Помоги проекту - поделись книгой:
Князь не меньше царя любил всяческие забавы, а уж в организации праздников превзошел самого Петра, что, впрочем, было тоже необходимым умением: ведь торжества в новой столице устраивались далеко не ради забавы — гостям Санкт-Петербурга нужно было показать, что и в этом Россия ничуть не ниже Европы.
Один из самых нелепых мифов, связанных с именем Меншикова, это утверждение, что князь был неграмотным — не умел ни читать, ни писать.
Прекрасно! Губернатор Санкт-Петербурга, через руки которого постоянно проходила вся важнейшая документация по строительству, финансам, отчеты, статистика, — не умел читать! Глава Военной коллегии, действительный тайный советник, генералиссимус, один из самых гениальных и успешных полководцев на всем протяжении двадцатилетней Северной войны — неграмотный…
Даже если допустить, что такой казус мог иметь место, если уверить себя в том, что столько важных государственных дел мог успешно вершить бывший лотошник, не удосужившийся выучить алфавит, даже если предположить, что Петр I, дотошный и придирчивый к своим подданным, терпел недоучку просто из особой симпатии, — даже если все это, скрипя зубами, допустить, то куда девать Исаака Ньютона?
При чем он здесь? Да притом, что князь Меншиков стал первым среди русских, удостоенных звания академика. Он был избран членом Лондонского Королевского общества (то есть, английской Академии наук!), и документ о его избрании подписал лично Исаак Ньютон. Вряд ли открывший закон всемирного тяготения гениальный ученый как-то зависел от Петра I.
Кстати, княжеский титул Александр Данилович получил впервые вовсе не от русского царя. В 1706 году Меншиков, уже тогда прославленный полководец и выдающийся государственный деятель, стал Светлейшим князем… Священной Римской империи германской нации! Так высоко оценил его заслуги и дипломатический талант австрийский император Иосиф I.
Представить себе, что все эти почетные звания и титулы получил человек, не умеющий читать и писать, немыслимо. Тем более помня, КАК относились в то время к русским на Западе…
Кстати, в создании мифа о неграмотном губернаторе иностранцы приняли самое деятельное участие. Прежде всего слухи о том, что князь не умеет ни читать, ни писать распространяли в своих кругах зарубежные дипломаты — датский посланник Юль, английский резидент Ч. Уитворт и другие. Такое же впечатление создалось якобы и у генерал-фельдмаршала Миниха, родом немца, и у французского офицера Вильбуа.
Но у светлейшего князя были, помимо всего прочего, секретари, которые по долгу службы фиксировали в своих записях все его дела. Каждый его день, можно сказать, каждый час — ведь Меншиков был лицом официальным. И уж, конечно, государственные чиновники ничего в жизни князя не придумывали и не дописывали от себя.
Итак, выписка из хроники: «В 9-м часу получа почту и прочет Куранты (газету)».[37]
Какой вывод можно сделать из этой выписки? Во-первых, светлейший вставал очень рано, раз в девятом часу уже получал почту, а во-вторых, он ЧИТАЛ газету сам, ему никто ее вслух не прочитывал.
Далее: «Его светлость, прибыв в дом свой, получил от Его царского величества письмо чрез Бухавецкого и оное прочет»[38]..
Подобные записи повторяются многократно.
Правда, довольно часто секретари упоминают и о том, что корреспонденцию князю прочитывали вслух. Но подобное обыкновение бывало у многих вельмож, и в России, и в других странах. Это объясняется вовсе не неграмотностью, а многими другими причинами: не хочется утомлять глаза, легче воспринять на слух ту или иную информацию, хочется, чтобы информацию получили все присутствующие и т. п.
Профессор Беспятых и другой исследователь петровской эпохи, в частности, жизни и деятельности князя Меншикова Александра Рахман приводят в одной из своих статей свидетельство и одного из иностранцев, посетившего Санкт-Петербург по случаю заключения Ништадтского мирного договора:
«В Петербурге тогда находился Гольштейн-Готторпский герцог Карл Фридрих, приехавший, чтобы заключить брак с одной из дочерей Петра I — Анной или Елизаветой. Придворный герцога Ф. В. Берхгольц вел подробный дневник. Он осветил и проведение торжеств, записав, в частности, 11 октября 1721 года: «…князь Меншиков читал о производствах по армии…» то есть оглашал перечень повышенных в чинах. Стало быть, А. Д. Меншиков как президент Военной коллегии ЛИЧНО (выделено авторами) зачитал весьма пространный список военнослужащих, по случаю великой победы над шведами получивших повышения. Но даже при всех своих выдающихся способностях он не смог бы сделать этого по памяти, предварительно выучив перечень наизусть»[39].
Сохранилось и письмо, присланное Меншикову из немецкого города Демина Екатериной Алексеевной (будущей царицей Екатериной). В этом письме и такая приписочка: «При сем посылаю княгинину грамотку, и ты изволь ее прочитать и назад прислать»[40]. (Имеется в виду княгиня Дарья Михайловна — супруга Меншикова.)
То есть прямо указывается светлейшему: «изволь прочитать»! Уж верно, Екатерина отлично знала, грамотен ли князь…
Вообще утверждение о неграмотности человека, сумевшего за столь короткий срок достичь таких высот государственной власти, и это в просвещенном XVIII веке, выглядит, по меньшей мере, нелепо: получается битвы выигрывать научился, крепости брать научился, руководить строительством современного города в отсутствие там государя научился, управлять страной по сути дела научился, а научиться читать и писать времени не хватило? (Если даже допустить, что в самом начале, во время знакомства с Петром, Александр Данилович и впрямь был неграмотным, что тоже вызывает сомнения.) Полный абсурд!
В России Меншиков был вторым человеком после Петра, и ни разу за все время своей деятельности он не показал себя некомпетентным. И это не умея читать?
Кроме того, не надо забывать, что государь часто отправлял Александру Даниловичу свои письма и указания, наверняка среди них бывали и послания конфиденциальные, возможно, содержащие сведения, которые не подлежали огласке. Надо думать, Петр едва ли потерпел бы, если бы его письма самому доверенному лицу государства читал кто-то другой.
Не менее твердо все (и историки в первую очередь!) уверяют нас в том, что лучший друг государя был отпетым вором и казнокрадом.
Тут нужно оговориться: трудно быть уверенным в том, что человек, через руки которого проходили такие громадные деньги, вовсе ничего себе не брал. Но также трудно поверить, что он мог постоянно и МНОГО воровать из казны. Как ни любил бы его Петр Алексеевич, как ни благоволил ему, такого ни за что не потерпел бы. Известна пара случаев, когда светлейшему от государя попадало палкой. Но, во-первых, Петр сгоряча мог ударить и почем зря, а потом каяться и даже (что среди царей обычно не в ходу) извиниться. А, во-вторых, причины для царского гнева тоже могли быть самые разные, и попадали под царскую палку очень и очень многие важные государственные люди.
Бесспорно одно: Александр Данилович Меншиков — гениальный государственный деятель и полководец, образованный человек, талантливый политик, — вовсе не карикатурный, а скорее драматический персонаж русской истории.
А все вымыслы о нем — еще один способ принизить перед потомками грандиозную фигуру Петра: вот, мол, какому мелкому пройдохе Петр доверял!
На этом можно было закончить рассуждения о Меншикове, но в нескольких исторических трудах мне довелось прочитать намек на то, что именно князь Меншиков был заинтересован в смерти Петра I, ибо именно он после кончины государя фактически захватил в стране власть.
На первый взгляд, об этом стоит задуматься. Да, возведя на престол супругу почившего царя Екатерину I, Александр Данилович получил неограниченную возможность управлять страной. И он управлял ею, причем успешно продолжая петровские преобразования.
И все же подобная версия не выдерживает никакой критики. Во-первых, такой умный человек, каким был Меншиков, не мог не понимать, что вся государственная машина в России держится на имени и власти Петра. После его смерти все затряслось и зашаталось, и была огромная опасность не удержать страну в ее шатании и потерять все, что было достигнуто. Во-вторых, при Петре светлейший князь имел лишь чуть меньше власти, чем сам император, но при этом рядом была мощнейшая поддержка в лице государя. В-третьих, будучи человеком дальновидным, великий политик отлично знал, как легко меняется ситуация. И не мог исключить возможности того, что и произошло спустя два года: Екатерина умерла, малолетний царь Петр II (внук Петра I) оказался под влиянием враждебной Меншикову партии, и князь попал в опалу, разом потеряв все, чего сумел достичь.
Нет, как ни соблазнительна высказанная догадка, принять ее за рабочую версию невозможно. Меншикову ни в коем случае не была выгодна смерть государя.
Не говоря уже о том, что многие факты говорят об искренней и преданной любви светлейшего князя к Петру, которого он знал с ранней юности и с которым бывал в самых тяжких испытаниях и битвах.
Против всея Европы
Говоря о Петре Великом, приходится постоянно переходить от войны к миру и вновь возвращаться от описаний мирной жизни на поля суровой брани.
Такова была жизнь государя: он существовал, как сказали бы теперь, сразу в нескольких измерениях — он строил грандиозные планы, практически тотчас осуществлял их, в то же время вел войну, учился, занимался подготовкой мирных и военных кадров для будущей России.
Сложно представить, как хватало на это времени и сил. Еще сложнее вообразить, как хватало мыслей, каким образом удавалось упорядочить их, когда думать приходилось фактически обо всем одновременно.
Начиная Северную войну, государь не сомневался, что она продлится долго.
Европа, напротив, думала и, вероятно, надеялась, что война будет быстрой и будет проиграна Россией. Первые победы Карла XII уверили Запад именно в этом, а дальнейшие успехи Петра многим казались временными.
Тем более что к 1705 году стало ясно — Россия будет продолжать борьбу со Швецией в одиночку…
Былые союзники — Дания, Голландия, Польша и Саксония давно прекратили поддержку России. И причина не в том, что они боялись Карла и его «непобедимой» армии, успешно воевавшей в Европе. Главное — Запад начинает по-настоящему бояться России. Да, шведский король, с его непомерно раздутыми амбициями и явной военной агрессивностью, внушал опасения многим западным политикам, но они понимали: каков бы ни был, он СВОЙ — ему всегда можно уступить, с ним можно договориться, в конце концов, можно ему и сдаться — а что в том страшного: сегодня он взял, допустим, Данию и присоединил ее к своим владениям, завтра победит правившая там династия и назовет уже Швецию частью Дании. Это, разумеется, гипотетические рассуждения. Суть в том, что Европа, еще разделенная массой противоречий, еще воюющая внутри себя, все же была в XVIII веке уже объединена общими понятиями, принципами, общим отношением к окружающим ее «варварским» народам, к которым они причисляли и русских. И, совершенно очевидно — враждебностью в отношении православия — веры, диктовавшей народам России, Греции, Балкан совершенно отличное от других европейцев поведение, сформировавшей у них другой менталитет. Но Греция и маленькие балканские государства, в основном находившиеся под пятой у Турции, на тот момент не вызывали у Запада никаких опасений.
Можно смело утверждать, что исламская Турция внушала Европе меньшую неприязнь, чем православная Россия. Это видно из всего опыта межгосударственной дипломатии XVIII века и из откровенно предательского в отношении России поведения всех ее западных союзников.
К тому же ведущие европейские страны, в основном господствующие морские державы, такие, как Швеция и Англия, уже начинали ощущать себя элитой европейского континента, лидирующими в условном союзе странами, и делиться мощью, славой, сферами влияния не собирались ни с кем.
Последним сдал свои позиции очень лукавый, но довольно долговременный союзник — Август II Саксонский, он же одно время — король Польши, он же по его уверениям — преданный друг России и Петра, постоянно, в течение всей войны ведший за его спиною переговоры со Швецией и в конце концов сдавшийся ей полностью.
По выражению Н. Н. Молчанова в Европе «…мечтали только о том, чтобы Швеция, получив свободу рук, обратила все свои силы против России»[41].
С 1706 года Россия ведет войну против Швеции одна.
И именно тогда начинает выигрывать.
Вершиной войны, ее окончательным переломным моментом, ее кульминацией становится Полтавская битва. Наверное, нет надобности лишний раз повторять многократно описанные, показанные в фильмах и на живописных полотнах, легендарные события этой блистательной операции, тщательно подготовленной и гениально осуществленной Петром Великим.
Уже упоминалось, что находятся люди, занимающиеся историей, которым и эта победа Петра представляется незначимой, бездарной (восклицательный знак после этого слова мы уже ставили), а для судьбы России бесполезной. До чего же надо не любить свое Отечество, чтобы до такого договориться! Прежде всего, эти занимающиеся историей господа ставят Петру в упрек то, что он не принял боя со шведами сразу, а сумел как следует вымотать армию Карла, что расшатало дисциплину шведских рядов. Позвольте! Да ведь это же тактика всех великих полководцев, начиная с Александра Македонского. И это — четкая грамматика войны. Что ты за полководец, если не стремишься выиграть бой с минимальными потерями и с максимальным успехом, а для этого можно и нужно применять как раз такие маневры, какие предпринял Петр, какие предпринимали многие «классики войны» до него и после него.
Долгое время уклоняясь от генерального сражения, русские не просто утомили врага и выиграли время. Петр был на своей земле и мог выбирать место, подходящее для решающей схватки, мог присматриваться к армии противника, мог навязать ей свои условия, что, в конечном счете, и произошло.
«Карл привел за собой в Россию армию в 35 тысяч человек, и, кроме того, вскоре к нему должны были присоединиться войска генерала Левенгаупта численностью в 16 тысяч человек. Петр имел больше войск. Но у Карла была опытная, закаленная, прославленная победами армия. Петр же оказался вынужденным разделить свои войска по трем возможным направлениям движения шведов. Поэтому сразу после вторжения силы были равны. Более того, если бы Петр проявил нетерпение, не выдержал томительной неизвестности и ввязался в сражение, то победа Карла была бы вероятной. Это Петр понимал, он отдавал себе отчет в том, что на карту поставлено все. Для него война означала решение вопроса о жизни и смерти России»[42].
Полтава обнаружила и всю несостоятельность «военного гения» Карла XII. Он, в своих мечтах овладеть просторами России и ее богатствами, даже не вынес уроков из своих поражений на Балтике. Ему казалось, что остается лишь немного «дожать» Россию, и ненавистный Петр будет у его ног. Легендарная фраза Карла, которая звучит даже в советском фильме «Петр I»: «Поднимите меня! Я хочу видеть, как побежит царь Петр!» — фраза подлинная. Даже оказавшись на грани поражения (а что Полтава — ловушка, мастерски расставленная Петром, многие военные уже поняли), даже увидев, что союзники его подставляют, что лукавый гетман Мазепа, этот четырежды изменник, то и дело бегавший с одной стороны на другую, привел на помощь шведам не двадцать тысяч обещанных казаков, а всего две тысячи, — даже тогда тщеславный шведский венценосец не сообразил, что его карта фактически уже бита. Он пошел в бой с полной уверенностью, что одержит победу.
Но ему нужна была победа более всего для личной славы. Личные амбиции были, увы, побудительной силой, двигавшей многими европейскими монархами.
Петр шел в бой не ради своего возвышения. Полтава стала одним из первых сражений, в котором возродился и утвердился некогда вдохновлявший воинов Александра Невского и Дмитрия Донского русский православный патриотизм.
«Воины! — сказал им перед сражением государь. — Вот пришел час, который решит судьбу Отечества. Итак, не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, ПЕТРУ ПОРУЧЕННОЕ (выделено мною. —
Более точного, убедительного, искреннего призыва идти в бой найти невозможно.
Бесславное поражение Швеции под Полтавой, конечно, не было концом войны. Но после этой победы можно было заключить мир, вернее добиться мира. С тем, чтобы потом снова продолжать войну.
Но Петру было нужно не это. Ему нужна была победа полная. И не только военная, но и нравственная. Чтобы Европа, с такой надеждой ожидавшая триумфа шведского короля, наконец поняла: Россия теперь не просит мира, она его завоевывает.
После победы под Полтавой был и момент, когда Россия едва не потеряла утраченные позиции. И произошло это из-за ошибки самого Петра. Но вряд ли кто станет слишком укорять государя за эту ошибку, по крайней мере, те, кто продолжают сочувствовать православным народам на Балканах и в наши дни.
К русскому царю неоднократно обращались государи балканских государств, которые изнывали под турецким игом. Они просили помощи, обещая, что в свою очередь помогут военной силой и продовольствием, лишь бы русские помогли выбить турок с Балкан.
Пресловутое тридцатилетнее перемирие к этому моменту союзники турок крымские татары нарушали уже не раз, совершая более или менее крупные набеги на южные области России, основные силы которой были отвлечены на север. Значит, можно было пойти и на военный конфликт. Другое дело, чем это обернулось.
Хотя Россия никак не была готова к этой новой южной войне (ее войска были в основном сосредоточены в Прибалтике и занимали многие взятые у шведов крепости), и, несмотря на категорическое несогласие некоторых сподвижников государя, Петр предпринимает опасный для России в этот момент поход к Дунаю, надеясь выйти на его берега раньше турецкой армии. Сделать этого не удалось, но Петр не повернул армию назад, хотя собранный им военный совет большинством голосов советовал это сделать. Возможно, и на Петра в какой-то мере подействовала слава: после Полтавы так хотелось верить, что отныне русские непобедимы!
«Возбудив надежды христианского народонаселения, обмануть эти надежды, остановившись на Днестре, было очень тяжело для Петра», — пишет С. М. Соловьев.
Обещанной помощи со стороны населения не последовало: жители Молдавии, Валахии и других областей, по которым двигались русские войска, смертельно боялись турок, чья жестокость была поистине легендарной. Сам поход оказался сложным: жара, недостаток воды и продовольствия, несвоевременный подход и отставание обозов, — все это привело к тому, что, в конечном счете, летом 1711 года русские войска попали в окружение на берегу реки Прут. Стотридцатипятитысячная турецкая армия обступила армию Петра, которая насчитывала всего тридцать восемь тысяч человек.
Но это было уже не стрелецкое войско, это была совершенно другая армия. И когда турки предприняли атаку, воины Петра встретили их и отбили нападение! Итог: потери русских — четыре тысячи восемьсот человек, потери турок — восемь тысяч девятьсот…
На другой день прославленные янычары султана отказались идти в бой. Кому же охота на штыки? А сдаваться эти проклятые русские не собираются…
Но положение войска, не получившего обещанной поддержки населения, почти лишенного продовольствия и даже воды, было отчаянным. Поэтому пришлось вновь идти на переговоры, при этом Петр понимал, что условия, которые будут выдвинуты турками, могут оказаться очень тяжелыми.
Более того, узнав об этом просчете русского царя, зашевелилась и возрадовалась Европа.
Карл XII, нашедший убежище в Бендерах, стал надеяться, что турки, ведя переговоры, потребуют от России уступок и ее северных завоеваний.
Но этого не произошло. Турки, как оказалось, не до конца поняли тяжесть положения русской армии. Петровский дипломат, знаменитый Шафиров, тот самый, что был переводчиком Великого посольства, едва турки попытались заговорить с ним ультимативным тоном, сделал вид, что готов прервать переговоры: «Если так, то мы готовы вновь сражаться!» — преспокойно заявил он. И эта твердость, как обычно, сработала!
Прутский мирный договор оказался достаточно легким. Правда Россия временно потеряла свои южные крепости Азов и Таганрог, но при этом сохраняла право никому не платить дани. А уж о Швеции и ее короле везир турецкого султана даже и не заикнулся! У султана хватало своих проблем, и он отлично понимал, что если попробует слишком «прижать» Петра, тот, уладив свои дела на севере, вернется и рассчитается сполна. Все уже поняли, что этот царь, как никто, умеет учиться на своих ошибках.
Русская армия ушла с Прута под барабанный бой, со всеми своими пушками, развернув знамена. Это заставило Карла XII спешно приехать к Пруту и устроить настоящую истерику везиру Мехмету-паше, командовавшему турецкой армией. Король даже потребовал дать ему отборные турецкие части, чтобы догнать и разгромить русских, но Мехмет-паша спокойно ответил: «Христианин не может командовать правоверными!»
Это было крушением последней надежды проигравшего короля.
Северная война, которая продолжалась после этого еще почти десять лет, тем не менее, вступила в завершающую стадию.
Остальные ее этапы вели к постепенному, но неизбежному утверждению русских позиций.
Шерше ля фам?
Что греха таить — в жизни самых великих, самых знаменитых людей очень часто «слабым звеном» оказываются женщины.
Историки, коих мы здесь так часто поминаем, любят подчеркивать, насколько резвым был Петр Алексеевич по женской части. Читая их рассуждения, невольно задумываешься: что ж это? Такое традиционное ханжество, или историей начинают заниматься не раньше семидесяти лет?.. Уж простите за правду, но то, что написано о «любовных похождениях» Петра I, характеризует вообще-то обычного красивого мужчину, с нормальным физическим развитием. Так, как он вел себя в отношении женщин, ведут себя девяносто девять и девять десятых процента мужчин любого сословия, вероисповедания, любой эпохи. А если прибавить к этому неограниченные возможности, то есть власть монарха, то и реакция на измены, любовные затруднения у Петра была самая обычная. Только купец Калашников проломил сопернику ребра, а Петру драться прилюдно с обидчиком — значило выставить себя, государя, на посмешище. Пришлось посадить на кол. Но об этой (кстати, единственной подобной расправе Петра на любовной почве, не в пример другим монархам!) поговорим чуть позднее.
Более того, если сопоставить свидетельства современников, то получается, что государь был уж никак не Казанова. Конечно, он женщинам нравился. Конечно, в юности не избегал веселых похождений. Потом стало почти не до того… Да и натура у Петра была чувствительная — влюблялся он на удивление прочно, и это, судя по всему, не раз причиняло ему настоящую боль.
Первой женой самодержца стала уже упомянутая Евдокия Лопухина. Невесту подобрала сыну Наталья Кирилловна, и он, как обычно, с нею не спорил. Хотя, скорее всего, жениться не хотел. В 1689 году, когда состоялось венчание, Петру было шестнадцать лет, а Евдокии — девятнадцать. Для людей взрослых разница лет незначительная, но для фактически еще подростка Петра невеста должна была казаться «старой». Да и мысли юного царя на тот момент были заняты совсем не этим.
Все без исключения историки отмечают, что и в церкви, и позднее, во время свадебного пира, Петр был «лицом хмур». Значило ли это, что Евдокия с самого начала была ему так уж немила? Сказать трудно. Очень возможно, что причиной его раздражения была просто длинная помпезная свадебная церемония — Петр их не выносил.
Однако жил он с «Дунюшкой» несколько первых лет вполне мирно, хотя, скорее всего, был не без греха. Евдокия родила ему троих сыновей: Алексея, Александра и Павла, но двое последних умерли в младенчестве.
Историки, все без исключения, настаивают на том, что Петр не любил жену. При этом славянофилы вовсю расписывают, какая она была благочестивая, воспитанная по Домострою, во всех отношениях «правильная» женушка, и каков царь был негодяй. А западники изо всех сил рисуют царицу «глупой бабой», недалекой, ограниченной, вздорной, яростной противницей реформ и т. д.
Если же рассматривать факты без эмоций, объективно, то получается, пожалуй, не то и не другое.
Во-первых, судя по всему, в первые годы, а возможно, и позднее, Петр по-своему был привязан к жене, наверное, даже любил ее. По сохранившимся портретным изображениям видно, что Евдокия была лицом хороша, а домашнее воспитание (она была из боярского, но не знатного рода и воспитывалась в строгости) сделало ее домовитой и, вероятно, достаточно мягкой. Однако характер у нее был совсем не слабый — Дунюшка умела и спорить с супругом (чего никогда, ни в коем случае женщине делать нельзя — или ее брак можно считать не состоявшимся!), и распекать его за пристрастие к веселым пирам в Немецкой слободе (еще одна тактическая ошибка, но это уж грех всех без исключения женщин, как любвеобилие — грех почти всех мужчин).
Взаимопонимания между ними, конечно же, не было. Но называть царицу Евдокию противницей реформ смешно. Как можно быть противником того, чего не понимаешь и не можешь понять? И уж конечно, Петр не искал в жене сподвижницу в делах. Она могла бы, как добрый друг, быть его тылом, нежной, преданной, понимающей без слов, просто любящей, просто верящей во все, что он делает, без доказательств. И тогда, может быть, их брак вообще не распался бы: именно такие (увы, очень немногие) женские образы история сохранила как образец великого женского подвижничества и служения — такие жены всегда надежная опора самым великим мужьям. Но именно великим такие попадаются редко, хотя им-то они более всего и нужны.
Очевидно, реакционное московское боярство, с самого начала воспротивившееся петровским преобразованиям, пыталось использовать Евдокию для влияния на царя. Но влияния на него она почти не имела, а ее неуклюжие попытки спорить о вещах, в которых она ничего не смыслила, повторяя чужие внушения, могли только раздражать мужа.
Вместе они прожили целых девять лет, правда, с оговоркой: Петр часто уезжал. Но в 1698 году наступил кризис. Задолго перед тем к Петру пришла, судя по всему, первая сильная влюбленность. «Удружил» верный соратник — Франц Лефорт. Именно он познакомил Петра в Немецкой слободе с купеческой дочерью, писаной красавицей Анной Моне.
Сильным эмоциям Петр отдавался всей душою, и его любовь к Анне во многом стала роковой, нажив ему немало врагов. Ведь влюбился-то не просто в красивую девушку: в иноземку, во-первых, «неровню», во-вторых. (Позднее эта история зеркально повторяется с Екатериной, но тогда царь был уже гораздо более независим, да и нравы при дворе успели несколько измениться, хотя и тогда шуму было немало.)
Если бы Евдокия молча снесла отчуждение мужа, все могло опять же кончиться спокойно.
Но она не пожелала мириться с соперницей — пошла на открытую борьбу и, разумеется, ее проиграла.
В то время развестись было невозможно. Оставалось отправить жену в монастырь, и Петр пошел на это. Сначала пробовал уговорить Евдокию постричься. Она наотрез отказалась. Тем более, что государь, крутой и невоздержанный с подданными, с непослушной женой всегда был мягок — ни разу в жизни он не поднял на нее руку, хотя рукоприкладство в семейной жизни вовсе никем не осуждалось.
В конце концов Евдокию отправили в суздальский Покровский монастырь. Почти год она наотрез отказывалась постригаться, «подставив» местного архимандрита: тот боялся хотя и опальной, но все же царицы, и не совершал обряда, покуда не потерял своего места и не попал в опалу. Его преемник совершил постриг уже без всяких церемоний. В монашестве Евдокия получила имя Елены, однако соблюдать монастырский устав не хотела и вела жизнь вполне мирскую. К ней приезжали гости и родственники, навещал ее сын, царевич Алексей, и очень возможно, что последующая трагедия между отцом и сыном произошла во многом под влиянием разгневанной на отца матери…
Петру обо всем этом доносили, но он оставался неизменно снисходителен к удаленной от престола жене, возможно, сознавая свою вину перед нею, возможно, продолжая по-своему ее любить… В пользу последнего говорит трагическое событие, которым завершилось пребывание инокини Елены в Суздали. Она страстно влюбилась в посещавшего ее (!) майора Глебова, и он ответил ей взаимностью. Роман продолжался недолго. Узнав об этом, Петр пришел в ярость и приказал любовника бывшей супруги посадить на кол, обвиненных в сводничестве священника и ключаря казнить, двух приставленных к Елене монахинь наказать кнутом, хотя они, возможно, и не сводничали, просто «недоглядели»… Расправа фактически не коснулась лишь самой Евдокии — ее перевели в Ладогу, но даже пальцем не тронули.
В одном из последних фильмов на тему конфликта Петра с сыном Алексеем есть сцена допроса и даже пытки сообщничавшей с Алексеем Евдокии. Но это — абсолютный вымысел. Даже самые ярые историки-славянофилы не сумели найти никаких фактов, которые бы говорили о применении к ней физического насилия. Чем это объяснить? Вряд ли кто ответит.
О том, что Евдокия участвовала в интригах царевича Алексея против Петра, говорят многие факты. Однако едва ли у нее была возможность поддерживать связь с оппозицией после высылки из Суздали. Да и наблюдение за нею было усилено. Она не могла быть «соучастницей» заговора, в конце концов приведшего к гибели Петра, если в самом деле он умер не своей смертью.
Первый серьезный роман государя, роман с Анной Моне завершился печально. Они познакомились в Немецкой слободе в 1692 году. И этой связи царь почти не скрывал, хотя первое время и не афишировал, не желая ссоры с женой. Немка была очень хороша, весела, и это располагало к ней Петра. Кроме того, страсть подогревалась препятствием: даже отправив в монастырь Евдокию, государь не мог жениться на купеческой дочери.
Петр умел любить верно и преданно, но Анну, скорее всего, привлекало в нем лишь его высокое положение. Во всяком случае, она изменяла ему, должно быть, с самого начала, и только очень любя, можно было об этом не догадаться…
«Визави» Анны Моне был польский посланник Кенигсеку. Однажды, изрядно напившись, он ухитрился свалиться в ручей и захлебнуться. При нем было довольно много бумаг, а так как он был дипломатом, то всю эту почту, не просматривая, принесли Петру: мало ли, какие государственные тайны могли оказаться в этих документах?.. Государственных тайн в письмах не было. Зато были любовные письма Анны Моне.
Предательство Аннушки потрясло Петра. Он сперва не поверил, хотя все было очевидно. Последовало бурное объяснение, в конце которого царь неожиданно разрыдался. Потом дал волю гневу. Рукоприкладства опять же не было, но в тюрьму Аннушку отправили тотчас. Тут же вмешался прусский посланник Кейзерлинг. Возможно, Анна оказывала знаки внимания и ему?.. Так или иначе, он попросил разрешения жениться на неверной фаворитке царя. Однако разгневанный Петр ему отказал, да еще и спустил с лестницы в присутствии князя Меншикова. Кейзерлинг тоже пришел в бешенство, но что он мог сделать монарху, да еще в России? Чтобы утешить свою гордость, дипломат вызвал на дуэль Меншикова. Тут уже вмешался Петр. Он совсем не хотел подвергать друга опасности и замял скандал.
Однако Кейзерлинг был влюблен в Анну по-настоящему… Он повторял свою просьбу снова и снова. В опалу Аннушка угодила в 1706 году, а в 1711 году пруссак наконец получил разрешение на брак с нею. (Интересно было бы знать, хранила ли она верность мужу, хотя бы в знак благодарности, но об этом история умалчивает — Анна и Кейзерлинг тонут в тумане, едва удаляются от яркой фигуры Петра.)
Серьезным дипломатическим скандалом между Россией и Пруссией история с Анной Моне и рукоприкладством в отношении дипломата не обернулась. И нет оснований думать, что кто-либо из ее участников мог быть замешан в интригах, направленных против русского царя.
Последней любовью Петра, любовью сильной и серьезной, стала Екатерина. Из поколения в поколение она — излюбленная мишень историков, причем даже прозападного толка. Называют ее и авантюристкой, и развратницей, и интриганкой… Между тем история ее знакомства с Петром скорее трагическая. И, в отличие от Анны Моне, уж она-то вовсе не виновата в том, что Петр не жил с давно покинутой им Евдокией…
Поделиться книгой: