Исчезновение принца. Комната № 13

– Он, конечно же, вооружен, – мимоходом заметил сэр Уолтер.

– Судя по всему, – ответил Хорн Фишер, – свечой он может натворить больше дел, чем большинство людей пистолетом. Хотя и пистолет у него, скорее всего, тоже имеется.

И едва прозвучали эти слова, как сомнения были разрешены раздавшимся громом. Мортон как раз подошел к ближайшему окну, заслонив широкими плечами отверстие в стене. На какой-то миг оно осветилось изнутри, как будто в башне полыхнул красный огонь, и многократное эхо повторило оглушающий звук выстрела. Квадратные плечи перекосились, и крепкая фигура повалилась в высокие заросли травы у подножия башни. Из окна маленьким облаком выплыл клуб дыма. Двое полицейских бросились вперед, чтобы поднять упавшего, но тот был мертв.

Сэр Уолтер выпрямился и что-то крикнул, но его слова заглушил звук следующего выстрела – возможно, это полицейские, зашедшие с другой стороны, решили отомстить за товарища. Фишер к этому времени уже успел подбежать ко второму окну, и его изумленный вскрик привел туда же и его патрона. Нолан тоже лежал, растянувшись во весь свой немалый рост, на траве, красной от крови. Когда они подобрались к ирландцу, жизнь еще теплилась в нем, но на лицо уже легла маска смерти. Он смог только жестом показать им, что для него все кончено, а потом попытался что-то сказать, не смог и махнул рукой, давая понять, чтобы они шли на другую сторону, туда, где остальные его товарищи уже осаждали крепость. Потрясенные столь неожиданными и столь скорыми смертями, двое мужчин смогли лишь молча повиноваться, но когда они подошли к двум окнам на другой стороне, там их ждало зрелище не менее поразительное, хоть и не такое кровавое. Двое оставшихся офицеров не были мертвы или смертельно ранены, но Макбрайд, накрытый своей лестницей, корчился на земле с поломанной ногой (его явно сбросили с верхнего окна башни), а Уилсон лежал ничком, совершенно неподвижно, точно оглушенный, уткнувшись рыжеволосой головой в серебристо-серые заросли. Его беспомощность, впрочем, оказалась временной, потому что, когда остальные вышли из-за башни, он зашевелился и стал подниматься.

– Господи Боже! Как взрыв! – воскликнул сэр Уолтер, и действительно, это единственное слово, которым можно было описать ту поистине сверхъестественную энергию, с которой один человек сумел посеять смерть и разрушение одновременно в трех углах треугольника.

Уилсон тем временем уже кое-как поднялся на ноги и снова бросился к окну с револьвером в руках. Он дважды пальнул внутрь, и клубы порохового дыма скрыли его, но топот ног и грохот опрокинутого стула дали понять, что неустрашимый лондонец все же сумел ворваться в комнату. Однако за этим наступила неожиданная тишина, и сэр Уолтер, приблизившись к окну через рассеивающееся облако дыма, заглянул внутрь пустотелой старинной башни. Кроме Уилсона, который озирался вокруг, там никого не было.

Внутри башня представляла собой единое пространство, совершенно пустое, если не считать простого деревянного стула и стола, на котором лежали перья, стояли чернильница и свеча. На высокой стене, примерно на середине, под верхним окном из стены торчала грубая деревянная платформа, маленькие хоры, похожие, скорее, на большую полку. К ним вела приставная лестница, и они казались такими же голыми, как сама стена. Покончив с осмотром помещения, Уилсон подошел к столу и стал разглядывать лежащие на нем предметы. Потом указал длинным пальцем на открытую страницу большой записной книжки. Тот, кто писал, явно неожиданно оторвался от своего занятия – последнее слово было не дописано до конца.

– Действительно, как взрыв, – наконец промолвил Уолтер Кэри. – И смотрите, как будто сам преступник взорвался. Только каким-то образом он подорвал себя, но не тронул самой башни. Он скорее лопнул, как мыльный пузырь, чем взорвался, как бомба.

– Зато он тронул вещи куда ценнее, чем башня, – хмуро откликнулся Уилсон.

Они долго молчали, потом сэр Уолтер серьезным голосом произнес:

– Мистер Уилсон, я не сыщик, так что теперь, после этих печальных событий, вам придется взять на себя руководство этой частью расследования. Все мы сожалеем о том, что случилось, но я хочу сказать, лично я не сомневаюсь: вы сумеете продолжить работу. Что, по-вашему, нам теперь нужно?

Уилсон как будто уже справился с потрясением и выслушал сэра Уолтера с вежливым вниманием, какого до сих пор за ним не водилось. Он кликнул нескольких полицейских, чтобы вместе с ними тщательнее обыскать башню, остальным приказал рассредоточиться и заняться поисками снаружи.

– Я думаю, – сказал он, – во-первых, нужно внимательнейшим образом здесь все осмотреть. Он просто физически не мог уйти отсюда. Наверное, бедный Нолан приплел бы сюда свою банши и сказал бы, что он мог воспользоваться сверхъестественными силами. Но меня не интересуют бестелесные духи, когда я имею дело с фактами. А среди фактов у меня пустая башня с лестницей, стул и стол.

– Спириты, – с улыбкой промолвил сэр Уолтер, – возразили бы вам, что духи могут найти не одно применение столу.

– Разве что те спириты, которые… у которых на столе стоит что-нибудь спиртное… В бутылке, – ответил Уилсон, и уголок его бледных губ пополз в сторону. Это только здесь люди, накачавшись своим ирландским виски, могут верить в такие вещи. По-моему, этой стране немного не хватает образования.

Тяжелые веки Хорна Фишера задрожали в слабой попытке приподняться, как будто его задел высокомерный тон следователя.

– Ирландцы слишком верят в духов, чтобы верить спиритам, – негромко, врастяжку произнес он. – Они слишком много о них знают. Если вам нужна простая детская вера в привидения, поезжайте в свой любимый Лондон.

– Ничего мне не нужно, – отрезал Уилсон. – Я просто хочу сказать, что имею дело с вещами намного проще, чем ваша простая вера: стол, стул и лестница. Итак, вот что я хочу сказать о них для начала. Все они сделаны из дерева, причем довольно грубо. Но стол и стул выглядят новее и еще более-менее чистые. Лестница вся в пыли, а под верхней ступенькой еще и паутиной обросла. Это говорит о том, что первых два предмета он недавно взял в каком-нибудь коттедже, как мы и предполагали, а лестница испокон веку стоит в этом гнилом, пыльном сарае. Может быть, она была тут еще при его первых владельцах. Фамильная собственность ирландских королей, оставшаяся в этом великолепном замке.

Снова Фишер посмотрел на него из-под полуопущенных век, но, похоже, ему было просто лень что-то говорить, и Уилсон продолжил излагать свои мысли.

– Далее. Совершенно очевидно, что в этом месте только что произошло нечто очень странное. Я готов ставить десять против одного, что все это каким-то образом связано с этим конкретным местом. Кто знает, может, он пришел сюда именно потому, что только здесь мог воплотить свои планы. Вряд ли эта башня могла чем-то иным привлечь его. Однако нам известно, что он давно знал о существовании этого места. Говорят, башня даже когда-то принадлежала его роду, так что, мне кажется, все указывает на какую-то особенность в ее конструкции.

– По-моему, весьма убедительно, – сказал сэр Уолтер, который слушал очень внимательно. – Но что бы это могло быть?

– Теперь еще раз обратите внимание на лестницу, – продолжил сыщик. – Здесь это единственный старый предмет мебели, и именно на нее я, как истинный кокни, обратил внимание в первую очередь. Но внутри башни есть и еще кое-что. Эта платформа наверху. Она похожа на место для всякой рухляди, хотя никакой рухляди там нет. Насколько я вижу, она совершенно пуста, как и все остальное здесь. Короче говоря, я не понимаю, зачем к ней нужно было приставлять лестницу. Раз уж внизу я не вижу ничего необычного, может быть, нам стоит заглянуть наверх?

Он энергично соскочил со стола, на котором сидел (единственный стул был предоставлен в распоряжение сэра Уолтера), и проворно вскарабкался по лестнице на платформу. Вскоре за ним последовали и остальные. Последним поднялся мистер Фишер, причем с совершенно безразличным видом.

Однако на этом этапе их постигло разочарование. Уилсон быстро изучил всю платформу, точно терьер, засовывая нос в каждый уголок, после чего облазил весь потолок, при этом сильно напоминая большую муху, но примерно через полчаса они вынуждены были признать, что на след напасть так и не удалось. Секретарь сэра Уилсона выглядел так, будто его все сильнее и сильнее одолевала неуместная сонливость. Если по лестнице он поднялся последним, то теперь ему, похоже, не хватало энергии даже на то, чтобы спуститься вниз.

– Ну же, Фишер! – крикнул ему снизу сэр Уолтер, когда все снова стояли на полу. – Я уже начинаю думать, не стоит ли разобрать всю эту башню, чтобы узнать, из чего она сделана.

– Сейчас. Еще минуту, – отозвался голос с платформы у них над головой, очень похожий на подавленный зевок.

– Что вы там застряли? – нетерпеливо спросил сэр Уолтер. – Вы там что-то увидели?

– Э-э-э, да. Некоторым образом, – ответил сонный голос. – Хотя вот теперь вижу совершенно отчетливо.

– Что вы там увидели? – резко спросил Уилсон, который уже снова сидел на столе и беспокойно постукивал каблуками.

– Человека, – отозвался Хорн Фишер.

Уилсон слетел со стола, как будто его столкнули.

– Что значит «человека»?! – воскликнул он. – Какого человека вы там могли увидеть?

– Я его вижу в окно, – умиротворенно произнес секретарь. – Он идет к нам по равнине. Через поле, прямиком к башне. И явно намерен наведаться сюда. Судя по тому, на кого он похож, нам бы стоило встретить его у двери. – С этими словами секретарь неспешно спустился по лестнице.

– На кого же он похож? – оторопело повторил сэр Уолтер.

– Я думаю, этот тот, кого вы называете принцем Майклом, – совершенно спокойно отозвался мистер Фишер. – Я даже уверен, что это он. Я видел его портреты на полицейских объявлениях.

В башне воцарилась мертвая тишина. Обычно работающий спокойно и уверенно мозг сэра Уолтера как будто завертелся колесом.

– Черт возьми! – наконец взорвался он. – Да если бы даже он лопнул так, что его унесло отсюда на полмили, если бы он каким-то чудом улетел из этой башни, даже не промелькнув ни в одном из окон, да еще остался живым и невредимым настолько, чтобы разгуливать по полям, какого дьявола ему понадобилось бы возвращаться сюда?! Убийцы вообще-то не возвращаются так быстро на место своего преступления.

– Он пока еще не знает, что это место его преступления, – ответил Хорн Фишер.

– Что вы несете? Он, по-вашему, что, настолько рассеян, что мог забыть об этом?

– Ну, дело в том, что он не совершал здесь преступлений, – сказал Фишер, подошел окну и выглянул наружу.

Снова наступила тишина, а потом сэр Уолтер уже спокойным голосом произнес:

– Что вы придумали, Фишер? Вы догадались, как он мог незаметно выйти из окружения?

– Он не выходил из окружения, – ответил стоявший у окна человек, не поворачивая головы. – Не выходил, потому что не был внутри. Его даже не было в башне, по крайней мере, когда мы ее окружали.

Тут он развернулся и прислонился к стене у окна, но, несмотря на его обычный безразличный вид, им показалось, что лицо его, которое оставалось в тени, было чуть бледнее обычного.

– Я начал о чем-то таком догадываться еще до того, как мы подошли к башне, – сказал он. – Вы заметили, как вспыхнуло или дрогнуло пламя свечи, перед тем как погасло? Я был почти уверен, что это была последняя вспышка огня, которая бывает, когда свеча догорает до конца. А потом я вошел сюда и увидел вот это.

Он указал на стол, и у сэра Уолтера перехватило дыхание. Он мысленно обругал себя за слепоту. Остаток фитиля в подсвечнике явно указывал на то, что она погасла просто от того, что догорела до конца, чем и ввергла его в темноту, по крайней мере, в переносном смысле.

– Тут возникает своего рода математическая задача, – продолжил Фишер, в своей ленивой манере обведя взглядом голые стены, точно там висели невидимые диаграммы. – Человеку, находящемуся в третьем углу, не так-то просто увидеть остальных два, особенно если они находятся у основания равнобедренного треугольника. Прошу прощения, если это звучит как лекция по геометрии, но…

– Боюсь, у нас нет на это времени, – холодно заметил Уилсон. – Если этот человек действительно возвращается, мне нужно немедленно отдать соответствующие приказы.

– Я все же продолжу, – сказал Фишер, откровенно безмятежно рассматривая потолок.

– Я бы попросил вас, мистер Фишер, позволить мне вести мое расследование так, как я считаю нужным, – твердым голосом произнес Уилсон. – Я сейчас здесь главный.

– Да, – мягко ответил Фишер, но со спокойствием, которое почему-то заставило Уилсона поежиться, добавил: – Да. Но почему?

Сэр Уолтер молчал и не сводил с него глаз, потому что еще ни разу не видел своего обычно вялого юного друга таким. Фишер смотрел на Уилсона, глаза его были открыты, но выглядели эти глаза так, будто с них, как с глаз орла, сползла прикрывающая их пленка.

– Почему сейчас именно вы здесь командуете? – спросил он. – Почему именно вы сейчас можете вести расследование так, как считаете нужным? Как случилось, хочу я знать, что рядом с вами не стало старших офицеров, которые могли бы вмешаться в ваши действия?

Никто не проронил ни слова, и никто не знает, как скоро кто-нибудь сумел бы собраться с мыслями и что-то сказать, если бы в этот миг снаружи не донесся звук. Это был тяжелый глухой удар в дверь башни, и в их взволнованном воображении он прозвучал так, будто в дверь стучал сам рок.

Деревянная дверь, скрипнув ржавыми петлями, отворилась под усилием руки, которая в нее постучала, и в башню вошел принц Майкл. Никто не усомнился, что это действительно он. Легкий костюм его, хоть и пообтрепался в приключениях, выглядел элегантно, даже щегольски. А лицо украшала острая бородка, эспаньолка, которая, возможно, появилась там специально для того, чтобы усилить сходство с Наполеоном Третьим, только сам он был намного выше и стройнее своего прототипа. Прежде чем кто-нибудь успел произнести хоть слово, он поразил всех коротким, но грациозным жестом, выражающим гостеприимство.

– Господа, – сказал он, – сейчас это место пребывает в запустении, но я искренне рад приветствовать вас здесь.

Первым пришел в себя Уилсон. Он сделал шаг в сторону гостя.

– Майкл О’Нил, именем короля я арестовываю вас за убийство Фрэнсиса Мортона и Джеймса Нолана. Я обязан предупредить вас, что…

– Нет-нет, мистер Уилсон, – неожиданно ожил Фишер. – Третьего убийства вам не совершить.

Сэр Уолтер Кэри вскочил, с грохотом опрокинув стул.

– Что все это значит?! – начальственным голосом вскричал он.

– Это значит, – ответил Фишер, – что этот человек, Хукер Уилсон, едва заглянув в это окно, выстрелами через пустую комнату убил двух своих товарищей, которые показались в других окнах. Вот что это значит. Если сомневаетесь, посчитайте, сколько раз он должен был выстрелить, а потом пересчитайте, сколько патронов осталось в его револьвере.

Уилсон быстрым движением схватил со стола свое оружие. Но в следующий миг случилось самое неожиданное: принц, который стоял неподвижно, как изваяние, у двери, вдруг с проворством акробата подскочил к столу и молниеносно выдернул револьвер из руки сыщика.

– Собака! – вскричал он. – Ты – английская справедливость, а я – трагедия ирландского народа… Для того чтобы убить меня, ты пришел сюда по пояс в крови своих братьев! Если бы они пали на склонах холма от кровной мести, это все равно назвали бы убийством, но твой грех, возможно, простился бы тебе. Со мной же, невиновным, надлежало покончить торжественно. С долгими речами, при терпеливых судьях, которые выслушали бы мои заявления о невиновности, заметили бы мое отчаяние и не придали бы им значения. Да, вот это я и называю убийством. Но убийство не всегда бывает преступлением. В этом маленьком револьвере осталась одна пуля, и я знаю, кого ей надлежит поразить!

Уилсон стремительно развернулся, но тут же сложился пополам, вскрикнув от боли (Майкл не мог промахнуться, потому что стрелял почти в упор), рухнул на пол и замер.

Вбежавшие полицейские кинулись к нему. Сэр Уолтер стоял молча. А потом, непонятно и устало взмахнув рукой, заговорил Хорн Фишер:

– Вы и в самом деле – воплощение трагедии ирландского народа. Вы были совершенно правы, но потом сами же поставили себя на сторону зла.

Какое-то время лицо принца оставалось совершенно непроницаемым, как у мраморной статуи, а потом глаза его заблестели, в них появилось выражение, напоминающее отчаяние. Вдруг он рассмеялся и швырнул на пол дымящийся револьвер.

– Да, я встал на сторону зла, – сказал он. – Я совершил злодеяние, за которое, наверное, будут прокляты и я, и мои дети.

Хорна Фишера, похоже, не удовлетворило это неожиданное покаяние. Не сводя с него глаз, он лишь негромко произнес:

– О каком злодеянии вы говорите?

– Я помог английскому правосудию, – ответил принц Майкл. – Я отомстил за смерть офицеров вашего короля. Я выполнил работу вашего палача. За это я достоин виселицы.

Он повернулся к полицейским и махнул им рукой, но не с таким видом, будто сдается, а так, будто отдал приказ арестовать себя.

Вот такую историю много лет спустя поведал Хорн Фишер журналисту Гарольду Марчу в маленьком, но уютном ресторане недалеко от Пиккадилли. Он пригласил Марча на обед вскоре после той истории, которую называл «Лицо на мишени», и, естественно, за разговором вспомнили и тот таинственный случай, а после начали обсуждать более ранние воспоминания Фишера о своей жизни и о том, как он пришел к тому, чтобы заниматься делами наподобие загадки принца Майкла. С тех пор Хорн Фишер стал на пятнадцать лет старше, его редкие волосы превратились в залысину, а длинные тонкие руки теперь бездеятельно опускались не от манерности, а больше от усталости и душевной апатии. И историю о том, какое приключение пережил он в Ирландии во времена своей юности, рассказал он лишь потому, что это был первый случай, когда ему довелось столкнуться с настоящим преступлением и узнать, как тесно и страшно преступление может переплетаться с законом.

– Хукер Уилсон был первым преступником, с которым я разговаривал, и он был полицейским, – пояснил Фишер, вертя в руках бокал. – И вся моя последующая жизнь была такой. Это был человек исключительного таланта, может, даже гений, и он заслуживал изучения и как сыщик, и как преступник. И, кстати, его белое лицо и огненно-рыжие волосы как нельзя подходили ему, потому что он был из тех людей, которые холодны, но сгорают от желания славы и известности. Он мог сдержать свой гнев, но не честолюбие. Он проглотил насмешки своих начальников во время первой ссоры, хоть и кипел от негодования, но когда вдруг увидел два силуэта, темнеющие в окнах на фоне зари, он не смог упустить шанс не только отомстить за обиду, но и убрать сразу два препятствия на его пути продвижения по службе. Он был прекрасным стрелком и рассчитывал заставить замолчать обоих, правда, в любом случае улик против него было много. К тому же Нолан едва не выдал его, успев прошептать «Уилсон» и показать в его сторону. Мы тогда подумали, он призывал нас поспешить на помощь товарищу, но на самом деле он называл убийцу. После этого ему не составило труда свалить лестницу, стоящую над ним (человеку на лестнице не так-то просто рассмотреть, что творится внизу или сзади), и самому броситься на землю, изображая еще одну жертву катастрофы.

Однако к его убийственному честолюбию была примешана и настоящая вера не только в свою гениальность, но и в свои теории. Он и в самом деле верил в то, что называл «свежий глаз», и ему действительно нужен был простор для работы «новыми методами». В его взглядах что-то было, но его постигла обычная для таких случаев неудача, потому что даже свежий глаз не видит невидимое. Его теория верна в отношении огородного пугала и лестницы, но не жизни и души. И он грубо просчитался в том, как поступают такие люди, как Майкл, когда слышат женский крик. Самолюбие Майкла, его понятие о чести заставили его сразу же выбежать наружу, ведь этот человек ради любви женщины, не задумываясь, мог бы отдаться в руки английских властей. Называйте это позерством или чем угодно, но он это сделал. Что произошло, когда он увидел девушку, – это уже другая история, мы о том можем никогда не узнать, но, судя по тем рассказам, которые доходили до меня позже, они примирились. Здесь Уилсон ошибся, и все же в его теории о том, что новичок замечает больше и что человек, привычный к обстановке, может слишком хорошо быть с ней знаком, чтобы не заметить даже самое очевидное, была доля истины. Что-то он понимал правильно. Он понимал правильно меня.

– Вас? – удивился Гарольд Марч.

– Я знаю слишком много, чтобы знать хоть что-то, или, по крайней мере, что-то делать, – сказал Хорн Фишер. – И я говорю не только об Ирландии. Я говорю об Англии. О всей системе нашего управления. О той, возможно, единственной системе, которой нами можно управлять. Вы спрашивали, что было дальше с выжившими в той трагедии. Уилсон не умер. Нам удалось заставить его подать в отставку. Но теперь этот мерзкий убийца получает пенсию бóльшую, чем любой герой, когда-либо сражавшийся за Англию. Я сумел спасти Майкла от худшего, но этот совершенно невинный человек был отправлен на каторжные работы за преступление, которого не совершал, и очень нескоро мы смогли найти способ втихомолку вызволить его, для чего даже пришлось кое-где пойти на определенные хитрости. А сэр Уолтер Кэри сейчас премьер-министр своей страны, чего, может, никогда бы не случилось, если бы о том ужасном скандале в его ведомстве стало известно. Это происшествие могло погубить нас всех в Ирландии, а уж для него это точно был бы конец. Но он – старый друг моего отца и всегда относился ко мне почти как к родному сыну. Я слишком тесно связан со всем этим делом, понимаете? Я родился не тем человеком, который мог бы все исправить. Вам, похоже, неприятно это слышать. Вы даже поражены, но меня это нисколько не обижает. Давайте, если хотите, поговорим о чем-нибудь другом. Как вам это бургундское? Я его сам нашел, как и этот ресторан.

И он принялся рассуждать о винах мира, да так учено и цветисто, что иные моралисты сочли бы, что и об этом он знает слишком много.

Месть статуи

Последнее (и довольно бурное) объяснение между Хорном Фишером и Гарольдом Марчем произошло в гостинице на берегу моря, на солнечной веранде, нависшей над мозаикой цветочных клумб и лентой синего моря.

Гарольд Марч подошел к маленькому столику и плюхнулся на стул, в его несколько затуманенных и даже полусонных голубых глазах все еще теплилось подавленное возбуждение. В газете, которую он бросил на стол, можно было найти причину если не всех, то, по крайней мере, многих из охвативших его чувств. Обстановка во всех ведомствах накалилась до предела. Правительство, которое продержалось у власти так долго, что люди уже успели привыкнуть к нему как к наследственной деспотии, стало все чаще слышать в свой адрес обвинения в грубых просчетах и даже финансовых махинациях. Кое-кто заявлял, что эксперимент с превращением восточных областей Англии в сельскохозяйственный регион (как в свое время и предрекал Хорн Фишер) закончился лишь опасными разногласиями с более индустриально развитыми соседями. Особенно громкие протесты вызвали преследования ни в чем не повинных иностранцев, в основном азиатов, которые трудились на научных объектах, недавно появившихся на побережье. Новая сила, поднявшая голову в Сибири, заручившись поддержкой Японии и других могущественных союзников, уже собиралась взяться за решение этого вопроса в интересах своих находящихся за границей подданных, из-за чего в разговорах по всей стране стали все чаще появляться такие слова, как «посол» и «ультиматум». Однако нечто более важное, имеющее для Марча куда больший личный интерес, наполнило его встречу с другом смешанным чувством смущения и негодования.

Возможно, масла в огонь подлило и то, что в ту минуту обычно вялый и бездеятельный Фишер вел себя непривычно оживленно. Обычно Марч представлял его себе бледным лысоватым джентльменом, полысевшим да и постаревшим преждевременно. Помнился он ему, в первую очередь, как человек, который языком бездельника высказывал суждения пессимиста. Даже сейчас Марч не был уверен, являлась ли перемена в его друге всего лишь попыткой изобразить безоблачное счастье, или виной тому стал эффект, присущий любому морскому курорту (когда цвета кажутся чище, а очертания четче), который как-то по-особенному выделился на фоне морской голубизны. Но в петлицу Фишера был вставлен цветок, и его друг мог поклясться, что тростью своей он помахивал с развязным видом задиры. В то время как над всей Англией сгущались самые мрачные тучи, этот пессимист, похоже, был единственным человеком, пребывающим в безоблачном настроении.

– Послушайте, – резко произнес Гарольд Марч, – вы всегда были бесконечно дороги мне как друг, и ничьей дружбой я так не гордился, как дружбой с вами, но мне просто необходимо облегчить душу. Чем больше я узнаю, тем труднее мне понять, как все это можете терпеть вы. Но, поверьте, я больше этого терпеть не намерен.

Хорн Фишер посмотрел на него серьезно и внимательно, но так, будто пытался рассмотреть что-то далекое.

– Вы знаете, что всегда нравились мне, – спокойно сказал он. – Но помимо этого я испытываю к вам уважение, что не всегда одно и то же. Вы, вероятно, догадываетесь, что мне нравится очень много людей, которых я не уважаю. Может быть, это моя трагедия, может быть, вина. Но вы на них совсем не похожи, и я вам обещаю: я никогда не стану сохранять с вами отношения, потому что вы мне нравитесь, если для этого потребуется пожертвовать моим к вам уважением.

– Мне известно ваше благородство, – немного помолчав, сказал Марч, – и все же, вы миритесь со всем неправедным и даже потворствуете ему. – Потом, еще помолчав, добавил: – Помните, как мы первый раз встретились, когда вы рыбачили на ручье? Перед той историей с мишенью? А помните, как вы сказали тогда, что большого зла не будет, если взорвать к чертовой матери весь этот клубок, именуемый обществом?

– Да, и что? – спросил Фишер.

– Ничего, просто я собираюсь это сделать, – сказал Гарольд Марч. – И я подумал, что стоит предупредить вас об этом. Я долго не верил, что все действительно так плохо, как вы говорили. Но я никогда не думал, что смог бы выдержать все это, если бы знал столько, сколько знаете вы, если вы, конечно, в самом деле столько знаете. Короче говоря, у меня тоже есть совесть, а теперь наконец у меня появился еще и шанс что-то сделать. Меня назначили руководителем крупной независимой газеты и дали карт-бланш. Мы собираемся ударить из всех пушек по коррупции.

– Это, надо полагать… Аттвуд, – подумав, сказал Фишер. – Лесопромышленник. Он хорошо знает Китай.

– Он хорошо знает Англию, – упрямым голосом произнес Марч. – А теперь и я кое-что знаю, и мы не станем больше ничего замалчивать. Наш народ имеет право знать, как этой страной правят… Вернее будет сказать, как ее губят. Наш лорд-канцлер живет подачками ростовщиков и вынужден плясать под их дудку, иначе ему пришлось бы признать себя банкротом, причем это банкротство самого нехорошего толка – карточные долги, актрисы и так далее. Премьер-министр сейчас отмывается от дела с бензиновыми контрактами и еще не скоро отмоется. Министр иностранных дел – законченный алкоголик и наркоман. Когда ты открыто говоришь это о человеке, который может послать тысячи англичан на бессмысленную смерть, тебя обвиняют в том, что ты переходишь на личности. Если же какой-нибудь несчастный машинист напивается и губит тридцать-сорок душ, а ты об этом расскажешь, тут никто ничего личного не увидит! Машинист – не личность.

– Я с вами полностью согласен, – сдержанно произнес Фишер. – Вы совершенно правы.

– Но если вы с нами согласны, почему же, черт возьми, вы не с нами?! – горячо вскричал его друг. – Если думаете, что это правильно, почему сами не поступаете правильно? Как страшно думать, что человек с вашими возможностями просто-напросто не дает свершиться переменам!

– Мы об этом не раз говорили, – тем же спокойным голосом произнес Фишер. – Премьер-министр дружит с моим отцом. Министр иностранных дел женат на моей сестре. Канцлер казначейства – мой двоюродный брат. Я упоминаю о своих родственных связях лишь по одной причине. Дело в том, что сейчас у меня необычно хорошее настроение. И дело не в море и не в солнце. Меня охватило совершенно незнакомое мне радостное чувство, ощущение счастья, которого я не испытывал никогда раньше.

– Дьявол, вы можете выражаться яснее?

– Я стал гордиться своей семьей, – сказал Хорн Фишер.

Гарольд Марч уставился на него округлившимися голубыми глазами и был, похоже, до того озадачен, что даже не нашелся, что сказать. Фишер, как обычно, лениво откинулся на спинку стула и с улыбкой продолжил:

– Дорогой друг, позвольте и мне в свою очередь задать вам вопрос. Вы намекаете на то, что все рассказываемое вами о моих несчастных родственниках мне известно. Это так. Но неужели вы предполагаете, что Аттвуд ничего этого не знал? Неужели считаете, что он не догадывался о том, что вы – именно тот человек, который начнет говорить об этих вещах, когда у него появится такая возможность? Почему Аттвуд, так сказать, снял с вас намордник именно сейчас, после стольких лет? Я знаю ответ на этот вопрос. Я много чего знаю, даже слишком много. Вот поэтому я наконец стал гордиться своей семьей, о чем уже имел честь заявить.

– Но почему? – как будто из последних сил повторил Марч.