Исчезновение принца. Комната № 13

– Единственный совет, который я могу предложить, – задумчиво произнес Фишер, – нужно провести небольшое исследование местной топографии и архивных документов. Говорят, здесь когда-то жил некий мистер Приор, у которого где-то поблизости была ферма. Я думаю, кое-какие подробности быта покойного мистера Приора могут пролить свет на эту страшную историю.

На это Брэйн, насмешливо хмыкнув, заметил:

– И чтобы отомстить за смерть моего друга, вы не можете предложить ничего более дельного, чем топографические исследования.

– Я бы первым делом узнал правду о дыре в стене.

Позже, на исходе ненастных сумерек, под сильным западным ветром, окончательно взломавшим лед на озере, Леонард Крейн уже который раз упорно обходил высокую стену, окружавшую этот небольшой лесок. Вперед его вела отчаянная надежда найти решение этой загадки, которая уже бросила на него тень и даже угрожала его свободе. Полицейские инспекторы, уже взявшие расследование в свои руки, не арестовали его, но Крейн знал, что, если только он попытается отдалиться от поместья, его тут же возьмут под стражу. Туманные намеки Хорна Фишера, хотя он и отказывался что-либо объяснять, растормошили артистическую натуру архитектора, заставив его мозг усиленно работать, и он принял решение во что бы то ни стало расшифровать этот иероглиф, подступаться к нему с любой стороны, хоть сверху вниз, пока он не раскроет свое истинное значение. Если к этому делу имеет отношение какая-то дыра в стене, он найдет эту дыру. Хотя, по правде говоря, до сих пор он не нашел не то что дыры, даже какой-нибудь мало-мальски заметной трещины в этом сооружении.

Профессиональные познания позволили ему определить, что вся каменная кладка стены относится к одному периоду времени и выполнена в едином стиле. Кроме ворот, не проливших никакого света на эту тайну, он не обнаружил ни единого места, где можно было бы что-то спрятать или через которое можно было бы пробраться на другую сторону. Идя по узкой тропинке между закругленной каменной стеной и уходящей на восток серой волной перистых деревьев, глядя на поднимающиеся отсветы невидимого заката, которые вспыхивают на гонимых бурей через все небо тучах и перемешиваются с первым голубоватым светом луны, медленно набирающей силу у него за спиной, Крейн почувствовал, что у него уже начинает идти кругом голова от бесконечного кружения вокруг этой не имеющей ни начала ни конца непреодолимой преграды. Разум его уже работал на грани безумия; он начал думать о четвертом измерении, которое само по себе является дырой, готовой поглотить все что угодно; о том, что в чувственном восприятии его открывается новое окно, через которое можно увидеть все под новым углом, в новом загадочном свете, еще не открытом наукой излучении, которое позволит ему увидеть тело Балмера, жуткое и светящееся, проплывающее в мертвенно-бледном ореоле над лесом и стеной. К тому же его настойчиво преследовал еще один намек Фишера, который казался не менее жутким, – его слова о том, что ко всему этому имеет какое-то отношение мистер Приор. Он даже видел что-то жутковатое в том, что этого человека всегда почтительно называли «мистер Приор». У него мурашки бегали по спине еще и оттого, что искать корни трагического происшествия ему придется в быту умершего много лет назад фермера. Вообще-то он уже выяснил, что попытки узнать что-либо о семье Приоров не принесли никаких результатов.

Луна набрала силу, ветер разогнал тучи и сам затих в судорожных порывах, когда Крейн снова вышел к искусственному озеру перед домом. Вообще, что-то неуловимое делало его искусственность очевидной, и все это место походило на классический ландшафт, по которому прошелся кистью Ватто[12]: палладийский фасад здания, пепельно-серый под бледным лунным светом, языческая обнаженная нимфа посреди пруда, отсвечивающая тем же серебром. К немалому удивлению Крейна, он заметил подле мраморного изваяния еще одну фигуру, сидящую почти так же неподвижно. Все тот же графитовый карандаш очертил наморщенный лоб и линии терпеливо напряженного лица Хорна Фишера, который все еще был в грубом костюме отшельника и, похоже, решил окончательно уподобиться своему образу. Как бы там ни было, он посмотрел на Леонарда Крейна и улыбнулся, будто именно его тут и дожидался.

– Послушайте, – сказал Крейн, встав напротив него. – Вы не могли бы рассказать мне хоть что-нибудь? Я имею в виду, об этом деле.

– Скоро мне придется рассказать о нем все и всем, – ответствовал Фишер. – Но у меня нет причин не поделиться с вами первым. Только сначала я хочу узнать: что на самом деле произошло, когда сегодня утром вы встретились с Балмером? Меч свой вы действительно выбросили, но вы не убили его.

– Я потому его и не убил, что выбросил меч, – ответил архитектор. – Я специально это сделал… Иначе не знаю, чем бы наша встреча могла закончиться. – Помолчав довольно долго, он продолжил спокойным голосом: – Покойный лорд Балмер был очень легкомысленным джентльменом. Необычайно легкомысленным. С теми, кто на него работал, он был очень общителен, и когда в доме проводились какие-нибудь праздники или развлечения, всегда звал в гости своего адвоката и архитектора. Но у него была и другая сторона, которая проявлялась, когда они пытались стать ему ровней. Когда я сказал ему, что мы с его сестрой обручились, произошло нечто такое, о чем я не могу, да и не хочу говорить. Мне это показалось какой-то бурей неудержимого безумства. Хотя я думаю, что на самом деле истина до боли проста. Есть такая штука – грубость джентльмена, и это самое отвратительное качество, которым бывают наделены люди.

– Я знаю, – произнес Фишер. – Вся тюдоровская знать в эпоху Возрождения была такой.

– Странно, что вы упомянули об этом, – продолжил Крейн, – потому что, когда мы разговаривали, у меня появилось такое ощущение, будто все мы повторяем какое-то событие из прошлого и что я – действительно какой-то лесной разбойник, которого поймали и привели на суд этого человека в красном наряде и с перьями в шапке, сошедшего со старинного фамильного портрета. Во всяком случае, он вел себя как хозяин, Бога не боялся, а человека в грош не ставил. Естественно, я не захотел перед ним преклоняться, а просто развернулся и ушел. Не знаю, может быть, я бы и убил его тогда, если б задержался еще хоть ненадолго.

– Да, – кивнул Фишер. – Предок его был хозяином, и сам он был хозяином. Конец истории. Все сходится.

– Что сходится?! – воскликнул его собеседник, неожиданно потеряв самообладание. – Я вообще ничего понять не могу. Вы посоветовали искать ответ в дыре в стене, но никаких дыр я там не нашел.

– А их там и нет, – спокойно отозвался Фишер. – В этом и заключается тайна. – Немного подумав, он добавил: – Разве что назвать это дырой в стене, окружающей весь мир. Знаете что, я, если хотите, расскажу вам, но, боюсь, для этого понадобится вступление. Вам придется понять одну из особенностей разума современного человека. Склонность, которой люди поддаются, не замечая этого. Тут недалеко, в деревне, или в пригороде, есть трактир с вывеской, на которой изображен святой Георгий с драконом. Предположим, я начну доказывать всем, что это – не более чем искаженное, образное изображение короля Георга[13] и драгуна. Множество людей поверит мне, даже не подумав в этом усомниться, и лишь потому, что такое толкование этого образа кажется им более прозаическим, а потому и больше похожим на истину. Мое толкование превращает нечто романтическое и легендарное в нечто современное и обыденное. И это каким-то образом придает всему рациональное звучание, хоть и противоречит здравому смыслу. Конечно же, найдутся и такие, кто вспомнит, что видел святого Георгия на старых итальянских картинах или читал о нем во французских балладах, но многие, очень многие ни о чем таком даже не задумаются. Мой скептицизм заставит их проглотить свой скептицизм. Современная интеллигенция не приемлет ничего, что основывается на авторитетном суждении, но она принимает на веру все, что лишено авторитета. Нечто подобное произошло и здесь.

Когда кому-то из историков пришло в голову заявить, что «Приоров парк» не имеет ничего общего с церковью, а получил свое название по фамилии какого-то вполне современного человека – Приор, никто даже не стал проверять это предположение. Никому из тех, кто пересказывал эту историю, даже не пришло в голову проверить, а существовал ли вообще в природе какой-то мистер Приор, видел ли его кто-нибудь, слышал ли о нем. На самом деле, здесь действительно существовало приорство[14], которое постигла судьба большинства приорств – некий знатный господин в шапке с перьями, живший в тюдоровскую эпоху, попросту отобрал его силой у церковников и превратил в свой дом. Творил он вещи и пострашнее, о чем вы еще услышите. Впрочем, я это рассказываю к тому, чтобы вы поняли механизм этого фокуса. Тот же самый фокус срабатывает и в другой части этой истории. Название этого места пишется, как «Холинуолл» на самых лучших картах, составленных учеными, которые, не без улыбки, ссылаются на тот факт, что произносилось оно, как «Холиуэлл» самыми неграмотными и забитыми бедняками. Только вот пишется оно неправильно, а произносится как раз правильно.

– Вы хотите сказать, – быстро спросил Крейн, – здесь в самом деле существовал колодец?

– Он до сих пор существует, – ответил Фишер. – И истина на дне его.[15] – Произнося эти слова, он вытянул руку и указал на водную гладь перед собой. – Колодец расположен где-то здесь, под водой, – и это не первая связанная с ним трагедия. Человек, построивший этот дом, сделал нечто такое, что даже такие негодяи, как он, делают нечасто, и в те смутные времена, когда монастыри грабились и разорялись. Колодец этот, по преданию, был связан с каким-то святым чудотворцем, и последний приор, охранявший это место, сам был своего рода святым, и уж наверняка он заслуживает того, чтоб его называли мучеником. Он воспротивился новому хозяину и попытался не позволить ему осквернить это священное место, но знатный аристократ в гневе зарубил его и бросил тело священника в колодец; туда же через четыреста лет отправился потомок узурпатора, в том же пурпуре и в той же гордыне.

– Но как такое могло случиться, – воскликнул Крейн, – чтобы Балмер провалился именно в этом месте?!

– Дело в том, что лед был специально ослаблен именно в этом месте, – ответил Хорн Фишер. – И сделал это единственный человек, который знал о колодце, и для этого он воспользовался кухонным топором. Я сам слышал удары, но тогда не понял, что это. Колодец спрятали под искусственным озером только потому, что истину нужно было скрыть за вымышленной легендой. Разве вы не видите, что аристократы-язычники к тому же еще решили окончательно лишить это место святости, установив здесь скульптуру языческой богини, как римский император, возводящий храм Венеры над Гробом Господним? Но любой образованный человек при желании все еще может восстановить истину. А у этого человека такое желание было.

– О ком вы говорите? – спросил Крейн, смутно догадываясь, каким будет ответ.

– Это единственный из нас, у кого есть алиби, – ответил Фишер. – Джеймс Хэддоу, адвокат и любитель старины. Он уехал еще вчера, накануне трагедии, но оставил на льду черную звезду смерти. Поместье он покинул внезапно, хоть и собирался остаться, я полагаю, после какой-то неприятной сцены с Балмером, которая произошла во время их делового разговора. Вы и сами знаете, что Балмер мог кого угодно довести до белого каления. К тому же, надо полагать, сам юрист был нечист на руку, и его клиент мог угрожать ему разоблачением. Впрочем, лишь мои предположения относительно природы человеческого характера заставляют меня думать, что человек может обманывать в том, что касается его профессии, но никогда не станет ловчить с тем, чем занимается для души. Хэддоу мог быть нечестным адвокатом, но не мог не быть честным историком. Напав на след правды о священном колодце, он решил раскопать всю эту историю. Его не сбили с толку газетные басни насчет мистера Приора и дыры в стене, он выяснил все, даже точное месторасположение колодца. И труд его был вознагражден, если превращение в убийцу можно считать наградой.

– А как вам удалось разузнать все об этой таинственной истории с колодцем? – спросил молодой архитектор.

Лицо Хорна Фишера омрачилось.

– Я и до этого слишком много знал об этом месте, – промолвил он. – Да и стыдно мне плохо отзываться о бедном Балмере, который и так уже за все расплатился сполна, чего нельзя сказать обо всех нас. За каждой выкуренной мною сигарой, за каждым выпитым бокалом прямо или косвенно стоит разграбление святынь и притеснение бедняков. В конце концов, не нужно так уж глубоко копать в прошлое, чтобы найти дыру в стене, огромную брешь в оборонной стене, окружающей историю Англии. Она скрыта под тонким слоем лжи и подтасовки, так же как черный и запятнанный кровью колодец сокрыт на дне этого неглубокого озерца под водой и илом. О, этот лед тонок, но прочен. Он достаточно тверд, чтобы выдержать нас, когда мы наряжаемся монахами и танцуем на нем в насмешку над добрыми, хоть и чудными средними веками. Когда мне сказали, что я должен быть в маскарадном костюме, я надел тот костюм, который отвечает моему вкусу и моим взглядам. Я надел тот единственный костюм, который, по моему убеждению, должен носить человек, унаследовавший благородный титул и сумевший не утратить благородства.

Когда его попросили пояснить, он поднялся и обвел себя широким жестом сверху вниз.

– Рубище, – сказал он. – Я бы и голову пеплом посыпал, если бы он мог удержаться на моей лысине.

Исчезновение принца

История эта берет начало в том спутанном клубке слухов, которыми обросло имя, лишь недавно ставшее известным, но уже успевшее сделаться легендарным. Имя это – Майкл О’Нил, которого нередко называют принцем Майклом, частью оттого, что он считал себя потомком древнеирландских принцев, и частью оттого, что ему приписывали желание взойти на престол в качестве принца-президента Ирландии по примеру последнего Наполеона[16] во Франции. Не вызывает сомнения, что этот человек был представителем древнего знатного рода и имел множество талантов. Среди них особенно выделялись два: во-первых, он умел появляться именно там, где его меньше всего хотели видеть, и, во-вторых, исчезал он именно тогда, когда его хотели видеть больше всего, особенно, когда встречи с ним искали представители полиции. Можно добавить, что исчезновения его были сопряжены с куда большей опасностью, чем появления. И последние редко когда обходились без шума, ибо он клеил на стены листовки бунтарского содержания и срывал правительственные воззвания к народу, произносил пламенные речи и вывешивал запрещенные флаги. Но, исчезая, он готов был бороться за свою свободу с такой энергией, что кое-кто из его преследователей иной раз бывал рад, что отделался проломленной головой, а не свернул себе шею. Впрочем, самые знаменитые его исчезновения были осуществлены благодаря находчивости, а не насилию. В одно безоблачное летнее утро он вышел на сельскую дорогу, белую от пыли, и, остановившись у ворот какой-то фермы, с чарующей беззаботностью поведал дочери фермера, что за ним гонится местная полиция. Неразговорчивая, даже угрюмая красавица (звали ее Бриджит Ройс) посмотрела на него из-под насупленных бровей, точно в сомнении, и спросила: «Вы хотите, чтобы я вас спрятала?» На что он только рассмеялся, легко перемахнул через каменную стенку и уверенно направился к фермерскому дому, бросив на ходу лишь: «Спасибо, но я обычно сам с этим неплохо справляюсь», проявив тем самым непростительное непонимание женской натуры, что и привело к тому, что на его путь, озаренный солнечным сиянием, пала роковая тень.

Он исчез в фермерском доме, а девушка на несколько секунд задержалась у калитки, глядя на дорогу, на которой показались двое запыхавшихся, обливающихся потом полицейских. Хоть девушка и была рассержена, в ответ на их вопросы она не проронила ни слова, и уже через четверть часа офицеры, обыскав дом, приступили к осмотру огорода и поля за ним. Настроение ее было таково, что она вполне могла даже поддаться искушению и выдать беглеца, если бы не одна сложность – ей не больше полицейских было известно, куда он мог спрятаться. Огород окружал низенький заборчик, а поле желтой заплаткой наискось прорезало склон большого зеленого холма, на котором его просто невозможно было бы не заметить, пусть даже в виде далекой точки. На этом фермерском дворе все прочно стояло на своих привычных местах: яблоня была слишком маленькой, чтобы скрыть или выдержать вес человека; единственный сарай был открыт, и в него явно никто не заходил; тишина стояла полная, лишь мерно гудели летние мухи да перелетала с места на место какая-то пичужка, как видно, редкая гостья в этих местах, раз ее все еще могло удивить выставленное на поле пугало. Тени почти нигде не было, за исключением нескольких голубоватых полос, отбрасываемых деревом. Каждая мелочь словно отдельно освещалась ярким солнцем, как будто специально для того, чтобы ее можно было получше рассмотреть. Позже девушка описывала эту картину, с присущим ее народу выразительным реализмом, и независимо от того, обладали или нет полицейские таким же тонким пониманием красоты, они, по крайней мере, были прекрасно знакомы с фактами этого дела и потому вскоре вынуждены были прекратить погоню и покинуть ферму. Но Бриджит Ройс осталась. Она, точно окаменев от изумления, взирала на залитый солнцем двор, в котором только что исчез бесследно, будто растворился в воздухе, как какая-нибудь сказочная фея, живой человек. Она все еще пребывала в плохом настроении, поэтому сие чудо приняло в ее мыслях враждебный и тревожный характер, как будто фея эта была злой. Яркий солнечный свет, заливавший весь двор, угнетал ее больше, чем самая кромешная тьма, но она продолжала смотреть. И тут мир сошел с ума, и она закричала: средь бела дня прямо у нее на глазах огородное пугало зашевелилось. Оно стояло к ней спиной в старой черной мятой шляпе и каких-то изорванных одеждах, и вдруг прямо в этих развевающихся на ветру лохмотьях чучело снялось с места и пошло через поле.

Она не стала анализировать эту смелую уловку, благодаря которой беглец сумел обратить себе на пользу то воздействие, которое исподволь оказывает на зрителя ожидаемое и очевидное. Девушка все еще была во власти более личных переживаний, поэтому больше всего ей запомнилось то, что пугало даже не обернулось, чтобы посмотреть на ферму. И судьбе, которая столь неблагосклонно отнеслась к его фантастической борьбе за свободу, было угодно распорядиться так, чтобы следующее приключение принца, хоть и увенчавшееся таким же успехом в другой области, увеличило опасность в этой. Поговаривают, что, помимо множества иных приключений подобного рода, спустя несколько дней другая девушка, звали ее Мэри Крэган, обнаружила его спрятавшимся на ферме, на которой она работала. Если верить рассказам, она тоже должна была испытать нешуточное потрясение, поскольку, выполняя какое-то поручение во дворе, вдруг услышала голос, доносящийся из колодца, и обнаружила, что этот сумасброд умудрился спуститься вниз по веревке на ведро, которое висело над самой водой. Правда, на этот раз ему пришлось просить женщину поднять ведро. Кое-кто утверждает, что когда об этом было рассказано Бриджит Ройс, душа оной и склонилась к предательству.

По крайней мере, такое рассказывали о нем в деревнях и на фермах, и это далеко не все. К примеру, говорят, был случай, когда он, ничуть не скрываясь, вышел в своем роскошном зеленом халате на лестницу какой-то большой гостиницы, после чего провел погнавшихся за ним полицейских через добрый десяток дорогих апартаментов, пока наконец не оказался в своем номере, где через спальню выскочил на балкон, который нависал над рекой. И едва преследователи ступили на этот балкон, он под ними проломился, и они беспорядочной гурьбой полетели в бурные воды, в то время как сам Майкл, сбросив с себя халат и нырнув, смог спокойно уплыть. Молва утверждает, что он заранее искусно подпилил крепежи балкона так, чтобы они не могли выдержать такой груз, как наряд полицейских. Однако и на этот раз сиюминутное везение имело для него недобрые последствия, поскольку говорили, что один из упавших в воду офицеров утонул, оставив семью, которая воспылала ненавистью к принцу, что не лучшим образом сказалось на его славе.

Об этих историях здесь говорится не потому, что это самые захватывающие из его бесчисленных приключений, а потому лишь, что только их не скрыла завесой молчания преданность местных крестьян. Лишь о них было доложено в официальных отчетах, чтением и обсуждением которых и были заняты трое главных местных чиновников в ту минуту, когда началась самая замечательная часть этой истории.

Была глубокая ночь. В расположившемся недалеко от берега коттедже, временно превращенном в полицейский участок, горел свет. С одной стороны от него стояли последние дома широко раскинувшейся деревни, а с другой не было ничего, кроме обширных поросших вереском равнин, тянущихся до самого моря, линия которых нарушалась лишь одинокой башней доисторической конструкции, одной из тех, что еще можно сыскать в глухих уголках Ирландии. Она была тонка, как колонна, но имела заостренный, как пирамида, верх. За деревянным столом у окна, выходящего на этот пейзаж, сидели двое мужчин. Они были в штатском платье, но держались с военной выправкой, поскольку являлись они начальниками местной сыскной полиции. Старший из них, и годами, и по званию, был крепким мужчиной с короткой седой бородкой и белыми, как снег, бровями, сведенными к переносице скорее беспокойно, чем строго.

Звали его Мортон, и был он родом из Ливерпуля, хоть и давно уже варился в каше ирландских междоусобиц, выполняя свой долг с кислинкой на душе, но не без сочувствия. Он произнес несколько предложений, обращаясь к своему компаньону, Нолану, высокому брюнету с мертвенно-бледным лошадиным ирландским лицом, но тут, должно быть, что-то вспомнил, потому что нажал кнопку звонка, который прозвенел в соседней комнате. Вызванный подчиненный незамедлительно явился с пачкой бумаг в руке.

– Присядьте, Уилсон, – сказал он. – Это, я полагаю, материалы по делу?

– Да, – ответил третий офицер. – Думаю, все, что можно было, я из них выжал, так что людей я отпустил.

– Мэри Крэган дала показания? – спросил Мортон, хмурясь чуть сильнее обычного.

– Нет, но ее хозяина я разговорил, – ответил человек по фамилии Уилсон, обладатель прилизанных рыжих волос и широкого бледного лица со слегка заостренными чертами. – Мне показалось, он сам эту девицу обхаживает, так что у него есть повод насолить сопернику. Когда кто-то сообщает нам о чем-то правду, можно не сомневаться – им движут причины подобного рода. Наверняка и вторая девушка рассказала все, как было.

– Что ж, будем надеяться, нам это чем-то поможет, – глядя в темное окно, обронил Нолан без особой надежды в голосе.

– Сейчас важна любая мелочь, которая поможет что-то узнать о нем, – сказал Мортон.

– А мы вообще хоть что-нибудь о нем знаем? – безучастно поинтересовался ирландец.

– Мы знаем о нем только одно, – ответил Уилсон. – И это то, чего до нас не знал никто. Мы знаем, где его найти.

– Вы уверены? – строго спросил Мортон, внимательно глядя на него.

– Совершенно уверен, – ответил его подчиненный. – В данную минуту он находится вон в той башне у берега. Если подойти ближе, можно увидеть в окне горящую свечку.

Как только он произнес эти слова, с улицы донесся гудок автомобильного рожка, и через секунду они услышали, как у двери остановилась машина. Мортон тут же вскочил из-за стола.

– Слава Богу! Это машина из Дублина! – воскликнул он. – Я без специального разрешения не могу и пальцем пошевелить, даже если б он сидел на крыше этой башни и язык нам показывал. Но шеф имеет право сам принимать решения.

Он поспешил к двери и вскоре уже обменивался приветствиями с высоким благообразным мужчиной в меховой шубе, от которого скромный сельский участок будто озарился сверканием больших городов и ощутил благодать излишеств большого мира.

Ибо это был сэр Уолтер Кэри, официальное лицо, занимавшее в Дублине пост столь высокий, что лишь дело принца Майкла могло заставить его совершить подобное путешествие среди ночи.

Надо сказать, что необходимость строго придерживаться буквы закона усложняло дело принца Майкла не меньше, чем нарушение закона. В последний раз ему помогло уйти от ответственности умелое толкование некоторых законов, а не, как обычно, какая-нибудь дерзкая выходка. И сейчас встал вопрос, подлежит он вообще судебной ответственности или нет. Возможно, теперь возникла необходимость пойти на определенные натяжки, так сказать, раздвинуть границы дозволенного, и такой человек, как сэр Уолтер, вероятно, мог раздвигать их так широко, как ему вздумается.

В ту ночь и предстояло выяснить, имел ли он подобные намерения. Несмотря на почти агрессивную роскошь меховой шубы, вскоре стало понятно, что большая львиная голова сэра Уолтера служит не только украшением. Он достаточно глубоко вник в дело и вполне трезво оценивал положение вещей.

Пять стульев были расставлены вокруг простого деревянного стола, поскольку кого еще мог привезти с собой сэр Уолтер, как не своего молодого родственника и секретаря Хорна Фишера. Сэр Уолтер с молчаливым вниманием, а его секретарь – с вежливой скукой выслушали последовательный рассказ о каждом из эпизодов, позволивших полиции выследить неуловимого бунтаря от лестницы гостиницы до одинокой башни на берегу моря. Оттуда, по крайней мере, ему было не уйти, поскольку здесь он был зажат между болотистыми равнинами с одной стороны и бушующим морем с другой. Разведчик, посланный к башне Уилсоном, доложил, что он занят там тем, что пишет что-то при свете одинокой свечи, должно быть, сочиняет какую-нибудь очередную из своих громких прокламаций. Более того, выбрать подобное место для последней отчаянной схватки за свободу было вполне в его духе. Он имел кое-какие отдаленные притязания на эту башню, называя ее своим родовым замком, и люди, знавшие его, полагали, что он готов пойти на то, чтобы уподобиться необузданным ирландским вождям кланов, которые пали в битвах на этих берегах.

– По дороге я видел каких-то странных людей, уходящих отсюда, – сказал сэр Уолтер Кэри. – Это, надо полагать, ваши свидетели? Но что они тут делали в такое позднее время?

Мортон мрачно усмехнулся.

– Они пришли сюда ночью, потому что, явись они средь бела дня, им бы не жить. Это преступники, и они совершили преступление, которое считается в этих краях пострашнее кражи или убийства.

– Что же это за преступление? – с некоторой долей любопытства поинтересовался высокий гость.

– Они помогли полиции, – объяснил Мортон.

Наступило молчание. Сэр Уолтер рассеянно пролистал лежащие перед ним бумаги. Наконец он заговорил снова:

– Понятно, но послушайте, если здешние настроения настолько неуправляемы, необходимо многое взвесить и принять во внимание. Надеюсь, новый Акт дает мне право взять его за загривок прямо сейчас. Но лучшее ли это решение? Любое серьезное народное волнение может не самым лучшим образом отразиться на парламенте, а у правительства есть враги не только в Ирландии, но и в Англии. Я не могу позволить себе пойти на определенные вольности и вызвать этим революцию.

– Все как раз наоборот! – запальчиво воскликнул человек по фамилии Уилсон. – Если вы позволите ему разгуливать на свободе еще хотя бы дня три, вот тогда и начнется настоящая революция. Но в наши-то дни полиция при слаженной работе может решить любую задачу!

– Мистер Уилсон – лондонец, – пояснил ирландский сыщик улыбаясь.

– Да, я – натуральный кокни, – подтвердил Уилсон, – и думаю, все от этого только в выигрыше. Особенно сейчас, как это ни покажется странным.

Сэр Уолтер, кажется, слегка удивился заносчивости младшего офицера и даже еще больше – его легкому акценту, который и так выдавал его происхождение.

– Вы что же, хотите сказать, – поинтересовался он, – что лучше разбираетесь в том, что здесь происходит, только потому, что приехали из Лондона?

– Ну да, это звучит смешно, я знаю, но это действительно так, – с уверенностью в голосе произнес Уилсон. – Я не сомневаюсь, что в этих делах можно навести порядок только новыми методами. Но больше всего я убежден в том, что в первую очередь им нужен свежий глаз.

Старшие офицеры дружно рассмеялись, а рыжеволосый продолжил с некоторым вызовом в голосе:

– Да вы сами посмотрите на факты! Вспомните, как этому типу удавалось уходить каждый раз, и вы поймете, что я имею в виду. Вот как вышло, что он, имея для маскировки только старую шляпу, простоял на поле в виде пугала, и его не обнаружили? А дело все в том, что его искал деревенский полицейский, который знал, что на поле должно стоять пугало, ожидал его там увидеть, почему и не обратил на него внимания. Вот для меня, например, пугало не является чем-то привычным. На улицах города я не натыкаюсь на них каждый день, поэтому и рассматриваю его, замечая в поле. Для меня это нечто новое, на что стоит обратить внимание. И когда он спрятался в колодце, произошла та же самая история. В подобном месте вы готовы увидеть колодец, вы знаете, что он там есть, поэтому не замечаете его. Я же не ожидаю его увидеть, поэтому и замечаю.

– Интересная мысль, – улыбнулся сэр Уолтер. – А что насчет балкона? Балконы-то в Лондоне иногда встречаются.

– Да, только Лондон – не Венеция, и реки под ними обычно не протекают, – ответил Уилсон.

– Действительно, интересная мысль, – повторил сэр Уолтер, и в голосе его послышалось уважение. Он, как представитель привилегированных классов, любил неожиданные идеи. Но вдобавок был наделен способностью критически их оценивать, благодаря чему после должного обдумывания склонен был признать правоту Уилсона.

Набирающий силу рассвет сделал черные стекла окон серыми, когда сэр Уолтер резко поднялся. Остальные тоже встали, приняв его движение за сигнал к тому, что нужно приступать к аресту, но их руководитель на миг глубоко задумался, точно осознав, что оказался на распутье.

И тут наступившую тишину пронзил истошный протяжный крик, донесшийся с темных болот за окном. Последовавшая за этим мертвая тишина показалась им еще более поразительной, чем сам вопль, и продлилась она до тех пор, пока Нолан не произнес дрожащим голосом:

– Это банши[17]. Кто-то должен умереть.

Его вытянутое с крупными чертами лицо сделалось совсем белым. Нетрудно было вспомнить, что он был единственным ирландцем в этой комнате.

– А я знаю, что это за банши, – довольным голосом произнес вдруг Уилсон, – хоть вы и считаете, что я ничего не знаю об этих вещах. Я сам с этой банши разговаривал час назад. Это я послал ее к башне с указанием пропеть вот так, если она увидит, что наш друг пишет свою прокламацию.

– Вы говорите о той девушке? Бриджит Ройс? – спросил Мортон, строго сдвигая белоснежные брови. – Она даже на такое пошла?

– Да, – ответил Уилсон. – Я, как вы говорите, очень мало знаю о местных поверьях и традициях, но мне прекрасно известно, что в гневе женщины ведут себя примерно одинаково во всех странах.

Однако Нолан все еще был сам не свой.

– Нехороший это крик и нехорошая эта затея, – мрачно произнес он. – Пропадет принц Майкл – кто знает, может еще много чего пропадет. Когда в него вселяется дух, он дерется, как одержимый. Он сбежит, построив лестницу из трупов; если вокруг него прольется море крови, он и его переплывет.

– И это истинная причина ваших суеверных страхов? – чуть насмешливо поинтересовался Уилсон.

Тут бледное лицо ирландца потемнело, он вскипел.

– Я у себя в графстве Клэр видел не меньше убийц, чем вы на своей станции Клапам, мистер Кокни! – вскричал он.

– Прекратите, – строго произнес Мортон. – Уилсон, вам никто не давал права комментировать поведение вашего начальника. Надеюсь, когда дойдет до дела, вы сами окажетесь таким же мужественным и надежным человеком, каким всегда был мистер Нолан.

Бледное лицо рыжеволосого сделалось чуточку бледнее, но виду он не подал и в ответ не произнес ни слова. Сэр Уолтер повернулся к Нолану и подчеркнуто любезно сказал:

– Что ж, может быть, пойдем и покончим с этим делом?

Рассвет уже полностью вступил в свои права, оставив широкую белую щель между исполинской серой тучей наверху и огромным серым пространством внизу, за которым на фоне моря и поднимающегося солнца вырисовывалась одинокая башня.

Что-то в простоте и примитивности ее очертаний наводило на мысль о рассветах первых дней земли, о тех доисторических временах, когда и сами цвета еще не существовали, когда облака и землю разделял только солнечный свет. Эти мертвые оттенки оживляла одна-единственная золотая точка – свеча в окне башни, все еще заметная в разгорающейся утренней заре. Когда сыщики в сопровождении полицейского отряда рассыпались вокруг башни полумесяцем, отрезая все пути к бегству, огонек в башне дрогнул, как будто его чуть-чуть подвинули, и погас. Они поняли, что находившийся внутри увидел, что уже достаточно светло, и задул свечу.

– Там ведь есть и другие окна? – спросил Мортон. – И дверь, разумеется, где-то за углом? Только в круглой башне углов нет.

– Еще один пример в пользу моей скромной гипотезы, – спокойно заметил Уилсон. – Именно на эту странную башню я в первую очередь обратил внимание, когда только приехал в эти края, и я могу о ней рассказать побольше остальных… По крайней мере, о ее наружном виде. У нее всего четыре окна. Одно – совсем близко к этому, но отсюда его не видно. Это окна первого этажа, так же как и третье, с другой стороны. Они расположены треугольником. Четвертое окно находится прямо над третьим. Я думаю, это уже следующий этаж.

– Там не этаж, а что-то вроде галереи, к ней ведет приставная лестница, – сказал Нолан. – Я в детстве играл там. Вся эта башня – всего лишь пустая оболочка. – И его грустное лицо сделалось еще грустнее. Наверное, в эту секунду он подумал о печальной участи своей родины и о том, какую роль он сам в этом играл.

– У него там, по крайней мере, должны быть стол и стул, – заметил Уилсон. – Наверняка он разжился ими в каком-то из коттеджей. Если позволите, сэр, я бы предложил перекрыть все пять входов разом, так сказать. Один из нас пойдет к двери, остальные – к окнам. У Макбрайда, – он указал на одного из полицейских, – есть лестница, так что и до верхнего окна доберемся.

Мистер Хорн Фишер лениво повернул голову к своему выдающемуся родственнику и заговорил в первый раз с момента приезда.

– Кажется, я становлюсь приверженцем лондонской школы психологии, – произнес он чуть слышно.

Остальные, кажется, так или иначе почувствовали то же самое, поскольку вскоре группа начала распадаться в соответствии с поступившим предложением. Мортон направился к тому окну, что было прямо перед ними, где притаившийся преступник только что задул свечу. Нолан устремился чуть западнее, к следующему окну, а Уилсон, в сопровождении Макбрайда с лестницей, двинулся вокруг башни к двум окнам с противоположной стороны. Сэр Уолтер Кэри вместе с секретарем пошел вокруг башни к единственной двери, чтобы попытаться проникнуть внутрь официальным путем.