Помоги проекту - поделись книгой:
2. Большой атас
В январе 1821 года лидеры заговорщиков собрались в Москве на очередной съезд. Сборище проходило на квартире братьев Фонвизиных – на старом месте, пригретом еще со времен «Московского заговора». Присутствовали почти все отцы-основатели. Вот только Пестеля не было. По непонятным причинам от его управы приехали другие люди, которые отнюдь не разделяли бешеного радикализма Павла Ивановича.
На этот раз все началось в мажорном ключе. Бунт Семеновского полка, казалось, свидетельствовал о том, что товарищи идут правильным путем. Пламя разгорается, народ поднимается. Надо только поднажать – и процесс пойдет. Теперь необходимо сосредоточиться на работе в армии – среди солдат. На это, как всегда, особенно напирал неугомонный Якушкин. В общем, настроение было приподнятое.
Но настроение внезапно обломил полковник Федор Граббе. Он выступил с чрезвычайным сообщением, суть которого сводилась к утверждению: «все пропало, гипс снимают, клиент уезжает». Правительство знает об Обществе.
Тут же съезд прервали и побежали по московским дворам собирать всех имеющихся местных членов Союза благоденствия. Когда собрали, то вопрос встал один: роспуск Общества.
Впоследствии советские историки объясняли это как хитрый финт ушами. Мол, старую организацию распустили, чтобы запутать власти и заодно избавиться от ненадежных членов. А потом создали две новые структуры…
Справедливости ради стоит отметить, что эту идею первыми озвучили в своих воспоминаниях декабристы. Оно и понятно: мемуары писались через много лет, а кому не хочется выглядеть героем? Но только вот на следствии декабристы, сдавая друг друга и рассказывая о том, что было и чего не было, как-то не упоминали об этом хитром маневре. Ликвидировали Союз благоденствия – и все тут.
Так оно и было. Члены Союза малость струхнули – и тут же распустили свою организацию. Причина такой поспешности лежит в массе новых членов, которых завербовали декабристы. А они, эти новые члены, были, прямо скажем, своеобразными людьми. Кроме идеалистов и тусовщиков в Союз благоденствия рядами и колоннами пошли карьеристы: организацию возглавляли не последние люди в тогдашнем обществе. К тому же они изо всех сил надували щеки, давая понять, что за ними стоят еще более высокие господа. Одна из целей Союза благоденствия была пролезать всюду, куда только можно. Понятно, что по мере возможности декабристы пропихивали своих подельщиков наверх. Это была хорошая перспектива. В те времена связи – семейные, дружеские, клановые – значили для карьеры чрезвычайно много. Поэтому для тех, кто их «по жизни» не имел, очень заманчивой была возможность приобрести нужный плацдарм (в виде Союза благоденствия) для штурма служебных высот. Впоследствии об этом с горечью повествовал Сергей Трубецкой. Вспомним в очередной раз великую комедию «Горе от ума» и представим, что Молчалин служил не у консерватора Фамусова, а, к примеру, у декабриста генерала Орлова. Так он был бы левее всех левых, революционнее всех революционеров. И первым бы побежал записываться во все тайные общества.
Когда эти люди почуяли, чем дело пахнет, они поспешно высказались за ликвидацию Союза благоденствия. Мол, нельзя так нельзя. И разбежались.
Но дело, конечно же, этим не кончилось: все слишком далеко зашло. И вот тут-то настал звездный час Павла Пестеля. От его управы на съезд ездили некие Иван Бурцов и Николай Комаров, люди весьма тихие. Они согласились с мнением съезда: нельзя так нельзя. И это мнение привезли в Тульчин.
Но Павел Иванович был не из тех, кто так просто сдается. Такие люди если уж берутся за дело – доводят его до конца. Поэтому еще до собрания, на котором членам управы предстояло узнать о новости, Пестель имел серьезный разговор с подельщиком – Алексеем Юшневским. Это был весьма интересный персонаж. По сравнению с другими декабристами он был почти «стариком» – в 1821 году ему исполнилось тридцать пять лет. По должности он был главным интендантом Второй армии и имел генеральский чин. Его убеждения – дело темное, как достаточно темен и его послужной список. Несколько раз над ним нависала угроза служебного расследования. В чем может быть заподозрен военный снабженец? Понятно, в чем. Один раз господина Юшневского даже уволили со службы. Но потом снова взяли. В общем, своеобразный человек. И вот еще что интересно: Юшневский, как и Пестель, тоже мотался со «специальными поручениями» в Бесарабию. Все это сильно отдает шпионскими играми. Ну, а где начинается разведка, там трудно понять – где свои, где чужие. Есть сведения, правда, недоказанные, что господа Пестель и Юшневский слегка работали и на турок. А что? Логика у революционеров во все времена едина. Главное – это революция. А кто под это деньги дает – какая разница?
Что же касается методов, которыми Юшневский намеревался бороться за свободу народа, то здесь тоже все предельно ясно. Выслушав Пестеля, он сказал: все, что происходит, – к лучшему. Слабаки отсеются, сильные духом – останутся…
Павел Иванович увидел, что судьба дает ему уникальный шанс. До этого, – хотя он и продавил в среде декабристов свою ультрареволюционную тему, – Пестель понимал: все это не слишком надежно. В организации есть люди, более авторитетные, чем он, которые придерживаются иных убеждений. Зато теперь старой структуры больше не было!
Пестелю, можно сказать, повезло. Ему не пришлось, как Ленину, идти на раскол[6]. Ситуация сама сложилась в его пользу. Он становился безусловным лидером! За что, собственно, Пестель и боролся последний год.
Собрание Тульчинской управы было бурным. Пестель толкнул замечательную речь. Суть ее сводилась к следующему: московская организация превысила свои полномочия. Она имела право реорганизовывать Союз, но распускать его права не имела. Это все, конечно, словесная эквилибристика. Как впоследствии скажет анархист Кропоткин, «права не дают – их берут». Вот Пестель и взял то, что лежало под ногами. Его бурно поддержал Юшневский. В отличие от Пестеля он говорил очень эмоционально. В том смысле, что если даже все уйдут, он один будет представлять собой Союз.
По сути, была создана новая структура, в которой Пестель наделил себя диктаторскими полномочиями. Умеренные могли отдыхать. Что они и сделали. Упомянутые Бурцов и Комаров больше никак в движении не засветились: уж слишком «веселыми» показались им новые игры.
На волне энтузиазма приняли такую людоедскую программу, что страшно становится. Спихнуть царя и учредить республику – это бы еще ладно. Но на всякий случай решили ПОЛНОСТЬЮ истребить всю царскую фамилию.
Широко шагали ребята. Напомню, что даже большевики в своих планах до такого не доходили. Да, в результате они уничтожили императорскую семью. И в этом, конечно, нет ничего хорошего. Но они этого не планировали заранее. Так уж сложилось. Гнусно вышло, кто спорит. Но все-таки… В судебной практике четко различается умышленное убийство и убийство, совершенное в состоянии аффекта. Повторюсь: я не собираюсь оправдывать большевиков, я просто хочу обратить внимание на то, что Пестель и его подельщики мыслили круче. России очень повезло, что у них ничего не вышло.
3. Планов громадьё
Пестель просчитал еще одну вещь. Субкультура – штука очень затягивающая. Освободиться от нее не так-то просто: сколько организаций ни распускай, рано или поздно кто-то решит, что есть смысл продолжить дело… Павел Иванович не сомневался, что многие из тех, кто в Питере и Москве сгоряча проголосовал за роспуск Союза благоденствия, через некоторое время захотят начать все заново. Сам Пестель, кстати, никогда не считал, что в 1821 году создал новую организацию. Он-то как раз был убежден, что продолжает старое дело. Но принято считать, что на юге Российской империи возникло так называемое Южное общество декабристов. Все присутствующие, кроме возмущенно удалившихся «меньшевиков», провозгласили себя «боярами». В соответствии с игровой традицией в иерархию ввели еще «мужей» и «братьев». В общем, от привычки к раздаче виртуальных званий и чинов декабристы не отказались до самого конца.
В руководители пролезли Пестель и Юшневский. Третьим оказался Никита Муравьев. Вообще-то он сидел в Питере. Но этим заговорщики как бы перебрасывали мост в будущее.
Так оно и оказалось. Муравьев начал раскручивать дела в столице. Там появилась вторая организация – Северное общество.
Но южное крыло заговорщиков куда больше походило на реальную подпольную структуру. Дело тут не только в особенностях личных качеств «южан» и «северян». Тому более способствовали условия: на севере войска располагались в столице, где было больше как простых человеческих удовольствий, так и перспектив. Южное общество имело две управы (отделения), расположенных в таких «центрах цивилизации», как города Тульчин и Васильков. Как вы догадываетесь, эти славные населенные пункты не были похожи на Рио-де-Жанейро. Скука гораздо чаще делает людей революционерами, чем это принято думать. Чем там заниматься-то? Пьянками, картами и… революцией. Прибавьте к этому еще обычную обиду провинциальных военных на «зажравшуюся столицу». Тем более что многие офицеры оказались на юге недавно, будучи переведенными из гвардии.
Потому неудивительно, что Южное общество оказалось гораздо более серьезной структурой. Просто ввиду его удаленности от культурных столиц о нем меньше писали и меньше помнят. А ведь восстание Черниговского полка – это было куда круче, чем мятеж на Сенатской площади. Кстати, из пятерых повешенных трое – «южане».
Но личности, конечно, тоже были немаловажны. Как ни крути, самым упертым и серьезным деятелем среди декабристов был Павел Пестель. Уже упоминавшийся Юшневский, в отличие от вялых северян, также проявлял повышенную активность.
Стоит назвать еще двоих видных деятелей Южного общества, которые также кончили очень плохо. Во-первых, Сергей Муравьев-Апостол, пожалуй, самый «тихий» из тех, кто повис на кронверке Петропавловской крепости. Он был искренне верующий человек, по взглядам – идеалист, искренне мечтающий осчастливить человечество. При этом, в отличие от того же Пестеля, он был добрым человеком. Впрочем, это ничего не меняет. Опыт показывает, что именно такие вот идеалисты, когда приходит пора, становятся пострашнее самых крутых отморозков-прагматиков.
Вторым примечательным деятелем был Михаил Бестужев-Рюмин. Образование он получил иностранное и по-французски говорил и писал куда лучше, чем на родном языке. Впрочем, тогда в среде высшего дворянства это было обычным делом…
Интереснее его умственные качества. Точнее, их полное отсутствие. Бестужев-Рюмин был дураком, так сказать, классическим. Из тех, от кого в России наряду с дорогами все беды. Он был постоянным предметом насмешек других декабристов, эдаким мальчиком для битья. Матвей Муравьев-Апостол даже упрекнул как-то брата Сергея:
– Я не узнаю тебя, брат. Позволяя такие насмешки над Бестужевым, ты унижаешь себя, и чем он виноват, что родился дураком?
Тем не менее Бестужев-Рюмин был одним из руководителей самой активной, Васильковской управы. Он в полной мере пострадал за свою глупость, потому что так до конца и не осознал, во что вляпался. Возможно, он угодил в заговорщики от обиды: службу свою Бестужев-Рюмин начинал в гвардейском Семеновском полку, и после бунта его, как и многих офицеров, перевели от греха подальше в провинцию. Ну не обидно ли?
Честно говоря, подробно описывать все это мельтешение так же «весело», как историю КПСС. Читать, я думаю, еще скучнее. Так что перейдем к более интересным делам: к тому, что декабристы собирались делать.
Первой и главной задачей Южного общества было максимальное увеличение своих рядов. Но не просто так, ради того, «чтобы было побольше». Пестель мыслил конкретно: задачу он видел в привлечении офицеров, имеющих под началом войска. Потому что ни Пестель, служивший тогда адъютантом, ни интендант Юшневский реальной силы за своей спиной не имели. А вот Сергей Муравьев-Апостол был командиром батальона Черниговского полка.
Свой пост он использовал на полную катушку: стал привлекать офицеров и пытаться перетянуть на свою сторону солдат. Для армейского командира это не слишком трудно, у него много возможностей: послабления по службе, награды и все такое прочее. Как отмечалось потом на следствии, дисциплина в его части была та еще, зато все нарушения господин подполковник прикрывал.
Но это – тактика. А что же со стратегией? Первоначально план был все тот же, старый: начать с Питера, дождаться междуцарствия, а потом столичные ломанут – и заставят наследника престола отречься. Впрочем, довольно быстро Пестель и Юшневский решили: ждать междуцарствия слишком долго, стоит попробовать и так. А армия должна будет только поддержать переворот.
«Братьям» и сочувствующим дальнейшая судьба царского дома виделась следующим образом: всех членов царской фамилии посадят на корабли и отправят в «дальние края». Но лидеры знали, что далеко они не уплывут: по дороге с ними что-нибудь случится. Дело в том, что личной ответственности за цареубийство никто из декабристов брать на себя не хотел: они понимали, что для России это будет крутенько. Прежде был Лунин – да он уже в этих играх не участвовал. Так что создавать отряд «камикадзе», о котором ранее мечтал Пестель, было не из кого. Другое дело, если корабль утонет… Никто ни в чем не виноват.
Впоследствии Пестель решил не ждать милостей от петербуржцев. На пару с Юшневским он разработал гораздо более конкретный план, имеющий, кстати, больше шансов на успех. Дело в том, что в 1826 году планировалась поездка императора на юг с заездом в южную армию. Вот тогда-то и предполагалось арестовать царя и заставить его отречься. Потом одна часть повстанцев должна была захватить Киев, другая – двинуть на Москву и попытаться заставить Сенат принять нужные решения. Примечательно, что при таком раскладе государь был бы по определению обречен: от Украины до Москвы войскам как минимум две недели пути. Так долго держать ситуацию в подвешенном состоянии было бы просто опасно. Такова логика переворота: чем больше хаоса, тем легче дело выгорает.
А зачем декабристам Киев, который тогда был просто губернским городом? Южное общество отличалось еще одним: резкой сменой отношения к национальному вопросу. Как вы помните, ранние декабристы были по своим взглядам националисты, если не сказать шовинисты. Ведь первый раз о цареубийстве заговорили, когда возник «польский вопрос». А теперь позиция Южного общества меняется на противоположную. Они завязывают тесные контакты с польскими националистами.
Тут стоит обратить внимание на одну вещь. В советские времена у значительной части советской творческой интеллигенции была совершенно непонятно откуда взявшаяся трогательная любовь к полякам. При полном отсутствии ответных чувств. Поэтому про «польских патриотов», таких как Тадеуш Костюшко, написано много – и все в превосходной степени. При этом как-то старались не замечать, что – с точки зрения польских националистов – к их стране должны были отойти вся нынешняя Белоруссия и половина Украины. Спросите украинцев или белорусов – как они к такому относятся? Много интересного услышите…
Для тогдашней России подобный расклад был просто немыслим. Но революционерам типа Пестеля с кем бы ни сотрудничать – все сойдет. Мало того, большинство польских заговорщиков отнюдь не горели желанием освобождать крестьян. Они-то мечтали о «доброй старой Польше», когда дворяне делали, что хотели, и ни перед кем не отчитывались.
