Помоги проекту - поделись книгой:
Обратите внимание на список ремесел и порядок, в котором они перечислены. Как, по вашему, производит автор впечатление человека, который хотя бы отдаленно представляет себе, как и чем занимаются люди в России? По-моему, он видел свой народ только из окна собственной усадьбы во время редких туда визитов. Зато он с энтузиазмом обращается к теме либеральных свобод:
«
Ага: «церкви и тюрьмы сравняем с землей». Правда, не очень понятно, что такое «общественные темницы». Ну да ладно.
Самое интересное в «Конституции» – это земельный вопрос. Главный вопрос для России. И что мы видим?
«
Вот это уже, что называется: туши свет, сливай бензин. Конечно, Муравьеву хотелось, чтобы все было по справедливости. Вот вам свобода, а частная собственность священна. По-европейски, одним словом. Да только я уже упоминал, как крестьяне понимали свободу. На кой черт она им нужна без земли? Куда в той России было таким людям податься? Промышленности практически не было. Так что ж? Идти в те самые «праздношатающиеся», с которыми Союз благоденствия собирался бороться? Или же – наниматься в батраки к тем же самым помещикам?
Откуда это? Тут есть разные объяснения – и все не к чести Муравьева. Одно, лежащее на поверхности, – автор слишком пристально смотрел на Запад и не видел того, что творится у него под носом. В среде декабристов шли долгие и нудные дискуссии на тему: какое государственное устройство лучше – североамериканское или британское? Да только вот в тех странах с промышленностью было немного лучше. А во Франции, где после революции крестьяне тоже покупали землю, для начала перерезали дворян.
Есть, правда, и другое объяснение. Муравьев и его единомышленники мечтали осовременить Россию. Примерно так же, как это сделал господин Гайдар: лишить большинство населения средств к существованию. И – выкручивайтесь, как знаете. Подобное «освобождение» крестьян, кстати, примерно в те же времена происходило в Латинской Америке. Результат был аховый. «Свободные» крестьяне вернулись к плантаторам, чтобы работать за гроши.
Только в России такой номер не прошел бы. Получилась бы вторая пугачевщина.
Но только члены Союза благоденствия не задумывались о том, что они говорят и что пишут. По расчетам их лидеров, революция в России созрела бы примерно к 1840 году. А до того… Можно расслабиться. Да и вообще – судя по всему, большинство тогдашних декабристов в глубине души вообще не верили в реальность своих планов. Просто жить в этой субкультуре было увлекательно. Чувствовать себя выше окружающих – интересно. Недаром в 1821 году от них ушел самый решительный человек – Михаил Лунин. Это был человек действия. Он решил, что с этой тусовкой каши не сваришь.
И – поторопился. Потому что на фоне вялых и болтливых «союзников» стал выделяться человек совсем иного полета. И он начал гнуть свою линию…
3. Явление героя
С этим человеком мы уже встречались: Павел Иванович Пестель. Его роль в движении декабристов огромна. Именно он, по сути, повернул его от вялой болтологии в гораздо более серьезное русло.
В отличие от своих товарищей по Союзу благоденствия, Пестель был очень конкретным человеком. Он прекрасно понимал, что ему надо и как этого добиться. По сути дела, этот человек опередил свое время. Пушкин охарактеризовал Пестеля как «одного из самых оригинальных умов нашего времени». Я часто буду приводить оценки великого поэта, который хорошо знал этих людей. И хочу обратить внимание на своеобразие пушкинских оценок. Хотя бы на эту. Да, таких типажей в России еще не было. Поэтому для России Пестель был и в самом деле оригинален. Но сама по себе оригинальность мышления – качество нейтральное. Ведь его, это самое мышление, можно направить на что угодно.
А вот во Франции люди, подобные Пестелю, во множестве встречались незадолго до описываемого времени – в период Великой французской революции. С самого вступления в Союз спасения Пестель шокировал новых товарищей, заявив, что во Франции во время якобинской диктатуры народ благоденствовал. Напомню, что это время, 1793 год, отличалось тем, что жрать в городах было нечего, в экономике царил полный бардак, зато на полную катушку работала гильотина. В тогдашней Франции существовал «закон о подозрительных», по которому любой, заподозренный в недостаточной любви к революции, подлежал аресту. А выход из тюрьмы тогда был один – через эшафот.
Многие декабристы в 1814 году побывали с русскими войсками во Франции, где люди хорошо помнили те времена. Большинство основателей движения относились к французскому опыту без энтузиазма. Скорее, наоборот: одна из причин их стремления к переменам как раз и заключалась в опасении, что Россию может ждать нечто подобное.
Но Пестель хорошо понимал: по-другому революции просто не делаются. И если уж браться – то идти до конца. В этом смысле он, безусловно, являлся первым российским профессиональным революционером. Пестель резко выделялся из среды декабристов. На всех окружающих действовала сила его логики и диалектики. Другим участникам движения ни то, ни другое было, в общем-то, не свойственно. Они старательно рядились под античных персонажей. А это – совсем иной образ мышления. Пестелю не свойственна была аффектированность других декабристов, их «поэтические» стереотипы поведения. Идеалом государственного деятеля для Павла Ивановича был, как можно догадаться, Наполеон Бонапарт. В самом этом нет ничего особо оригинального: до войны 1812 года дворянская молодежь чуть ли не поголовно увлекалась Наполеоном. Да и после его падения обаяние великого государственного деятеля не поблекло. Но Пестель, в отличие от многих других, смотрел в корень. Как вспоминал Рылеев, он часто повторял:
– Вот истинно великий человек! По моему мнению, если иметь над собою деспота, то иметь Наполеона. Как он возвысил Францию! Сколько создал новых фортун! Он отличал не знатность, а дарования!
Как видим, в этой фразе Пестель умудрился проехаться по священным коровам декабристов, поэтому в их среде он стоял особняком. Его откровенно не любили. Но… Пестель был самым деловым и самым активным. Как мы увидим позже, его напор неотразимым образом действовал на молодежь. На тех, кто не мог предвидеть последствий великих потрясений для великой страны. Пестель-то как раз всё предвидел. Но принимал это как должное.
По взглядам Павел Иванович был среди декабристов крайне левым, наиболее последовательным республиканцем. Хотя при этом не был демократом. Парадокс? Ни в коей мере. Вспомним, что высшей точкой развития Французской первой республики, провозгласившей столь милые сердцам декабристов принципы «свободы, равенства и братства», была якобинская ДИКТАТУРА, где любой шаг вправо или влево от генерального курса почти неизбежно вел на гильотину. И перед гильотиной все были равны. А «братство» там скорее происходило от слова «братва».
В идейном плане Пестелю противостояли сторонники конституционной монархии. Согласно их принципу, легитимный государь, имеющий законные права на престол, сохранял пусть и усеченную, но все-таки высшую власть в государстве. Пестеля такая перспектива не устраивала. Республика была для него строем, где любой человек может дорваться до верховной власти. И он, безусловно, знал имя того, кто должен был встать во главе России.
«Какова его цель? Сколько я могу судить, личная, своекорыстная. Он хотел произвесть суматоху и, пользуясь ею, завладеть верховною властью в замышляемой сумасбродами республике… Достигнув верховной власти, Пестель… сделался бы жесточайшим деспотом», – напишет впоследствии известный мемуарист Н. И. Греч.
4. Призрак гестапо
Но это только цветочки. В своих взглядах Пестель пошел куда дальше как якобинцев, так и горячо любимого им Наполеона.
Тут я снова допускаю анахронизм. Потому что обращаюсь к «Русской Правде» Пестеля, его программе, как обустроить Россию. Вообще-то она так и не была закончена и писалась на протяжении всего декабристского движения. Но, как признавался Пестель на следствии, обдумывать ее он начал еще в 1816 году. Нас не очень волнуют его экономические модели, которые он неоднократно перерабатывал и довел до полной невнятицы. К примеру, «коренной» земельный вопрос в итоге запутан так, что ничего понять нельзя. Уровень понимания экономических проблем в «Русской Правде» примерно тот же, что и в «Конституции» Муравьева. Каждый может вытащить из этой каши то, что ему больше нравится.
Но есть в этом труде и очень интересные моменты, их старательно обходили стороной все апологеты декабристов. Благо «Русская Правда» написана тяжелым, вязким и невнятным языком – и желающих прочитать ее в подлиннике находится немного. Но вот эти забавные места сформулированы очень четко и конкретно. Что свидетельствует о том, что их-то Пестель продумал досконально. И даже рискну предположить – с них он и начал свои теоретические изыски.
В случае победы, будьте уверены, эти идеи стали бы с энтузиазмом проводиться в жизнь. Попутно заметим, что Пестелю чужды какие-либо сомнения. Он знает Истину.
«
Речь в приведенной цитате идет о досконально описанном в «Русской Правде» так называемом приказе Благочиния. По мысли Пестеля, это внесудебный карательный орган. Собственно, судебная система и полиция в его проекте не представляет собой чего-либо особенного: обычная демократическая организация судопроизводства – с независимыми судьями и судом присяжных. Но Пестель вводит тайную полицию…
В этой идее тоже нет ничего нового. В той или иной форме тайная полиция существовала всегда. А в XVIII веке она стала принимать законченные формы. Так, в Англии с инициативой ее создания выступил Даниэль Дефо, автор «Робинзона Крузо». И с энтузиазмом стал претворять идею в жизнь. В империи Наполеона эта структура поднялась на новый уровень и достигла немалых высот. Но Пестель переплюнул всех.
Итак, приказ Благочиния. Его цель сформулирована в свойственной Пестелю псевдорусской манере – витиевато, но довольно четко.
«
Что получается? В предшествующей главе «Русской Правды» Пестель долго и нудно распинается о святости и нерушимости закона. А тут вдруг оказывается: имеются случаи, законом не определенные. А что в подобном ключе «угрожает безопасности граждан»? Какая такая «злонамеренная воля»? А какая хотите.
Излагаемые им во вступлении к данной главе мысли просты, как штопор. Пестель говорит о том, что Благочиние действует против «злонамеренной воли», которая под писаные законы не попадает. А потому данная структура должна действовать внезаконными методами. «Посредством силы».
«
Подведем предварительные итоги. По мысли Пестеля, в государстве должна существовать структура, выслеживающая «мыслепреступления». И разбирающаяся с инакомыслящими ЛЮБЫМИ методами.
Благочиние бывает высшим и обыкновенным. Первое как раз и занимается охраной государственной безопасности от «злонамеренной воли». Но тут я снова рискну утомить читателя цитатой, в пересказе эти перлы многое теряют.
«
Полная анонимность работников секретных служб… До этого, знаете ли, не доходил пока никто, ни НКВД, ни гестапо. Ну, а чем занимается эта славная структура? Конечно, в ее обязанности входит и обычная контрразведка, и исполнение функций своего рода «полиции по надзору за полицией». Но кроме того…
«
То есть, говоря нормальным языком, это называется «тотальная слежка». Кроме того, Пестель вменяет в обязанность своей любимой структуре тотальный контроль над бизнесом и вообще над любой деловой активностью граждан.
Что получается? По проекту Пестеля в будущем государстве должна существовать особая, абсолютно засекреченная служба, замкнутая лишь на главу и неподотчетная никому больше. Эта служба по своему усмотрению решает, кто правильно живет, а кто – не очень. Своими силами осуществляет «розыск». Сама выносит приговоры и приводит их в исполнение.
«
Таких прав даже в самые крутые времена не имели ни НКВД, ни гестапо.
Пестель замахнулся широко. Для начала он предполагал иметь 50 000 штатных работников Благочиния (это не считая внештатных осведомителей, которые должны оплачиваться отдельно). По тем временам – цифра совершенно запредельная. О том, что этот Приказ был любимым детищем Пестеля, свидетельствует намеченный им размер вознаграждения тайных работников за их нелегкий труд. По его мысли, они должны получать втрое больше, чем армейские офицеры. Что тут можно сказать? Привет, товарищ Оруэлл!
Все эти планы Пестеля не были тайной для последующих поколений. Но вот такой парадокс: те же люди, которых передергивает от имени Сталина, чуть ли не боготворят декабристов. Хотя, повторюсь, Сталину до создания такой машины было очень далеко. Как действовала бы структура, наделенная исключительными правами и никому не подотчетная, легко себе представить. Мало никому бы не показалось.
И ведь заметьте: Пестель – это вам не Дмитриев-Мамонов, который дальше проектов, изложенных на бумаге, так и не пошел. Пестель был человеком действия. К счастью, его тоталитарная утопия неосуществима в принципе. Но, сложись судьба по-другому, при попытке создать новое общество декабристы наломали бы таких дров…
5. Опасный поворот
В период с 1818 по 1820 год дела в Союзе благоденствия шли вроде бы очень хорошо. Автор этих строк сам принимал участие в деятельности радикальных структур, стоящих на грани субкультуры и политической организации. Подобные периоды являются, в общем-то, самыми счастливыми в их деятельности.
На самом деле: ряды растут, идеи, так сказать, овладевают массами. Единомышленников уже достаточно много, чтобы ощущать: «ты не один». Вовлеченность в субкультуру не позволяет оглядеться по сторонам. Субъективно кажется: движение набрало большую скорость – и тот наш, и этот наш. А те – они пока не наши, но сочувствуют. Да скоро мы всех сделаем!
С другой стороны, пока еще не возникает необходимости принимать решения, чреватые крупными неприятностями. Пока что все идет мирно и – по большей степени – в рамках закона. То есть позволяет, находясь в безопасности, ощущать себя великим преобразователем и большим историческим деятелем. А этим, как мы помним, сильно увлекались декабристы.
Но только все хорошее когда-нибудь кончается: прелесть новизны приедается, а разговоры с товарищами по движению начинают идти по второму и третьему кругу. К этому времени обычно исчерпывается приток новых людей, готовых присоединиться к движению. Круг реальных экстремистов – и экстремистов потенциальных – всегда довольно узок. Потихоньку-полегоньку начинается застой.
Выхода из него может быть два. Самый распространенный: движение начинает потихоньку выхолащиваться, вырождаться. Пойди история чуть по-другому, декабристы и в 1840 году, будучи уже серьезными дяденьками – с детьми, в чинах, – собирались бы по старой памяти, произносили бы тосты «за свободу» и читали старые стихи… Такое в мире случалось множество раз.
Но в любой субкультуре всегда остаются заигравшиеся, которым заняться чем-либо другим – выше их сил. Вот что вспоминает неугомонный Якушкин: «…жаловались, что Тайное общество ничего не делает; по их понятиям, создать в Петербурге общественное мнение и руководить им была вещь ничтожная; им хотелось бы от Общества теперь уже более решительных приготовительных мер для будущих действий».
Это тоже, в общем, не страшно. Поскулили бы да куда-нибудь делись. Ну, к примеру, спивались бы в своих имениях, жалуясь, что жизнь не удалась. Но в случае с декабристами история пошла по второму, значительно более редкому варианту. Появился серьезный человек.
То есть Пестель никуда и не пропадал. Он с самого начала был членом Коренной управы. Но, во-первых, Пестель служил в провинции. А во-вторых, до некоторого времени его ультрареволюционные теории были как-то не ко двору. Не находили они отклика среди широких декабристских масс. К нему так и относились: есть, мол, на Украине один отморозок… Его время пришло именно тогда, когда творившаяся канитель стала всем несколько надоедать.
«Но по всем прочим предметам и статьям не было общей мысли и единства в намерениях и видах. Сие разногласие относится преимущественно до средств, коими произвести перемену в России, и до порядка вещей и образа правления, коими бы заменить существовавшее правительство», – показывал потом Пестель на следствии.
Перемене настроений способствовали и внешние события. В начале 1820 года произошла революция в Испании. Начиналась новая волна движений за независимость в Латинской Америке. В Испании восставшие добивались восстановления конституции[5]. Это для декабристов звучало актуально.
В России тоже было не все благополучно. Дело в том, что кроме преобразователей «слева» имелись и столь же рьяные сторонники реформ внутри правящей элиты. Речь идет прежде всего о графе Аракчееве и его военных поселениях. Суть их была такова: уменьшить расходы на армию, посадив солдат на землю. Пускай они, дескать, соединяют военное дело с крестьянским трудом. На самом деле идея эта не столь дубовая, как нам внушали в школе. Она очень спорная, и это тема для отдельной книги. Но то, что военные поселения внедрялись варварскими методами, – это правда. В результате начались восстания. Декабристы не имели, да и не могли иметь никакого к ним отношения. Но все это вкупе – события в Европе и в родной стране – вызывали недоуменные вопросы: вокруг все на ушах стоят, а мы что сидим?
В общем, Коренной управе в этой ситуации не оставалось ничего иного, нежели собрать совещание по поводу установления «сокровенной цели». То есть для ответа на вечный вопрос «что делать?».
Задача была непростой, как непросто было собрать и представительный форум. Россия большая, дороги плохие… В те времена путь из Петербурга в Москву – по самой лучшей тогдашней «трассе» – занимал примерно неделю. Но в январе 1820 года сборище все-таки состоялось. Оно проходило на квартире Федора Глинки на Театральной площади.
В нем принял участие весь актив, за исключением Трубецкого. Он был за границей. Отметим, что этот товарищ всегда ухитрялся не попасть туда, где было опасно. Зато все остальные были на месте. Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, Никита Муравьев, Михаил Лунин, Николай Тургенев, Иван Якушкин, Иван Шипов и некоторые другие. Докладчиком был Пестель: другого, кто был бы готов к выступлению, просто не нашлось.
Павел Иванович развернул бурную предварительную деятельность. Он даже сумел каким-то образом заручиться поддержкой умеренного Никиты Муравьева. Как? А кто его знает! Возможно, логика и диалектика Пестеля были и впрямь неотразимы. Или (что, кстати, подтверждается поведением Муравьева на следствии) тот был просто слабовольным человеком.
Так или иначе, Пестель прочитал доклад. Тема была вроде бы теоретическая. Что лучше: конституционная монархия или республика? Вот как об этом на следствии рассказывал сам Пестель:
«Князь Долгоруков по открытии заседания, которое происходило на квартире у полковника Глинки, предложил Думе просить меня изложить все выгоды и все невыгоды как монархического, так и республиканского правлений с тем, чтобы потом каждый член объявлял свои суждения и свои мнения. Сие так и было сделано. Наконец, после долгих разговоров, было заключено и объявлено, что голоса собираться будут таким образом, чтобы каждый член говорил, чего он желает: Монарха или Президента, а подробности будут со временем определены. Каждый при сем объявлял причины своего выбора, а когда дело дошло до Тургенева, тогда он сказал: “Президент, без дальних толков”. В заключение приняли все единогласно республиканское правление».
Судя по тому, что на следствии никто от этого не отпирался, все так и было. Темное вообще-то дело. Как это Пестелю удалось так быстро перевести всех в свою веру? Заметим, что потом многие вернулись к прежним воззрениям. То ли Пестель и в самом деле был отличный оратор, то ли декабристы до сих пор всерьез не относились к тому, что говорят. Но могло быть и так: на безрыбье и рак рыба. Члены Союза благоденствия увидели лидера, который четко знал, к чему надо стремиться и что делать.
Итак, если решили устанавливать республику, то куда девать царя-батюшку? Никита Муравьев был на тот момент исключительно под влиянием Пестеля, а тот смотрел на вещи просто: порешить, и дело с концом. Это показалось остальным собравшимся чересчур крутым. Долго спорили, но силы были неравны. У противников цареубийства был лишь один аргумент: «а может, не надо?» И еще – утверждение, что после убийства царя в стране начнется черт-те что. Бардак и анархия. Но Пестеля такими возражениями было не сбить. Он не моргнув глазом отвечал: «Опасенья насчет безначалия и беспорядков, при Революции произойти могущих, изъявлял я всегда сам и, говоря о необходимости Временного правления, приводил в подкрепление сей необходимости все опасения насчет безначалия и беспорядков: мнением полагая, что надежнейшее и единственное средство к отвращению оных состояло бы в учреждении Временного правления».
Вот! Еще одна бессмертная мысль. Революция приводит к власти Временное правление, которое объявляет диктатуру. И действует в полном соответствии с мыслями о приказе Благочиния. А свобода, равенство и братство подождут.
Это совещание имело очень серьезные последствия. Хотя и не такие, каких можно было бы ожидать. Повторилась история с «московским заговором» 1817 года. После совещания многие из участников пришли в себя и осознали, до чего договорились. Вообще, если судить по покаянным речам на следствии, это были не мужчины и боевые офицеры, а дети малые, которые играли в игрушки.
В 1820 году решительно проголосовав за радикальную программу, они тут же стали сдавать назад. Но процесс был уже запущен. В конце концов, среди декабристов были не только члены Коренной управы. Таков закон любого революционного движения: в нем побеждает самый крайний. С этого момента духовным лидером движения безусловно стал Пестель. Он начал упорно двигаться вперед.
Глава 3
В кулуарах подполья
1. Доносы полетели
В 1820 году случилось то, что и должно было случиться, учитывая широкий образ жизни заговорщиков: об их деятельности стало известно властям. Удивительно, что этого не случилось ранее. Возможно, ситуация была та же, что и с Неуловимым Джо. Его не ловили, потому что никому он был на фиг не нужен. А вот в 1820 году все изменилось. Кого-то из членов Союза благоденствия, возможно, шокировали принятые решения. И они решили, что пора сматывать удочки. Но если одни просто «соскочили», то другие предпочли обеспечить себе прощение, заложив всех, кого знали. В 1820 году властям поступает целых три «сигнала». Точнее, два с половиной. «Половина» доноса пришла со стороны. В ноябре корнет лейб-гвардии Уланского полка Александр Ронов обвинил Николая Синявина, капитана лейб-гвардии Финляндского полка, в принадлежности к тайному обществу. Однако доказать свое обвинение Ронов не смог. В итоге он пострадал сам: за поступки, «не свойственные офицерскому званию», его вышибли из полка и сослали в город Порхов под надзор полиции.
Забавно, что потом, много лет спустя, служа по судебному ведомству, Ронов обращался к Николаю I с прошением. Он писал примерно следующее: я ведь вам доносил, а награды никакой мне не было. Просил он немногого – прыгнуть сразу через чин. С IX класса – в VII (по армейской классификации – из штабс-капитанов в подполковники). Но ничего не получил. Возможно, потому, что причастность Синявина к движению так и не была доказана: он общался с членами Союза благоденствия, но за дружбу тогда не судили.
Два более реальных доноса поступили с юга. Это и понятно: там заправлял Пестель. Его неуемная активность внушала опасения. Одно дело – трепаться о свободе, другое – вляпаться черт знает во что… Письма отправили двое – Михаил Грибовский и Александр Бошняк. Оба не только накатали доносы, но и по заданию начальства исполнили роль «барабанов» – осведомителей. В 1821 году записка Грибовского была передана Александру I. Были и другие сообщения. После смерти императора среди его бумаг был найден список некоторых членов Союза благоденствия.
И что же Александр? О его реакции есть разные сведения. Так, историк С. Платонов утверждает: «…когда Император Александр получил первые доклады о заговоре декабристов, он отнесся к ним так, что смутил докладчиков.
– Вы знаете, – сказал он одному докладчику, что я сам разделял и поддерживал эти иллюзии; не мне их карать!
Другому докладчику он ответил невниманием».
Традиционное объяснение: Александр I не придал заговору значения, решив, что это обычные болтуны. Но на самом деле император смотрел на происходящее весьма серьезно. Вот что он пишет княгине Мещерской: «Из писем ваших и кошелевских поручений я усматриваю критику той политической системы, коей я ныне придерживаюсь. Не могу я допустить, что это порицание могло у вас появиться после того, как в 6 месяцев принцип разрушения привел к революции в трех странах и грозит распространиться по всей Европе. Ведь нельзя, право, спокойно сего допускать. Едва ли ваше суждение может разойтись с моей точкой зрения, потому что эти принципы разрушения, как враги престолов, направлены еще более против христианской веры, и что главная цель, ими преследуемая, идет к достижению сего, на что у меня имеются тысячи и тысячи неопровержимых доказательств, которые я могу вам представить. Словом, это результат, на практике примененный, доктрин, проповеданных Вольтером, Мирабо, Кондорсе и всеми так называемыми “энциклопедистами”. Прошу не сомневаться, что все эти люди соединились в один общий заговор, разбившись на отдельные группы и общества, о действиях которых у меня все документы налицо, и мне известно, что все они действуют солидарно. С тех пор, как они убедились, что новый курс политики кабинетов более не тот, чем прежде, что нет надежды нас разъединить и ловить в мутной воде или что нет возможности рассорить правительства между собою, а главное, что принципом для руководства стали основы христианского учения, с этого момента все общества и секты, основанные на антихристианстве и на философии Вольтера и ему подобных, поклялись отмстить правительствам. Такого рода попытки были сделаны во Франции, Англии и Пруссии, но неудачно, а удались только в Испании, Неаполе и Португалии, где правительства были низвергнуты. Но все революционеры еще более ожесточены против учения Христа, которое они особенно преследуют. Их девизом служит: убить… Я даже не решаюсь воспроизвести богохульство, слишком известное из сочинений Вольтера, Мирабо, Кондорсе и им подобных».
Странная вещь получается. Как видим, Александр I даже слишком переоценивает опасность: связывает декабристов с международным революционным движением. На самом деле никакого такого движения не было – революции имеют причиной отнюдь не заговор неких сил. Но тогдашние консервативные политические деятели мыслили именно так, как Александр I. Недаром именно в 1820 году между Россией, Пруссией и Австрией был заключен Священный Союз, главной целью которого была борьба с революционными движениями всех стран.
Но все-таки Александр I не попытался вытащить заговорщиков на белый свет. Это – первая из многочисленных загадок, связанных с декабристами. Вразумительное объяснение есть только одно: он на это не решился.
Я уже упоминал о том, что самодержавие наследственного монарха – вещь достаточно условная. Ему приходится считаться с интересами элиты. А ведь руководители декабристов были выходцами именно из этой среды. А если доказательств не обнаружится? Тогда он восстановит против себя значительную часть знати. Александр I хорошо помнил, каким образом он очутился на троне; это воспоминание часто мешало ему действовать решительно. Опасение, что кто-то попробует сыграть в подобную игру и с ним, останавливало императора.
Есть и еще одна версия: императору упорно противодействовали. Кое-кому декабристы были нужны… Но об этом я пока не буду распространяться: не из желания заинтриговать читателя, а потому, что пока это будет выглядеть слишком вольным предположением. Но запомните этот факт. Дальше к нему добавятся другие.
Возможно, все так бы и кончилось ничем. Но 16 октября 1820 года произошло еще одно «знаковое» событие – бунт Семеновского полка.
Вообще-то к декабристам он не имеет ровно никакого отношения. Как и вообще к политике. Причины бунта были чисто житейские. На полк был поставлен новый командир – полковник Шварц. По жизни он был редкой сволочью и повел себя по отношению к солдатам весьма круто. Хотя, по одной из версий, делал он это не из природной злобности, а из желания подтянуть дисциплину, которая в полку изрядно расшаталась. И несколько перестарался. Вечером 16 октября 1820 года головная «государева рота» Семеновского полка самовольно собралась на перекличку, принесла жалобу на полковника и отказалась повиноваться. Вот, собственно, и все.
Но бунт воинской части – это всегда бунт. В результате полк был расформирован, а солдаты разосланы в разные части. Шварца от греха подальше законопатили в глубинку. На Украине очутились гвардейские офицеры и солдаты, которые, понятное дело, были весьма недовольны таким поворотом карьеры. Они стали питательным материалом для восстания.
Александр I воспринял бунт Семеновского полка очень болезненно: он почувствовал себя преданным собственной гвардией. К тому же император увидел в этом восстании происки все тех же непонятных «революционных сил». Это подвигло его на действия. Правда, он ограничился полумерами. В 1821 году любые тайные общества были запрещены. Это, кстати, ознаменовало конец русского масонства. Но не в масонстве дело: Союз благоденствия доживал последние дни.
Поделиться книгой: