Петр Великий. Убийство императора

Из тьмы лесов…

Когда мы всем городом готовились отметить его трехсотлетний юбилей, как водится, нашлись витии, что в газетках, а больше изустно стали припоминать одно, якобы очень давнее предание.

Встретил-де государь-батюшка в лесах близ Финского залива некоего старца, и тот старец сказал ему о будущем новой столицы: «Ровно триста лет от основания простоит град твой!» (Говорят, эта же притча была в ходу перед двухсотлетием Санкт-Петербурга, но тогда старец почему-то вещал: «двести лет…» Оговорился, наверное.)

Газетки в связи с этим в который раз стали обсуждать гипотезу очередных потопов, землетрясений, метеоритов, космических пришельцев, эпидемий и т. д. Свою задачу — смутить и припугнуть народ в канун праздника пишущие и нашептывающие, строго говоря, не выполнили: даже и тени паники не создали, и что совсем уж для них обидно — настроения не испортили. Если кому и не в радость был праздник, то не по этой причине. А Питеру благополучно минуло триста один.

Тем, кто доживет до четырехсотлетнего юбилея Санкт-Петербурга, советую вспомнить притчу — она наверняка всплывет снова, и на этот раз финский старец скажет: «четыреста лет».

Ну, а если серьезно, то всякие пророчества, легенды, мистика сопровождают наш город во все время его существования. Потому что и впрямь он был создан как сказка и небыль, потому что стоил великих жертв и крови, потому что благословения и проклятия одинаково равно впитались в его болотистую землю.

Места здешние для русских людей святы. Неподалеку (по российским меркам) находится Старая Ладога, город, с которого, как свидетельствуют последние открытия ученых, и начиналось Русское государство. На берегах Невы, а затем Ладоги совершал свои великие подвиги князь Александр Невский. Здесь закладывались основы русского государственного самосознания — идея защиты Отечества, Всея Руси, а не отдельных княжеств и уделов.

Наверняка это понимал и государь Петр Алексеевич. Не случайно же он в первые годы строительства Санкт-Петербурга превращает монастырь Александра Невского в лавру и перевозит сюда из Переяславля-Залесского мощи Святого Князя, утверждая его небесное покровительство над новой столицей России.

Замысел строительства города, который соединил бы в себе черты самого по тем временам современного западного полиса и русской великодержавной столицы, наверняка созрел не в одночасье. И вместе с прагматическим расчетом: выстроить крепость в устье Невы, закрыть на замок северные рубежи России, создать форпост для войны со Швецией, — видимо, вынашивалась мысль и о большом культурном центре, в котором русская мысль и русская культура могли бы сделать столь же стремительный скачок, что и экономика. Москва не годилась для осуществления этой задачи — старые традиции, а главное замедленный ритм ее существования неизбежно воспрепятствовали бы такому развитию.

Историки (даже многие славянофилы!) отмечают, что занятый военными и экономическими преобразованиями, Петр I, тем не менее, активно осуществлял и преобразования в сфере культуры и науки.

Н. Н. Молчанов пишет: «Ни о чем так горячо, постоянно, настойчиво не мечтал Петр Великий, как о создании русской школы и русской науки»[31].

Путешествуя по западным странам, государь, наряду с ремеслами и политикой, в особенности интересовался европейской системой образования, накопившей к тому времени огромный созидательный опыт. Для учрежденной в Москве Навигацкой школы, первого светского учебного заведения России, Петр пригласил троих преподавателей-англичан. Но это было лишь начало. Государю вовсе не хотелось, чтобы русских людей учили иностранцы, и он стремился поскорее подготовить своих инженеров, медиков, офицеров, архитекторов.

Уже с конца XVII века в России постоянно выпускаются книги по истории, астрономии, навигации, литературе. По-прежнему направляются за границу молодые люди для обучения различным наукам. Петр все меньше внимания уделяет сословию — при выборе кандидатов для обучения на Западе, как и для назначения на должности, выполнения ответственных поручений, главными критериями являются способности и ум.

Центром образования и культуры предстояло стать Санкт-Петербургу.

Создавая его, государь создавал не просто столицу, не просто неприступную крепость, не просто форпост России на северных рубежах. Он хотел выстроить действительно прекрасный город, который восхищал бы самых взыскательных гостей.

Вначале это казалось немыслимым. Топкие берега Невы, непроходимые чащи, тучи комаров, волки, в первые годы строительства рыскавшие по главным «першпективам», лютые зимы, летняя сырость и буйные ветра Балтики.

Но Петр, поставив себе ясную цель, уже не понимал смысла слова «невозможно».

Современный историк, один из крупнейших исследователей петровской эпохи, профессор Ю. Беспятых в телевизионной передаче, посвященной Санкт-Петербургу, привел удивительный пример. Он напомнил, как создавались великолепные сады, в которых утопает наш город и которыми так восхищаются иностранцы. Любуясь ими, мы и сами не задумываемся, что, казалось бы, в наших широтах не должны расти липы, клены, а уж южному дереву каштану тут и вовсе делать нечего. Но ведь они у нас растут! Да еще и как. Каштаны весною сплошь покрыты высокими свечками своих соцветий, потом на них появляются зеленые «ежики» плодов, и они вызревают! А все дело в том, что триста лет назад по приказу Петра Великого в новый город привозили по весне взрослые деревья из более южных широт России. Привозили и высаживали.

«Из десяти тысяч, — говорит профессор Беспятых, — восемь тысяч погибали. Но две тысячи приживались и росли!»[32] А еще надо добавить, что выживали-то самые выносливые, самые стойкие, то есть лучшие представители породы. Значит их потомство — особенно здоровые и сильные деревья, и «второе поколение» этих лип и каштанов полностью акклиматизировалось, приспособилось в наших местах. Плод каштана далеко не укатится, они растут только в городе, но липок, кленов у нас сейчас полно и в окрестных лесах. Кто задумывается о том, что когда-то их севернее Псковской области не было и быть не могло?

И это стремление сделать северный город садом, чудом — не блажь, не нелепая прихоть монарха. Это то, что всегда так поражало и поражает в русских людях — неутолимая жажда совершенства, гармонии. И чем тяжелее жизнь, тем эта жажда в нас сильнее. А Петр был русским до мозга костей. И он совершил невозможное: за двадцать лет выстроил в совершенно непригодных для жизни и строительства условиях один из самых прекрасных на земле городов.

Да, Петербург дорого стоил. Но он был необходим России. Именно такой: крепость, дворец, райский сад, и вместе с тем — нерушимый символ российского абсолютизма.

Москва оказалась покинута, хотя и не заброшена. Но теперь, в отсутствие государя, в ней могли еще активнее развиваться и консолидироваться силы оппозиции. Хотя до поры до времени эта оппозиция ограничивалась одними разговорами. Окружив себя теперь уже проверенными, испытанными в первых боях и в долгом заграничном путешествии людьми, соратниками и друзьями, Петр Алексеевич стал достаточно силен — его уже невозможно было застать врасплох.

Начало войны

Санкт-Петербург стал, прежде всего, форпостом северных рубежей России, к моменту его основания уже вступившей в войну со Швецией.

Предшествовали этому началу войны переговоры и заключение мира (увы, недолгого!) с давним врагом Руси — Турцией.

Вернувшись из Великого посольства в Москву, Петр оставил в Вене одного из трех великих послов — Прокофия Богдановича Возницына, старого, очень опытного дипломата, много лет проработавшего в Посольском приказе. Ему была поставлена конкретная задача — любой ценой добиться безопасности южных рубежей России. Правда, в 1698 году Петр еще не говорил открыто о войне со Швецией, но умный и проницательный Возницын отлично понимал намерения царя и полностью одобрял их, а потому свою миссию исполнил превосходно.

Основные переговоры с Турцией, в которых принимали участие кроме России еще Австрия, Голландия и Польша, произошли на так называемом Карловицком конгрессе в октябре 1698 года, и о них можно было бы не писать подробно, но много забавных и, напротив, печальных событий, которые ему сопутствовали, делают это дипломатическое предприятие довольно любопытным.

Карловицы — небольшое местечко вблизи Белграда, не были приспособлены для принятия большого числа сановных особ, прибывших из разных стран. (Так и остается загадкой, почему не было найдено ничего лучше!) Жить пришлось прямо на берегу Дуная, в палатках. Меж тем близилась зима, задули студеные ветры, в ноябре пошел снег, а дров для господ-послов никто не заготовил. Не самим же рубить? Да и где?

Остается лишь восхищаться мужеством Прокофия Богдановича. Он был уже очень немолод, но все тяготы выносил стойко. Надо думать, порадовался, что не отказался от старинной русской одежды и приехал на конгресс в долгополой, подбитой соболями шубе. Вот уж когда золоченые европейцы позавидовали московиту!

Стужа и разгоревшиеся на конгрессе страсти способствовали несдержанности иных дипломатов. Польский посол пан Малаховский пришел в Карловицы пешком… у него то ли пали по дороге лошади, то ли их ему вообще не выделили. Но при этом он проявил такой гонор, что начал свое посольство с драки! Полез в бой с русскими за почетное место на одном из собраний. Московиты дали пану отпор. Впрочем, тот вскоре не стерпел лютой стужи и покинул конгресс.

Ко всему, эти места оказались небезопасны: кругом рыскали разбойники, прослышавшие, что в Карловицах собралось много знати. На обратном пути в Вену был ограблен дипломат из Австрии. Он получил серьезное ранение, а четверо его слуг были убиты.

Что до самих переговоров, то благодаря уму, спокойствию, а когда надо и решительности Возницына, они прошли для русской стороны успешно. Турки поначалу хотели предложить России, коль скоро она сама заговорила о мире, самые унизительные условия, но московский посол решительно заявил, что раз так, то Россия вполне может продолжать войну, поскольку «в оной победу одержать может». Тогда турецкая сторона немного снизила тон, но все же потребовала вернуть Азов, на что Возницын не смущаясь отвечал, что сие возможно, если турки отдадут России Очаков и Керчь.

«Турские послы, — вспоминал об этом Прокофий Богданович, — то услышали, в великое изумление пришли и вдруг в образе своем переменились и, друг на друга поглядя, так красны стали, что больше того невозможно»[33].

Спокойному и решительному отпору со стороны русских изумлялись и европейцы.

«Тогда злояростным устремлением, молчав и чернев, и краснев много, испустил свой яд аглинский посол и говорит: уж де это и незнамо что… Я, видя его наглость и делу поруху, говорил галанскому послу, чтоб он того унял»[34].

Но окончательно Возницын «достал» басурман, когда в конце декабря, направив поздравления с Рождеством Христовым всем европейским дипломатам, поздравил и турок тоже…

Ловкость русского дипломата помогла заключить с Турцией перемирие на самых выгодных условиях. Не понадобились даже небольшие уступки, которые Петр, инструктируя Возницына, вполне допускал. В январе 1699 года договор был подписан.

Карловицкий конгресс немаловажен еще и с той точки зрения, что на нем послы иностранных держав воочию увидали, как окрепла и возмужала Россия — теперь ее посланники говорят с друзьями и с врагами уже совершенно другим языком и другим тоном.

Реакция не замедлила последовать. В Москве вскоре работает чуть ли не вдвое больше иностранных резидентов — Европа начинает понимать: игнорировать Россию больше нельзя, это время прошло!

Зато за спиною России, уже и после Карловицкого конгресса, европейские державы усиленно убеждают Турцию прервать перемирие и продолжать войну с московитами… Поражение под Азовом стало для них неплохим уроком. И в конце концов перемирие перерастает в долгожданный мир: 8 августа 1700 года был заключен Константинопольский договор между Россией и Турцией. Это не был «вечный мир», но соглашение о прекращении военных действий сроком на тридцать лет. По этому договору Россия прекращала выплату дани крымскому хану и сохраняла за собой Азов и устье Дона.

Теперь у Петра были развязаны руки, и уже на другой день, 9 августа он официально объявил войну Швеции.

Некоторые историки (причем среди них есть и славянофилы, и западники) упорно называют этот шаг русского царя «нападением на Швецию».

Да, собственно говоря, это было нападение… если воспринимать его как лучший вид обороны. Всем, и в первую очередь самой Швеции, было очевидно, что она не предпринимает никаких агрессивных действий по отношению к России только до тех пор, пока Россия отсиживается за своими болотами и не является для нее серьезным соперником — ни в политическом, ни в экономическом, ни в военном смысле. Это даже если не учитывать того бесспорного факта, что посягнул Петр на русские земли, отнятые некогда этой самой Швецией у России.

Первый поход Северной войны, как и первый азовский поход Петра, закончился неудачей. В октябре 1707 года русские войска осадили город Нарву — сильную шведскую крепость. Осада длилась месяц, и 19 ноября завершилась поражением наших войск. Причин тому все без исключения историки называют две: откровенное предательство Дании, на поддержку которой русский царь серьезно рассчитывал, и ошибку самого Петра. Точнее не ошибку, а вынужденный компромисс: русская армия была еще в стадии формирования, офицерских кадров не хватало, и многие полки были укомплектованы наемными западными офицерами, которые отнюдь не проявили в осаде и штурме крепости ни героизма, ни военного дарования. Действительно геройски дрались элитные гвардейские полки — преображенцы и семеновцы. Но двумя полками крепостей не берут!

Петра эта неудача не обескуражила. Казалось, он предвидел ее возможность. Позднее, в написанной им «Гистории свейской войны» он подвергает анализу это первое испытание новой армии и совершенно трезво оценивает и ее необученность, и просчеты с ее снабжением, даже боеприпасами, а главное — слабость военачальников, набранных из иноземцев. Петр с горькой иронией пишет, что действия армии походили на детскую игру. И далее он пишет о самом себе и что его сие несчастье вынудило отказаться от лени и проявить трудолюбие. Это он-то был ленив?! Ничего себе! Но Петру даже тогда, когда он работал сутками, казалось, что времени для работы мало. (Однако удлинить сутки даже не в царской власти!)

Немедленно принимаются меры к восстановлению сил армии. В Москве был объявлен новый набор. Уже действующая армия в количестве двадцати трех тысяч человек, отступившая от Нарвы, занимает позиции на линии Псков — Новгород, и государь под страхом смерти запрещает отступать дальше этой линии. Эти два города, а также Псково-Печерский монастырь в спешном порядке превращают в крепости — строят укрепления, насыпают валы, подвозят боеприпасы.

Чтобы восстановить потерянную под Нарвой артиллерию, государь бросает новые силы на развитие металлургии — прежде всего на Урале. Но металла катастрофически не хватает. Именно тогда Петр отдает приказ, который наверняка стоил ему немалых нравственных усилий: снять часть колоколов с церквей и перелить их на пушки. Что ж, гром орудий тоже должен был достичь Божьего слуха, коль скоро битва за Россию велась во славу Божию. Петр свято в это верил и колебался недолго…

Зато в наши дни колокола над православными церквями звонят и в Нарве, и в Кронштадте, и в Петербурге.

Прошло чуть больше года, и в конце января 1701 года посол императора Священной империи германской нации господин Плейер отписал в Вену, что армия русских в течение самого краткого времени усилилась втрое.

Историки отмечают, что если для Петра Нарва стала уроком, проверкой сил, то совершенно роковые последствия она имела для его противника — шведского короля Карла XII. Юный монарх, совсем недавно вступивший на престол, от природы честолюбивый и самонадеянный, возгордился своей победой до такой степени, как если бы уже въехал на белом коне в Кремль. Он мнил себя уж по меньшей мере Александром Македонским и рвался в дальнейшие сражения. При этом вслух говорил о русской армии и русском государе с презрением и издевкой: «Нет никакого удовольствия биться с русскими, потому что они не сопротивляются, как другие, а бегут»[35].

«Великой победой» Карла XII тут же возгордилась вся Европа. Во всех странах радовались ей, превозносили ее и сильно преувеличивали, раздувая и без того непомерную гордыню Карла, то есть упорно толкая его к гибели…

Шведского короля объявили героем, хотя вел он себя достаточно подло: когда было заключено соглашение об отступлении русских войск от Нарвы, было условлено, что они отступят с оружием и знаменами. Но стоило уйти из лагеря семеновцам и преображенцам, которые навели на шведов страху, как те совершили нападение на оставшиеся части и захватили в плен нескольких офицеров.

Столь же «благородно» Карл поступил и с гражданскими представителями России. Едва была объявлена война, как король приказал арестовать русского посла в Швеции и, более того, — всех русских торговцев, которые имели несчастье там находиться. Это в то время как Петр разрешил шведам покинуть Россию.

Карл XII одерживает еще две победы, но уже не над русскими: его полки побеждают в Дании и наносят поражение саксонцам под Ригой. О юном монархе начинают слагать легенды и называют его «непобедимым». А он уже мечтает о безграничных просторах России, уже мысленно примеряет русскую шапку Мономаха… Ну-ну!

С конца 1701 года русская армия начинает побеждать. Русские берут одну за другой шведские крепости Нотебург (переименованный в Шлиссельбург) и Ниеншанц, завоевывают Ингрию, возвращают старинные русские города Ям и Копорье. В мае 1703 года Петр закладывает в устье Невы свою новую столицу и начинает строительство русского балтийского флота. В июле 1704 года шведы теряют крепость Дерпт, в августе русские берут Нарву!

Собственно, это было уже достижение поставленной цели, и если бы в это время Карл XII захотел заключить с Россией мирный договор, признав ее завоевания, ему бы это удалось.

Но он и не помышлял о мире, будучи уверен, что успехи Петра временные, и ему еще удастся нанести русским сокрушительное поражение.

Швеция впервые столкнулась с Россией по-настоящему сильной. С новой Россией, которая твердо предъявила права на свои некогда отнятые у нее земли.

Трудно сказать, понимал ли Карл XII, что это новое государство выросло всего за несколько лет и стимулировать этот небывалый его рост сумел фактически один человек, русский царь, своим неуемным гением изменивший не только положение вещей в России, но и всю расстановку сил в Европе.

Как бы то ни было, для шведов Петр I становится врагом номер один и, судя по всему, для других европейских стран тоже. Они всей душой были на стороне шведов, и когда русская армия начала наносить им поражения, всерьез обозлились и даже испугались.

Но вряд ли кто-либо из западных политиков представлял себе весь масштаб происходящего. По-настоящему им предстоит понять высоту взлета России после Полтавы, которая была уже не за горами.

Нет никаких данных о том, были ли предприняты уже в то время какие-либо попытки со стороны западных недругов России с целью уничтожить русского государя. По логике вещей уже тогда многие могли понять, как опасен Петр и насколько опаснее он становится для своих противников с каждым годом.

Однако даже если бы у западных политиков и зрел какой-то коварный план, по той или иной причине не осуществленный, до нас сведения о нем не дошли.

На кого опереться?

Вместе с ушедшим в небытие XVII веком от Петра ушли двое его самых преданных сподвижников. 2 марта 1699 года умер адмирал Лефорт. Ему было всего сорок пять лет, и эта нежданная кончина стала тяжким ударом для молодого царя.

За гробом своего преданного друга он шел рыдая и не пытался этого скрыть. Среди иных бояр нашлось несколько человек, которым, как видно, были безразличны заслуги знаменитого полководца и его верное служение России в течение многих лет. Они, решив, что царь в горе своем ничего не видит и никого не замечает, попытались уйти с поминок «по иноземцу». Но Петр отлично все видел. В гневе вскочив с места, он приказал боярам вернуться. «Какие ненавистники! — воскликнул царь. — Верность Франца Яковлевича пребудет в сердце моем, доколе я жив буду, и по смерти понесу ее с собой в могилу!»

А осенью того же года скончался второй великий иностранец — генерал Гордон.

Со смертью этих двух выдающихся полководцев и государственных деятелей фактически завершается период «зарубежных друзей» Петра. Ни с кем из работавших впоследствии при русском дворе иностранцев он уже не был связан дружескими узами, да и само влияние зарубежных специалистов на развитие России все более слабеет.

Историки-славянофилы и историки-западники имеют на этот счет полярные точки зрения, поэтому имеет смысл привести мнение историка «с той стороны». Французский профессор Роже Порталь, один из наиболее серьезных западных исследователей петровской эпохи утверждает: «Роль иностранцев, неотделимая от политики Петра Великого, составляла дополнительный вклад, иногда очень ценный, который ускорял… эволюцию, но не был определяющим. Влияние иностранцев было наиболее значительным в первоначальном определении политики Петра, в период до начала войны против Швеции. Затем оно ослабевает, и Россия, особенно после Полтавы, начинает сама оказывать растущее влияние на Европу»[36].

Правда, с одним иноземцем Петру еще довелось близко сотрудничать и, пожалуй, сдружиться.

Но это был уже не офицер и не дипломат. И не эмигрант.

Едва начинается строительство новой столицы на берегах отвоеванной у шведов Невы, государь приглашает в Россию нескольких крупных архитекторов, чтобы строить город по всем правилам прославленного европейского зодчества.

Опять можно сказать — ну не утопия ли? Возводя крепость, закладывая город в самых диких, до того почти необитаемых местах, уже мечтать украсить его лучшими в мире дворцами, уже намечать четкий градостроительный план?

Но опять приходится напомнить: ведь Петр выстроил этот город! С идеальной планировкой улиц, с великолепным расположением крепости, с домами и дворцами, которые уже через двадцать лет после начала строительства изумляли даже самые взыскательные европейские взоры. Первым архитектором Санкт-Петербурга, другом и соратником государя, сумевшим понять дерзновение его планов и изо всех сил пытавшимся посодействовать их исполнению, стал первый зодчий Петербурга гениальный Доменико Трезини.

Он был не итальянцем, как почему-то часто ошибочно пишут в справочниках по городу, а швейцарцем, получившим великолепное образование и до приезда в Петербург уже имевшим хорошую практику в Европе.

Наверное, это был тоже романтик и мечтатель, если согласился (каких бы там денег ни обещали!) ехать в комариные болота, в глушь русских лесов, чтобы строить город в разгар кровопролитной войны, которую во все время строительства вел пригласивший его в Россию государь. Трезини рискнул всем и в полном смысле слова стал великим!

Тут придется сказать еще об одном даровании Петра Великого, о котором практически не упоминают историки и исследователи, подавленные неисчерпаемостью его натуры. Петр, без всякого сомнения, был от природы наделен выдающимися способностями архитектора.

Не имея не только абсолютно никакого образования в этой области, но совершенно не представляя себе правил современного ему европейского зодчества, государь задумывает для строительства Санкт-Петербурга план, который изумил Трезини продуманностью и четкостью. Простым карандашом, на листе подвернувшейся под руку бумаги государь быстро набрасывает перед Трезини контуры будущей крепости, рисунок собора, который хотел бы видеть в центре ее, рисует улицы и площади.

— Вы где-нибудь учились этому, ваше величество? — спрашивает пораженный архитектор.

— Да где бы? — в свою очередь удивляется Петр. — И времени бы на то не хватило. Учились вы. Вам и строить.

В дальнейшем они составляют и продумывают проекты вместе, Петр утверждает все архитектурные планы зодчего, приезжает на строительство.

Петропавловская крепость становится шедевром не только искусства фортификации (а что она, с ее безупречным расположением стен и бастионов, практически неприступна, отмечали все специалисты того времени), но и шедевром архитектурным, а это, по мнению многих искушенных людей, было тогда вообще не сопоставимыми понятиями: как это — крепость и вдруг красота стиля и благородство линий. Абсурд!

Но доминирующий над могучими стенами красавец-собор, который издали напоминает плывущий корабль, совершенно меняет не только внешний облик крепости, но и само представление о ней как о твердыне и «военном объекте». Если главное в крепости — храм, то она построена не только и, возможно, не столько для войны. Она не только оборонительная, но и духовная цитадель города.

Тот же Трезини, проявляя чудеса изобретательности, строит удивительное по своей простоте и продуманности здание двенадцати коллегий. В чем его необычность? Да в том, что в реальности зданий там действительно двенадцать — двенадцать изящных высоких крыш над… одним длинным-длинным корпусом. Для чего это понадобилось? Да для того, чтобы сэкономить труднодобываемые, дорогущие по тем временам, тем более в строящемся городе, камень и кирпичи. Корпус один, а зданий, получается, двенадцать!

Столь же изобретателен был Трезини, проектируя Лавру, целый ряд других зданий и сооружений.

А главное, они вместе с государем составили и осуществили генеральный план застройки, который и сейчас поражает идеальной точностью и гениальной простотой.

Петр обладал неиссякаемой энергией, которой умел заражать других. В том случае, если тот, от кого энергия требовалась, был хотя бы отчасти единомышленником царя. Вероятно, во многих, на кого царь рассчитывал изначально, ему пришлось разочароваться. И прежде всего это была та часть общества, то сословие, интересы которого в первую очередь, казалось бы, поддерживали петровские реформы — дворяне. Именно им, в отличие от бояр, предоставлялись широчайшие возможности проявить себя на государственной службе, освоить новые знания, стать самым передовым сословием государства. Однако многие, очень многие представители русского дворянства не сумели понять ни великих замыслов преобразователя, ни открывшихся перед ними возможностей. Об этих «врагах самим себе» лучше всего в свое время сказал В. О. Ключевский, чье мнение особенно ценно, потому что он, как представитель либеральной интеллигенции, далеко не сторонник Петра Великого. «Это было сословие… не привыкшее воспитывать народ, практически разрабатывать и проводить в общество какие-либо идеи и интересы высшего порядка. Но ему суждено было ходом истории стать ближайшим проводником реформы, хотя Петр выхватывал подходящих дельцов и из других классов без разбора, даже из холопов».

Так как дворянство, на которое рассчитывал опереться государь, оказалось плохим проводником его идей, то низшие сословия воспринимали их еще медленнее. Реформа шла полным ходом, а народ, ради которого, в конечном итоге, она совершалась, поспевал за нею с трудом.

Недовольство, безусловно, было и в низших слоях. Однако едва ли можно предположить, что в среде мелкого мещанства, а тем более крестьянства мог созреть крупный заговор. Петровская эпоха, столь тяжкая для подавляющей массы народа, которому пришлось за двадцать лет поднять работу, рассчитанную на сотню лет, — эта эпоха, как ни странно, не прославилась даже сколько-нибудь значительными восстаниями. Наиболее крупное народное движение того периода — восстание Петра Болотникова не идет ни в какое сравнение с бунтом Стеньки Разина или Емельяна Пугачева.

Рядом с Петром в самые бурные и нелегкие годы оказываются люди, способные работать с той же неутомимостью, что и он сам.

И, пожалуй, самой яркой, можно сказать, блистательной фигурой среди этих людей становится светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

Легенда о неграмотном академике

Мы уже говорили, что о Петре Великом сложено много небылиц, а образ его в истории равно искажен теми, кто относится к нему с неприязнью, и теми, кто его любит и чтит.

Но неправильно и неточно написанные портреты Петра не идут ни в какое сравнение с изображениями, которыми историки «увековечили» его ближайшего сподвижника и друга Меншикова. Иначе как карикатурами, эти «портреты» не назовешь.

Что обычно вспоминается даже вполне начитанному человеку, когда звучит это имя? Ловкий пройдоха, бывший торговец пирожками с зайчатиной, плутоватый казнокрад, хитрый царедворец… Добро, если при этом вспомнят, что Меншиков был первым губернатором Санкт-Петербурга, руководившим его возведением в отсутствие государя.

Человека, более приниженного и оболганного официальной историей, сложно отыскать. Легенд о Меншикове, причем самых диких и несусветных, пожалуй, вдвое больше, чем о самом Петре. Стоило бы немного разобраться с ними, потому что версии возможного покушения на государя нельзя рассматривать, не поняв, кто находился непосредственно рядом с ним.

О происхождении Александра Даниловича Меншикова досконально ничего не известно. Есть любопытная версия, что родом он не русский, что его отец был польско-литовский шляхтич, во время одной из войн попавший в плен и принявший русское подданство. По другой версии, Меншиков из торгового сословия. Что до пирожков с зайчатиной, то эта притча очень старинная, но у нее подтверждений не более, чем у всех остальных версий.

Достоверно одно: Александр Данилович сблизился с государем еще в период противостояния Петра и Софьи, был вместе с ним в Троице-Сергиевом монастыре. Он же участвовал во всех его потешных баталиях, затем в Великом посольстве, затем во всех войнах и во многих дипломатических предприятиях государя. Был незаменимым спутником и бесспорно после смерти Лефорта — самым близким другом царя. Во многих случаях царь с ним советовался и, бесспорно, ему доверял.

Именно для Меншикова, первого губернатора новой столицы, строится на берегу Невы первый в Санкт-Петербурге настоящий дворец. По сравнению с ним «дворец» самого Петра, что в Летнем саду, кажется просто скромным домиком.

Правда, эти хоромы светлейший использовал не только для себя. Именно здесь, во дворце князя Меншикова, Петр принимал гостей, послов, устраивал праздники и пиры. В своем доме государь мог жить спокойно, его не тревожили, а вот дом его друга и главного официального лица города был всегда открыт для торжеств.