Переговоры проходили забавно: каждая из сторон изо всех сил надувала щеки. Декабристы отчаянно преувеличивали свои возможности. По их словам, у них было уже все схвачено. Поляки рассказывали, что англичане щедро снабжают их деньгами и оружием. Так было – но позже. Да и то англичане больше обещали, чем реально что-то давали.
Но, как бы то ни было, декабристы и поляки морочили друг другу головы. Хотя, по сути, они стоили друг друга. Когда в 1831 году в Варшаве началось восстание, оно проходило так же бездарно, как и мятеж на Сенатской площади. Интересно, что первым в сношения с поляками вошел Бестужев-Рюмин, об умственных способностях которого уже упоминалось.
Восстание в Польше должно было начаться одновременно с выступлением Южного общества; Пестель выдвинул требование: «с цесаревичем (имеется в виду Константин Александрович. –
К 1823 году Пестель начинает испытывать нечто вроде депрессии: несмотря на суету, работа идет ни шатко ни валко. Из громадья планов удавалось что-то сделать процентов на десять – в лучшем случае. Пестель стал подумывать о различных альтернативных вариантах дальнейшего устройства жизни. Были у него мысли и о самоубийстве, и об уходе в монахи. Но более его привлекал такой вариант: пойти «куда следует» – и сдать всех. И отнюдь не от раскаяния. Совсем наоборот. По его мысли, это вызвало бы мощный общественный резонанс. Так сказать, будут новые победы, будут новые бойцы. Именно с тех пор Пестель стал говорить, что если попадется, то сдаст всех: чем больше арестуют и повесят – тем лучше. И он на самом деле сдал всех, не забывая, правда, себя, любимого, «отмазывать» изо всех сил.
Но эти настроения все-таки были мимолетными. Пестель стал наведываться в Петербург, и то, что он там увидел, весьма его порадовало. Пришли новые люди – совсем иного закала, готовые если не на все, то на очень многое…
Глава 4
Опасные люди
Но дружбы нет и той меж нами.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами – себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно…
1. Министр с Парнаса
Когда в 1823 году после долгого перерыва Пестель приехал в Санкт-Петербург, дела в Северном обществе обстояли не ахти как хорошо. А если точнее – никак не обстояли. Директорами считались Никита Муравьев, Сергей Трубецкой и князь Евгений Оболенский. Первый писал и переписывал свою «Конституцию» и, кажется, больше этой работы ему ничего и не было нужно. К этому времени Муравьев уже сообразил, что юношеское увлечение радикальными идеями – это не повод портить себе жизнь и очертя голову лезть неизвестно во что. Сергей Трубецкой был вообще типом загадочным: он постоянно мутил воду, но в случае опасности всегда благоразумно оказывался в отъезде. Оболенский (хотя и более деятельный товарищ) переломить ситуацию тоже был не в состоянии. В общем, на севере идея догорала и начинала чадить. И тут на тусклом северном горизонте нарисовался Кондратий Рылеев – человек, сыгравший в истории декабристов, пожалуй, самую неприглядную роль.
Знакомьтесь: Рылеев Кондратий Федорович, 1795 года рождения. В отличие от большинства лидеров движения он был из дворян, балансирующих на грани между «средними» и «мелкими» помещиками. Чтобы было понятно, вспомним Гоголя. Средний помещик – это, к примеру, Манилов. Мелкий – Коробочка.
Напомним, что Никита Муравьев жаловался на «бедность», потому что его отец имел всего-то 400 душ. Рылееву после смерти матери досталось в наследство 48 крепостных. В гвардию его никогда не заносило. Да и в армии Рылеев послужил как-то сбоку. Он участвовал в заграничных походах русской армии, но ничем там не отличился. Знатностью рода похвастаться не мог. В общем, к высшему свету он не принадлежал ни по каким параметрам.
В армии Рылеев служил немного: в 1819 году в чине подпоручика он был уволен «по семейным обстоятельствам». Обстоятельство было серьезным и обычным в такой среде: Кондратий Федорович нашел богатую невесту. Далее тянуть служебную лямку было уже ни к чему.
Но живость характера гнала Рылеева в Петербург; там он стал работать заседателем от дворянства Петербургского уголовного суда. Впоследствии почитатели декабристов объяснят его вступление на эту должность тем, что на ней лучше можно было послужить Отечеству. На самом деле тогдашний заседатель – это не присяжный. От него, по большому счету, ничего не зависело. А деньги за этот труд платили очень даже немалые. Подобную работу тогда называли синекурой, а теперь – халявой.
Впоследствии Рылеев и вовсе ушел, говоря современным языком, в частный бизнес – он стал управляющим делами Российско-Американской компании. Позже я вернусь к тому, какое влияние оказала эта структура на последующие события. А пока скажу, что Российско-Американская компания была не какой-нибудь Богом забытой канцелярией, а очень серьезной организацией, имевшей связи на самом верху. Как в нее на руководящий, ответственный и очень выгодный пост попал человек, никогда ничем подобным не занимавшийся и не имевший в петербургском свете «большой волосатой руки»?
Запомните начало его коммерческой деятельности – 1824 год. И не будем забегать вперед.
Рылеев был поэтом. Не только в том смысле, что он писал стихи. То есть он их, конечно, писал. Но тогда этим занимались чуть ли не все представители дворянской молодежи. В знаменитом Царскосельском лицее сочинение рифмованных строчек входило в ОБЯЗАТЕЛЬНУЮ учебную программу. Знаменитая картина, где Пушкин читает стихи Державину, изображает обыкновенный экзамен.
Так что удивить кого-то собственно писанием стихов было в ту пору невозможно. Но с Рылеевым дело обстояло сложнее: он хотел быть Поэтом. Именно так, с большой буквы. Позиционировать себя как служителя муз. Стать властителем дум. Каким как раз в это время становился Пушкин и уже был Грибоедов. Так вот, Рылееву очень хотелось того же самого.
Но была одна проблема. Стихи его… Конечно, это дело вкуса, но, честно говоря, на фоне Вяземского, Жуковского, Дениса Давыдова он просто теряется. О Пушкине и речи не идет[7].
Но если трудно взять качеством, то стоит попробовать активностью в тогдашней поэтической среде и «крутизной». Крамольные произведения – или те, в которых между строк можно прочесть «крамолу», – будут всегда пользоваться популярностью. Вот, для примера, стихотворение Рылеева «К временщику», которое упоминается чуть ли не во всех учебниках. Приведу четыре первых строчки:
И так далее в том же духе. Это можно читать? А ведь написано в те же времена, когда писали Пушкин и Грибоедов! Что только и оправдывает эти вирши, так это антиправительственный пафос…
Пушкин как-то бросил фразу: «По журналам вижу необыкновенное брожение мыслей; это предвещает перемену министерства… Если «Палей» пойдет, как начал, то Рылеев станет министром».
Много лет подряд люди, открывшие в воспевании декабристов свой «маленький Клондайк», приводили эту фразу как пример признания Пушкиным большого таланта Рылеева. Да только это не комплимент, а скорее повод для драки (простите, для дуэли). Пушкин был великий мастер на тонкие насмешки. Он отлично разбирался в людях и не мог не видеть это самозабвенное стремление Рылеева к «министерству», жажду любым путем добиться признания.
В поэме «Медный всадник» у Пушкина есть строки:
Так вот, граф Хвостов – это классический образец претенциозного графомана. За графомана его в те времена и держали. Так что здесь с пушкинскими строками все понятно: откровенная насмешка. Но дело в другом. За два дня до мятежа на Сенатской площади Хвостов обедал у Рылеева. Там были и другие декабристы. Подвыпив, заговорщики откровенно заговорили о своих ближайших планах. Хвостов, хотя никогда в политику не играл, поддакивал… Ему все это сошло с рук: по какой-то причине его на следствии не выдали. Забыли, наверное. А если бы нет? За «недонесение» граф мог понести какое-нибудь небольшое наказание. И тогда присяжные специалисты по декабристам, вытащив пушкинскую цитату, сделали бы из него еще одного «талантливого русского поэта-революционера». И защитили бы на нем еще с десяток диссертаций.
Но вернемся к Рылееву. Кроме своих поэтических и издательских забав (вместе с Бестужевым он издавал журнал «Полярная звезда») Рылеев пытался прославиться в литературной среде своим русофильством. Точнее, тем, что называется «квасным патриотизмом». А лучше сказать – капустным. Так, одно время в его богатой квартире, расположенной в здании Российско-Американской компании, представители тогдашней литературной молодежи собирались на завтраки, которые состояли из большого количества хлебного вина (водки), черного хлеба и кислой капусты. Михаил Бестужев, тоже впоследствии видный декабрист, рассказывает (без всякой иронии), как молодые «письменники» бродили по комнатам, курили сигары и закусывали водку капустой.
Во дворе своего дома, находящегося в самом аристократическом районе Петербурга, на Мойке, Рылеев, дабы продемонстрировать свою любовь к «простой мужицкой жизни», завел… корову! Меня больше всего интересует, кто за ней ухаживал. Вряд ли сам хозяин. И каково было бедному животному в такой обстановке.
Но кого люто не любили в кружке Рылеева – так это немцев. За что – непонятно. В тот момент (да и задолго до того, с Семилетней войны) Россия ни с одним германским государством не враждовала. Тем не менее немцев не любили. Впоследствии Рылеев в своих агитационных песнях в качестве одного из решающих аргументов использовал такой: «Наш царь – немец русский».
Я уже упоминал о пренебрежении, с которым относились декабристы и их окружение ко всем, «кто не они». В компании Рылеева это вошло в культ. Презирать «чужих» здесь было делом чести, их просто за людей не считали: они там по балам вертятся, а мы занимаемся науками и искусствами. Кстати, ни в чем особо выдающемся члены тусовки замечены не были. Если кто из них и попал в историю – так только как участник мятежа.
Однако Рылеев отнюдь не являлся эдаким безбашенным человеком богемы: он был весьма и весьма расчетлив. В своей компании он играл роль первого парня на деревне как по способностям, так и по радикализму. При этом, к примеру, он дружил с Фаддеем Булгариным и Николаем Гречем, чьи взгляды, мягко говоря, были несколько иными. А если точнее – полностью противоположными. Но эти люди были влиятельными в литературной среде…
А тем временем на Парнасе и в самом деле происходили большие перемены. Стремительно восходила звезда Пушкина: тогдашнее культурное общество стало понимать: есть Пушкин, а есть все остальные. Он вырывался из узкой компании на широкий простор.
Рылеев, будучи человеком умным, прекрасно понимал: пушкинская слава ему не светит. Значит, нужно реализовывать свою жажду быть первым в других областях.
В 1823 году Рылеев вступает в Северное общество декабристов и сразу же обращает на себя внимание своим радикализмом. Суть его позиции была туманна, но решительна: надо действовать, а потом разберемся. И тут случается значимая вещь: в этом же году в Петербург приезжает Пестель и знакомится с молодым и очень настырным членом общества. Вообще отношение этих двух людей друг к другу – тема непростая. Об их первой встрече рассказал на следствии Рылеев. Поскольку разговор происходил за закрытыми дверьми, других свидетельств нет. Верить рассказу имеет смысл, но с оглядкой. Суть приватного разговора якобы сводилась к тому, что Пестель аккуратно прощупывал Рылеева: спрашивал о его политических взглядах, о его отношении к жизни вообще. Взгляды у поэта были весьма путаные. С одной стороны, он был за конституционную монархию, с другой – сторонником конституции Северо-Американских Соединенных Штатов, на тот момент – одной из самых революционных. Пестель проявил не свойственную ему дипломатичность. Обычно он жестко навязывал собеседникам свои представления о мире, а теперь всячески избегал острых углов. И даже поддакивал, что было уж совсем не в его характере. Возможно, он просто увидел, что нашел нужного человека. Как бы то ни было, разговор состоялся долгий. И, как считают другие декабристы (например, Евгений Оболенский), именно эта беседа раз и навсегда определила дальнейшую жизнь Рылеева. Не в смысле политических взглядов. Каких-либо четких воззрений у Кондратия Федоровича до конца жизни так и не появилось. Зато что касается методов… Тут он вполне проникся идеями Пестеля, которые и сам автор «Русской Правды», возможно, не до конца осознавал. Помните его идею о создании особого отряда, которому нужно уничтожить царскую семью? Это Рылеев понял прекрасно. И что переворот удобнее всего осуществлять ЧУЖИМИ РУКАМИ. Искать дураков или авантюристов и поручать им все грязные дела. А потом с чистыми глазами от них отрекаться, оставаясь в белом фраке.
Самое смешное, что впоследствии Рылеев относился к Пестелю, мягко говоря, неважно: «Пестель – человек опасный для России и для видов общества… Члены Думы стали подозревать Пестеля в честолюбивых замыслах», – это он повторял и во время подготовки мятежа, и на следствии. Ничего необычного в этом нет: Кондратий Федорович и сам метил если не в Наполеоны, то во что-то подобное. А люди обычно плохо относятся к тем, в ком видят самих себя. Не так уж много в мире циников, которые могут откровенно признаться самому себе: «да, я сволочь, и что?». А при тогдашнем дворянском воспитании их и вообще почти не находилось – все полагали себя благородными и порядочными людьми. Так что, глядя на другого человека и видя в нем свое отражение, люди, как правило, начинали обвинять его в том, в чем сами были не без греха.
2. Требуются отморозки!
Рылеев пошел гораздо дальше Пестеля. Тот, видимо, слишком любил свою логику и собственные речи. Или просто был более честным человеком: он говорил о своих намерениях прямо. А вот Рылеев понял, что говорить о грязных методах открытым текстом не стоит. Гораздо проще найти подходящих людей и подтолкнуть их в нужном направлении, использовать их втемную.
Осознав эти азы политического экстремизма, Рылеев начал претворять свои идеи в жизнь. Благо он вращался в другой среде, нежели Пестель. Там было куда больше неудачников, людей с комплексами, карьеристов и просто сумасшедших. Вот на них-то Рылеев и обратил свое внимание. Возможно, тут сыграли роль и его поэтические амбиции. Пестель был офицером и действовал прямо. Рылеев куда лучше просек законы субкультуры. Главное – «накачать» человека нужными идеями и представлениями о мире. И он сам сделает все, что нужно.
После беседы с Пестелем Рылеев развернул активную деятельность. Из «стариков» ближе всего к нему оказался Евгений Оболенский, который в Северном обществе остался самым непримиримым и во время мятежа самым активным. Если остальные представители старшего поколения слушали Рылеева с некоторой оторопью, то Оболенский был со всем согласен. Царя убить? А почему нет? Заодно можно и всю семью за море отправить. Тоже неплохо. Кстати, во время выступления именно Оболенский нанес штыком первую рану генералу Милорадовичу. Этот человек подтверждает одну из версий относительно глубинных мотивов поведения если не всех, то многих декабристов. Князь имел весьма крупное состояние – более 1300 душ – и одновременно 330 000 рублей долга, которые лежали на его имениях. Так вот, версия заключается в том, что запутавшиеся в долгах господа дворяне почему-то считали своим кредитором не государство, а императорскую фамилию. То есть не станет ее – не станет и проблем! А насчет всяких там идей об освобождении крестьян – да мало ли что и кто говорит!
Активность и настырность выдвинула Рылеева в первые ряды. Впрочем, и выбор-то был невелик. Так или иначе, в 1824 году он становится одним из директоров Северного общества. И почти одновременно получает пост в Российско-Американской компании. Забавное совпадение.
Высокое назначение (имеется в виду, в среде заговорщиков) Рылеев старается оправдать. Прежде всего он активно вербует новых членов. До этого долгое время таким делом никто не занимался. Члены общества варились в собственном соку. А тут в движение косяком пошла молодежь.
Появляются так называемые «рылеевцы». Первыми в этой плеяде становятся его литературные дружки: к примеру, трое братьев Бестужевых. Собственно, начал Рылеев с Александра, своего коллеги по изданию альманаха «Полярная звезда» (в истории литературы он известен под псевдонимом Марлинский). Остальные братья вступили за компанию. Впрочем, и другой брат, Михаил, баловался стихами. Поэтом был и привеченный за компанию Александр Одоевский…
Правда, не все служили музам, зато имели другие особенности, объединяющие «рылеевцев».
Во-первых, подавляющее большинство из них было в малых чинах. «Старики» носили на плечах погоны подполковников, полковников, а кое-кто и генералов. Среди завербованных Рылеевым преобладали обладатели лейтенантских должностей. А ведь они были всего на 5–7 лет младше Пестеля и других, вернувшихся с Отечественной войны… К тому же почти все «рылеевцы» были людьми небогатыми и без связей. Они прекрасно понимали: только на войне делаются стремительные военные карьеры. Или – после переворотов…
Еще одна особенность – это отсутствие какого-либо интереса к вопросу, о котором столько спорили старшие декабристы: как обустроить Россию? «Рылеевцев» это не слишком волновало. Вообще у этих людей «легкость в мыслях была необыкновенная». Похоже, за свои слова они вообще не отвечали. Впоследствии следственная комиссия потратила огромное количество сил и времени, чтобы выяснить, кто призывал к убийству царской семьи, кто одобрял такие слова, кто нет… Так до конца и не разобрались: видимо, заговорщики не всегда помнили, что говорили.
Методов вербовки у Рылеева было несколько. Первый, самый простой – «все вступили, только тебя и ждем». Второй – это уже упоминавшаяся привлекательность вовлеченности в субкультуру, когда человек начинает чувствовать свою неполноценность из-за того, что он не там. На современном языке это называется «имиджевая реклама». Иные вступили потому, что неудобно было отказываться… Кстати, не стоит думать, что люди, пошедшие в революцию «за компанию» – деятели несерьезные. Такие как раз бывают способны на все.
Вот, к примеру, поручик лейб-гвардии Гренадерского полка Николай Панов. Он был завербован в Северное общество Александром Сутгофом, дружком Рылеева. Больше никого из членов общества он не знал. И уж тем более – имел самые смутные представления о целях заговорщиков. Но ведь он пошел даже не на площадь, а Зимний дворец захватывать! Правда, не захватил. Но об этом речь впереди.
Зато Рылеев знал, что делает. На заседаниях Северного общества он настойчиво пробивает позаимствованную у Пестеля идею о «временном революционном правительстве». Как известно, в любой революции нет ничего более постоянного, нежели временное. В том числе и правительство. По сути, Пестель хотел сразу начать с того, куда в итоге скатилась Великая французская революция, – с «революционной диктатуры». Рылеев явно был не против.
Можно еще прибавить, что Рылеев взялся за написание специальных агитационных сатирических стихов, в которых он доносил до широких дворянских масс свои идеи.
Ничего хорошего из сатирического сочинительства не вышло. Дело в том, что Рылеев, как и все посредственные поэты, слишком увлекался пафосом, который, как известно, лучший заменитель мысли. Так что ничего из агиток не получилось.
Впрочем, как говаривал Ленин, «их дело не пропало». Вслед за «рылеевцами» пришли многие другие. Те, которые, собственно, и стояли на Сенатской площади. Но это будет потом. Пока что в сети «ловца человеков» Рылеева стало попадаться уже настоящее отребье. То есть, прошу прощения, истинные революционеры.
3. Хлестаков от заговорщиков
Портрет готов. Карандаши бросая,
Прошу за грубость мне не делать сцен:
Когда свинью рисуешь у сарая —
На полотне не выйдет belle Helene[8].
Любые люди, искренне мечтающие о радикальном преобразовании мира, в конце концов обязательно упираются в странную закономерность: чем дальше они идут по пути борьбы, тем больше откровенной сволочи сбегается под их знамена. И она, эта сволочь, становится все махровее и махровее. Движение декабристов здесь не исключение. Его отцы-основатели тоже не были ангелами. Но по крайней мере Родину они защищали честно и французским пулям не кланялись. Ребята из компании Рылеева не имели боевых заслуг, равно как и мозгов. И уважать их особо не за что. Но потом косяком потянулись такие кадры, по сравнению с которыми постоянные гости квартиры на Мойке выглядят просто ангелами во плоти. Начнем с одного малоизвестного персонажа, который для декабрьского восстания сделал почти столько же, сколько и Рылеев. О нем избегали писать даже самые большие любители декабристов. Объяснение – в приведенных в эпиграфе строчках Саши Черного. В конце концов, при большом желании героем можно представить даже Петра Верховенского. А вот Хлестакова – не получится. Как ни старайся.
Вообще-то все декабристы любили приврать. Частенько, убеждая своих потенциальных сторонников, они изрядно преувеличивали свои силы. Так, к примеру, Пестель, агитируя на Украине молодых офицеров, заявлял, что в Петербурге к обществу принадлежат многие высокопоставленные чиновники. Сергей Трубецкой и Рылеев много сделали для того, чтобы питерское восстание состоялось, рассказывая о стройных и многочисленных силах Южного общества, под знаменами которого стоят чуть ли не целые дивизии. Поляки вдохновенно врали Пестелю, что за их спиной всеевропейская революционная организация…
Это обычное дело для всех создателей подпольных кружков; на этом была построена вся кадровая работа большевиков и эсеров. Точно такими же методами действовали во второй половине девятнадцатого века народовольцы, а во второй половине двадцатого – разномастные российские диссиденты. Что ж, паскудно, но все-таки оправдано «интересами дела». Однако в среде заговорщиков попадаются люди, повторяющие поведение незабвенного Хлестакова: увлеченно врущие просто так, чтобы хотя бы на миг почувствовать себя значительнее.
В среде декабристов ярким представителем такого рода личностей был Дмитрий Иринархович Завалишин, лейтенант Восьмого флотского экипажа. Карьера его была интересной: после окончания Морского корпуса он попал туда же в преподаватели. Потом изрядно побороздил море – участвовал в кругосветном походе в Русскую Америку: сначала в Калифорнию, а потом на Аляску. Но, видимо, соленых ветров и «собачьих вахт» Завалишину хватило надолго. Вернувшись в Кронштадт, он предпочел остаться «сухопутным морским волком», при береге. Вот тут-то и началась его главная деятельность. Для начала он пошел легальным путем: обратился к императору за разрешением учредить некий Орден восстановления. Что это такое и для чего он был нужен? «Для восстановления законных властей и искоренения злодеев». Все понятно? Вот и Александр I ничего не понял, хоть и являлся одним из умнейших людей своего времени, перехитрившим самого Наполеона. Впрочем, император отказал прожектеру деликатно, признав идею «неудобоисполнимой». Возможно, Завалишин надеялся на то, что его позовут куда-нибудь на «теплое место». Не позвали. И он стал отираться в компании Рылеева, где чаще всех жаловался на свою судьбину: «вечные гости, вечные карты и суета светской жизни. Бывает, не имею ни минуты свободной для своих дельных и любимых ученых занятий». Вот бы и занимался, а не шлялся по гостям. Нет, не на того напали: болтать интереснее. Оцените вот такой его перл о флоте: «Места старших начальников были заняты тогда людьми ничтожными (особенно из англичан) или нечестными, что особенно резко выказывалось при сравнении с даровитостью, образованием и безусловной честностью нашего поколения». Честность если не поколения, то Завалишина мы еще увидим. А что касается ничтожных начальников… На фрегате «Крепость» он, между прочим, ходил под командой Михаила Лазарева. Того самого, который вместе с Беллинсгаузеном вошел в историю человечества, когда во время плавания на шлюпах «Восток» и «Мирный» по-настоящему открыл миру Антарктиду. «Ничтожный капитан», что и говорить! Да и о многих других тогдашних «старших начальниках» можно писать отдельную книгу. Это была великая пора российского флота. Всем, кто хотел идти в море, дело под парусами находилось. Кстати, ходивший вместе с Завалишиным на «Крепости» мичман Нахимов почему-то не осел на берегу и не подался в декабристы. Он стал тем, кем он стал. А вот Завалишин остался моряком без моря.
Поосмотревшись среди друзей Рылеева, Завалишин стал рассказывать о себе много интересного. Из его историй получалось, что он чуть ли не с пеленок стал сторонником радикальных идей. Мол, еще в Морском корпусе он пытался создать нечто вроде тайной организации. До сих пор неизвестно, вступил ли он в Северное общество. Но на месте службы, в Кронштадте, Завалишин стал вести себя так, будто не только вступил в общество, но и выбился там в большие начальники. Впрочем, о существующем тайном обществе Завалишин не распространялся. Он пошел другим путем.
Дело в том, что в 1824 году в Гвардейском экипаже возникло собственное тайное общество. Состояло оно в основном из младших офицеров, которые сами не знали, чего хотели. Ну, собраться, поговорить о том о сем, почитать книжки и тогдашний «самиздат»[9]. Не обязательно даже политический. Поругать начальство и позубоскалить над флотскими порядками: молодым всегда кажется, что они умнее всех.
Характерно, что об этом тайном обществе на следствии не упоминалось. Не потому, что не узнали о его существовании, – узнали обо всем. Просто не сочли нужным ставить членство в нем в вину морякам.
Поделиться книгой: