завтрак и напитки. Тот участок путей, где остановился поезд, лежал возле арахисовой фермы. Отсюда видна была вывеска фуражного магазина в двухстах-трехстах метрах. Фрэнк не досадовал на задержку, но на месте ему не сиделось, и он пошел к фуражному магазину. Магазин еще не работал, но рядом была открыта лавка, где местные покупали хлеб, газированную воду, табак и прочее. Из приемника с помехами доносилось «Оставь меня на воле» с Бингом Кросби. Женщина за прилавком сидела в инвалидном кресле, но, проворная, как колибри, мигом подкатила к холодильнику и достала Фрэнку банку «Доктора Пеппера». Он расплатился, подмигнул ей, получил в ответ гневный взгляд и вышел пить на улицу. Утреннее солнце пекло, а тени было мало: только эта лавка, фуражный магазин да дом-развалюха по ту сторону дороги. Перед домом стоял новенький «кадиллак», позолоченный солнцем. Фрэнк перешел дорогу, полюбоваться на машину. Хвостовые фонари у нее были вделаны в плавники вроде акульих. Ветровое стекло изгибалось над широким капотом. Подойдя ближе, Фрэнк услышал голоса — женские голоса, — они рычали и ругались за домом. Он пошел на вопли вдоль боковой стены, ожидая увидеть напавшего на них мужчину. Но там дрались на земле две женщины. Они катались, колотили друг дружку, вскидывали ноги, возили друг дружку в грязи. Волосы и одежда растрепаны. К его удивлению, рядом стоял мужчина и, ковыряя в зубах, наблюдал за ними. Когда Фрэнк подошел, он повернулся. Мужчина был крупный, со скучающими, равнодушными глазами.
— Какого хера уставился? — Он даже не вынул зубочистку изо рта.
Фрэнк застыл. Большой подошел к нему и пихнул в грудь. Два раза. Фрэнк бросил банку с «Доктором Пеппером» и ударил его наотмашь. Тот, как и многие очень крупные люди, был не слишком подвижен и сразу упал. Фрэнк бросился на лежачего и стал бить по лицу с желанием вбить зубочистку ему в горло. Каждый удар доставлял ему острое и такое знакомое удовольствие. Фрэнк не мог и не хотел остановиться. Он продолжал молотить, хотя большой уже потерял сознание. Женщины расцепились и оттягивали его за ворот.
— Перестань! — кричали они. — Ты его убьешь. Отстань от него, сволочь.
Фрэнк остановился и посмотрел на спасительниц. Одна нагнулась и поддерживала голову лежачего. Другая вытирала у себя кровь из носа и звала его: «Сони. Сони. Ох, бедный». Потом опустилась на колени и пыталась оживить своего сутенера. Блузка у нее на спине была разорвана. Она была светло-желтая.
Фрэнк встал и, потирая костяшки, быстро, почти бегом пошел к поезду. Ремонтники то ли не заметили его, то ли не обратили на него внимания. В двери вагона проводник взглянул на его окровавленные руки и пыльную одежду, но ничего не сказал. К счастью, туалет был около входа, так что Фрэнк мог отдышаться и помыться прежде, чем идти по вагону. Потом он сидел и удивлялся своему дикому радостному возбуждению от драки. Оно было не таким, как ярость, с которой он убивал в Корее. Там эти приступы свирепости были бездумными, безадресными. Здесь же он с радостью истреблял конкретного человека. Хорошо, подумал он. Это может пригодиться, когда буду выручать сестру.
Поделиться книгой: