Петр Великий. Убийство императора

Если Лефорт ехал как бы «для представительства», он был по сути таким же «декоративным» послом, каким являлся декоративным адмиралом. Это нимало не умаляет его заслуг в Великом посольстве — Лефорт ехал, прежде всего, как друг государя, как человек, которому Петр безгранично доверял, а еще как уроженец Западной Европы, прекрасно ориентировавшийся в тонкостях тамошних взаимоотношений, что должно было оказать и в общем-то оказало большую помощь и Петру, и другим его русским спутникам.

Другое дело Головин. Знатный боярин, представитель одного из древних и знаменитых родов, он был одним из самых близких и преданных соратников Петра. В 1696 году государь сделал его главою Посольского приказа, вместо Льва Кирилловича Нарышкина, не проявившего себя на этой должности достойно. В течение семи лет, до своей кончины в 1706 году Головин успешно возглавлял Приказ, став одним из самых талантливых русских дипломатов.

Правда, некоторый дипломатический опыт у него имелся еще до Петра. Именно он в печальные времена князя Голицына вел переговоры с Китаем, когда китайская армия стояла под Нерчинском, именно он подписывал Нерчинский договор, и уж, конечно, не его вина, что в результате этого договора Россия так много потеряла.

Между прочим, Петр, узнав о той давней миссии Головина, проявил к ней живейший интерес. Но привлекал его не договор, а те впечатления, которые на боярина произвела Сибирь, эта огромная, богатейшая и почти неизведанная область России.

Вот отзыв одного из историков XIX века:

«Царь Петр столько любопытствовал знать о путешествии Головина, что несколько дней сряду проводил с ним в беседах; с жадностью расспрашивал об образе жизни народов Сибири и богатствах той земли; черпал из рассказов своего собеседника свежие и новые сведения. Проницательный и дальновидный ум Петра находил в Головине не одного усердного рассказчика, но полезного, умного советчика»[24].

Именно Головин, формально назначенный вторым после Лефорта великим послом, вел основную дипломатическую работу.

Дьяк Прокофий Богданович Возницын, человек уже немолодой, очень хитрый и осторожный, опытный в посольских делах, хорошо дополнял двух первых и был также очень полезен.

Впрочем, состав собственно посольства этим не исчерпывался — при каждом из великих послов был целый штат, состоявший из людей самых разных профессий: священники, врачи, офицеры, просто солдаты охраны и, конечно, переводчики. Среди последних находился Петр Шафиров — будущий вице-канцлер и известный дипломат. Всего посольство составляли 250 человек.

Петр прекрасно понимал, что добиться каких-то важных дипломатических успехов в этот раз скорее всего не удастся: громко заявив о себе победой над турками, Россия еще не доказала Европе, что в силах и ее поставить на место. Послы просто ехали изучать Европу и отбирать из громадного европейского опыта то, что могло быть полезно России. Немалые успехи были у государя и в главном, ради чего собственно он сам отправился в это долгое странствие. Он немало преуспел в кораблестроительной практике.

Лучшими корабельными мастерами тогда считались голландцы, и Петр мог в этом убедиться — на верфи в Архангельске работали несколько плотников из голландского местечка Саардам. Гордые тем впечатлением, которое их работа произвела на молодого русского царя, работяги решили, между прочим, приврать и заявили, что их родной Саардам — главный центр европейского судостроения. Простодушный Петр поверил, тем более что как и все в России плохо представлял себе, что находится в Голландии, кроме Амстердама.

Посему, когда Великое посольство достигло столицы Голландии, государь оставил там часть своих товарищей, а сам с остальными поехал в Саардам. Причем представились они там простыми русскими мастеровыми, пожелавшими устроиться работать на местную судоверфь. Голландцы не удивились — в их местах уже ходили слухи о том, что невероятный русский царь шлет по всей Европе своих подданных, наказывая им обучаться ремеслам. Никто и подумать не мог, что наниматься на верфь явился сам Петр I. А тот ничем себя не выдал. Купил указанные ему инструменты (в то время хозяева мастерских не проявляли лишней щедрости), надел фартук, засучил рукава и принялся плотничать, старательно постигая тонкости ремесла.

Впрочем, вскоре он понял, что саардамские рабочие в Архангельске прихвастнули: их родной поселок вовсе не был центром судостроения. И строили там не крупные военные корабли, а небольшие суденышки для местных купцов и рыбачьи лодки.

Нужно было возвращаться в Амстердам. К тому же инкогнито царя было вскоре раскрыто — скорее всего, проболтался знакомый кузнец, с которым Петр встречался еще в России и который узнал его, увидав в родном городке. Толпы саардамцев стали курсировать вокруг верфи, желая поглазеть на монарха, орудующего топором…

В Амстердаме, между тем, послы государя отбивались от дипломатов короля Вильгельма III, желавшего непременно встретиться с Петром. Послы честно отвечали, что царя с ними нет, а дипломаты недоуменно вопрошали, где же он может быть.

В Амстердаме Петр также нанялся простым работником на верфь и работал там около месяца, не жалея сил. При этом, как вспоминают его спутники, умудрялся следить за политическими событиями в Европе, регулярно и своевременно получая письма от своих резидентов, и руководить работой посольства. Сам он познакомился с бургомистром Амстердама, а затем встретился и с королем Вильгельмом, которому страстно хотелось присмотреться к необычному царю и понять, чего следует ждать от него. Встреча произошла в городе Утрехте, но о чем говорили с глазу на глаз Петр и кумир его юности знаменитый Вильгельм III (Оранский) неизвестно — не осталось ни записей, ни воспоминаний.

Судя по всему, Голландия стала самым плодотворным местом пребывания Великого посольства. Работая, Петр по-прежнему успевал следить за событиями в мире и в России, которая продолжала войну с Турцией и закрепила за это время свой успех под Азовом. А еще он посещал музеи, театр (после чего вскоре приказал построить такой в Москве) ботанический сад, мануфактуры, даже анатомическую лабораторию. И везде его пытливое любопытство оказывалось не напрасным — государь тщательно фильтровал в своем сознании европейский опыт и достижения, отбирая то, что могло пригодиться его стране, и решая, как перенести чужие семена на русскую почву, с тем чтобы получить не засушенные образцы, а живые всходы.

Европейские дипломаты, в это время буквально кружившие вокруг Голландии, вскоре стали понимать, что посольство может служить лишь предлогом для Петра, причем предлогом не только для его строительных упражнений — в этом случае отчего было бы просто не поехать инкогнито, без большой свиты и не поработать в свое удовольствие. Скорее всего, решают дипломаты, Петр просто изучает Европу и старается понять, как строить с нею отношения.

«Царь все направляет по своему разумению, — пишет австрийский резидент в Гааге Плейер. — Посольство служит только прикрытием для свободного выезда царя из страны и путешествия, чем для какой-либо серьезной цели».

Надо думать, резидент из Вены был недалек от истины.

Своими впечатлениями о Европе государь делился достаточно сдержанно. Зато европейцы оставили множество воспоминаний о нем.

Главное, что отмечали — полную его непринужденность, свободное обращение и простоту, начисто разрушившие представления многих европейцев о замкнутости и отчужденности русских. При этом, как все замечали, Петр совершенно не стремился «понравиться», произвести какое-то особое впечатление — он всегда был таким, какой он есть, русским, независимым человеком, со своими привычками, взглядами, манерой поведения.

Особенное впечатление произвел молодой монарх на всех без исключения европейских дам.

Правда, встреч с ним европейские красавицы искали, как правило, из обычного любопытства. Ученица и друг знаменитого немецкого философа Лейбница, супруга курфюрста София Ганноверская в полном смысле гонялась за русским царем по всей Германии. Узнав, что он, торопясь по делам, не поедет в Берлин, энергичная дама вместе со своей матушкой успела обогнать Петра и, выбрав красивый замок в живописном местечке, отправила послов навстречу венценосному путешественнику. Те с трудом, но уговорили государя отобедать с двумя знатными дамами. Едва ли Петр принял бы это достаточно назойливое приглашение, если бы знал, как перед тем София-Шарлотта объяснила в письме одной из приятельниц свое желание непременно встретиться с русским царем: «Желала бы воочию посмотреть на странствующих по Европе диких зверей».

К чести любопытной немки, после знакомства и четырехчасового общения с Петром, ее мнение о русских вообще и о русском царе в частности изменилось с точностью до наоборот. В последующих письмах она не скрывает своего восхищения. Все — свободная манера поведения, легкость речи (зачастую царь говорил по-немецки, не пользуясь услугами переводчика), владение самыми разными предметами разговора, — убеждали в образованности, остром уме, находчивости государя. Знала бы она еще, каким образом Петр получал свое образование — ведь фактически он всему учился сам. Единственное, что огорчило аристократку, это неумение монарха «есть опрятно». Но даже это не заставило его померкнуть в глазах Софии-Шарлотты.

Правда некоторое время спустя она напишет: «Этот государь одновременно и очень добрый и очень злой, У НЕГО ХАРАКТЕР — СОВЕРШЕННО ХАРАКТЕР ЕГО СТРАНЫ (выделено мною. — И. И.). Если бы он получил лучшее воспитание, это был бы превосходный человек, потому что у него много достоинств и бесконечно много природного ума»[25].

Да, фрау! Если бы мы получали то лучшее, что получила, во многом благодаря нам, Европа, то, наверное, были бы, с вашей точки зрения, превосходны. Но уж какие есть…

Не станем описывать предпринятых государем дипломатических шагов и тех встреч, которые произошли у него и отправившихся с ним придворных в разных европейских столицах. Наша цель не анализировать политическую ситуацию, а решить, насколько та или иная страна могла быть заинтересована в исчезновении русского царя.

Если судить по Великому посольству, то в начале петровских реформ Европа, хотя и обеспокоенная, еще не считала Россию такой уж опасной. Что до Петра, то к нему пока что присматривались, и лишь немногие политики ясно сознавали, что этот удивительный царь вскоре заставит других государей кусать себе локти…

Точку над «i» ставит Санкт-Петербург. Рождение этого города становится переломным моментом, вслед за которым Россия, уже на виду у всего мира, берет столь стремительный разбег, что угнаться за ней становится невозможно.

Великий мечтатель

Темпы, которыми начинает развиваться новая Россия, вскоре приводят в замешательство и российскую оппозицию, и в особенности Запад.

Прежде всего стоит заметить, что, поставив себе главную цель — величие и независимость России, Петр Алексеевич великолепно понимал: добровольно никто не пустит молодую страну на авансцену международной политики и экономики. Кому охота допустить, чтобы огромная страна, обладавшая колоссальными ресурсами, стала еще и сильной? Покуда русские дипломаты ездили в Европу с посольствами, предлагали различные договоры, — все было как бы под контролем. Но отдавать России моря, делиться торговыми пространствами! Нет уж, позвольте…

И в особенности опасными становились для поднимающейся на ноги страны два ее хищных соседа: северный — Швеция и южный — Турция.

Значит война? Война — Петр это знал и не собирался идти на попятную, чтобы избежать ее.

Он царствовал (реально, а не на бумаге) уже десять лет. Эти десять лет еще не полностью, но изменили и внутреннее состояние России и расстановку сил вокруг нее. Политика молодого царя обозначалась все более твердо и все более определенно.

«Правда, — пишет Н. Н. Молчанов, — она не была, особенно в начале этого периода, в полном смысле слова его собственной политикой. От Софьи и Голицына Петр унаследовал ее южное направление, ее орудие — старую, плохо организованную, состоявшую из стрельцов, дворянского ополчения и казаков армию; само состояние войны с Турцией, начатой не им (не Петром. — И. И.); так называемых союзников — Австрию, Венгрию и Польшу и многое другое»[26].

Но «южное направление» тоже было уже другим. Петр больше не отбивался от крымских татар, периодически пытаясь заключить с ними мир, как это делала Софья. Он воевал уже непосредственно с самой Турцией, а создание боеспособного флота и взятие такой мощной крепости, как Азов доказало сильному врагу, что Россия тоже становится сильной, и значит с нею отныне придется разговаривать иначе. До Петра южная политика была, как подчеркивает тот же Молчанов, как отмечает в своих очерках Соловьев, ЧИСТО ОБОРОНИТЕЛЬНОЙ, при Петре в ней впервые появляется поступательное движение. Правда, большинство историков утверждают, что «дальнего прицела» у Петра пока не было. Но с этим трудно согласиться. Последовательное завоевание позиций на южном направлении доказывает обратное. И создание флота, и поиск удобной южной гавани (Таганрог), и приобретение крепостей, — все это говорит о стремлении прочно утвердиться на южных рубежах, чтобы в дальнейшем добиться большего.

Петр отлично понимал, что Турция никогда не оставит Россию в покое. Поэтому нужно было раз и навсегда отбить ее подальше от русских рубежей. Дальнейшие события покажут, что планы государя простирались значительно дальше.

Впрочем, южные победы были необходимы не только для безопасности страны. Петр стремился добиться свободы плавания русских кораблей по Черному морю, а значит свободного их прохода в проливы, ведущие в Средиземноморье.

Но это все же была политика, ограниченная одним направлением.

К тому же Черное море не обеспечивало выхода к рубежам ведущих стран Европы. И даже если бы, пролив реки крови, Петр сумел вовсе раздавить и уничтожить Османскую империю (чего ему, вероятно, и хотелось бы, но не такой ценой!), то уровня европейских держав Россия этим не достигла бы. Не на Турцию равнялись они в своем уже почти объединенном усилии поделить еще не мир, но Европу и часть Азии на сферы влияния, не Турция, с которой та же Франция успешно союзничала, была основной силой, которой бы Европа всерьез боялась.

«Это, — отмечает Молчанов, — была бы победа над отсталой, переживающей упадок страной, не имеющей регулярной армии, промышленности, технической культуры. Как бы ни укрепились позиции России на Черноморском побережье, на северо-западной границе ее независимость по-прежнему оставалась бы под угрозой. Такая опасность даже усилилась бы из-за отвлечения сил к югу»[27].

Союз, заключенный Австрией, Венгрией и Польшей для войны с Турцией к началу XVIII века полностью распался. Правда, Россия на тот момент могла и в самом деле победить Турцию в одиночку. Не уничтожить полностью, но без лишних жертв разгромить и поставить в зависимое от себя положение. И многим (в самой России в первую очередь) казалось, что это нужно сделать.

Но Петр, несмотря на свою молодость и относительную политическую неопытность, понимал, что настоящей угрозы нужно ждать не с юга, а с севера. По выражению Молчанова он «сумел отдать предпочтение ВАЖНОМУ ПЕРЕД СРОЧНЫМ» (выделено мною. — И. И.).

Балтийское побережье было когда-то русским. За него воевали новгородцы, князь Александр Невский сумел отвадить от него шведов и немцев.

Но наступили тяжелые для Руси времена, и Швеция надолго завладела этими берегами.

Русские цари и до Петра понимали, что Балтику нужно вернуть. Двадцать лет за нее вел упорные войны Иоанн Грозный, но его усилия оказались тщетны. Алексей Михайлович тоже однажды предпринял попытку выйти к северным берегам — но начатый им штурм Риги завершился ничем… Балтика оставалась недоступна.

Шведы тоже не были столь уж беспечны — они тоже отлично понимали, что войны с Россией за эти земли не миновать. Однако надеялись, что природные препятствия и надежные укрепления не дадут русским подступиться к Швеции, а у нее, благодаря выходу в море, напротив, всегда будет возможность когда вздумается напасть на Россию.

«Нас отделяют от этого врага большие озера, такие как Ладожское и Чудское, район Нарвы, обширные пространства болот и неприступные крепости. Россия лишена выхода к морю и, благодаря Богу, отныне ей будет трудно преодолеть все эти препятствия», — говорил шведский король Густав-Адольф, выступая в 1617 году перед своим риксдагом[28].

Петр стремился преодолеть все эти препятствия и изменить карту прибалтийских владений.

А для осуществления этой идеи особенно был нужен мощный русский флот, созданию которого государь отдавал так много времени и сил, ради которого махал топором на голландских верфях.

Но кроме создания флота нужно было создать новое государство, по-новому организованное, которое было бы способно, обладая таким флотом и армией, взять под контроль обширные приморские области и защищать их не только военной силой, но и искусством дипломатии, умением ориентироваться в сложных политических ситуациях.

Вернувшись из своего Великого посольства, Петр Алексеевич начал активную преобразовательную деятельность. Именно она впоследствии стала основной мишенью историков, именно за этот на первый взгляд хаотический и неудержимый штурм Петру приклеили прозвища одно другого обиднее — от «деспота и самодура» до «сумасшедшего».

Он менял буквально все, ошеломляя современников потоком указов и правил, которые внешне были мало связаны меж собой, иногда казались бессмысленными и даже дикими. Даже спустя столетия критики, разбирая «по пунктам» действия государя, обсуждая его невероятно разнообразную деятельность, не могли понять взаимосвязи этих действий, смысла этой деятельности. Им казалось, что Петр не имел никакой цельной программы, никакого продуманного плана преобразований, и его просто «мотало» из стороны в сторону, а его поступки порою были продиктованы случайными прихотями и побуждениями.

Но тогда почему же из этих прихотей, из этого хаоса дел и поступков, менее чем за сто лет выстроилась стройная система абсолютистского государства, с безукоризненно отлаженной государственной машиной? Как показывает опыт той же Европы, государства создаются и совершенствуются куда медленнее…

«Если заниматься традиционным фактописательством, — с некоторой иронией замечает Молчанов, — то и в самом деле легко попасть в плен многочисленных КАЖУЩИХСЯ (выделено мною. — И. И.) парадоксов в деятельности Петра. Как понять, например, то обстоятельство, что, еще не разделавшись с турецкой войной, но уже встав на порог новой, еще более трудной войны против Швеции, Петр вскоре после возвращения в Россию ликвидирует стрелецкое войско, составляющее основную часть армии? Как ни плохо организованы, обучены и вооружены стрельцы, это все же целых двадцать полков, без которых остается всего два полка бывших потешных — Преображенский и Семеновский и два полка нового строя — Гордона и Лефорта. Не идти же с этими четырьмя полками против прославленной победами шведской армии…»[29]

Можно сразу же добавить: а как идти против прославленной армии с теми полками, каковыми тогда были стрельцы? С неумеющими зарядить пищали (по выражению Ивана Посошкова) дворянами, с худой конницей, с бойцами, готовыми отсиживаться в окопах и прятаться от атаки? С четырьмя разобьют, а с такими двадцатью засмеют… На турок с грехом пополам хватило, но вести их против шведов? То же самое, что выступить против шведского флота с потешными ботиками Переяславского озера.

Нет, Петр не сошел с ума, опережая события и стремясь заложить основу будущего там, где его современники не могли понять даже сегодняшней ситуации. «Уникальная особенность личности Петра Великого состояла в том, — пишет далее Молчанов, что его мысли и действия не разделялись. ОН МЫСЛИЛ, ДЕЙСТВУЯ, И ДЕЙСТВОВАЛ, МЫСЛЯ! (выделено мною. — И. И.). Порой его дела даже обгоняли мысли. Гениальная интуиция превращала внешне хаотическую бурную импровизацию в четкую систему целенаправленных усилий. Во всем, что сделано Петром, в конечном счете, обнаруживается железная логика государственного интереса»[30].

Роспуск стрелецкого войска, от которого смут и неповиновения можно было ждать скорее, чем отваги и дисциплины в бою, не оставил Россию беззащитной перед перспективой долгой и трудной войны. В июне 1699 года стрелецкие полки были упразднены, а уж 19 ноября того же года издается указ о формировании тридцати новых полков. При их создании был применен совершенно новый по тем временам рекрутский набор — призывались «даточные» люди, то есть крепостные от определенного количества дворов, а также вольные люди.

Так впервые в России был осуществлен призыв в регулярную армию.

Главным «призывным пунктом» становится село Преображенское. И отбор ведется самым строгим образом. Петр проверял и определял годность рекрутов сам, и тут же начиналось их обучение.

Взяв за основу, но коренным образом переработав уставы западных армий, государь создал первый русский воинский устав. От Запада берется то, что действительно может быть полезно и напрочь отвергается внешнее, ненужное показное. Кто-то из офицеров-иностранцев предложил было создать русскую форму на манер шведской — красочную и нарядно украшенную. Петр с иронией ответил, что ему нужны солдаты, а не куклы балаганные. Русская форма оказалась простой, удобной и неброской. Зато понравился государю и очень быстро был одобрен солдатами шведский «багинет» — штык, привинченный к винтовке.

Советы иностранцев в конце концов начинают раздражать государя, и он довольно быстро отстраняет приглашенных из Европы военных и заменяет их русскими.

Создавая новую армию, Петр ни на минуту не забывал и о другом своем любимом детище — военном флоте, который строился на верфях Воронежа. Едва наладив рекрутский набор, царь спешно отправился посмотреть, как там обстоят дела.

То, что он увидел, обрадовало и даже поразило государя. Тогда, два года назад, когда он закладывал эти верфи, его бурная энергия казалась многим чрезмерной, а кому-то наивной: экой мечтатель — вздумал Россию в плавание отправить! Но воля, устремленность, вера Петра многих воодушевила и заразила, и теперь, без него, сотни людей работали почти с той же энергией, вкладывая все силы в осуществление его дерзкого замысла. Десятки кораблей уже были готовы к спуску со стапелей, некоторые доделывались на воде. Тут же обнаруживались многие недостатки и недоделки, возникшие от неопытности мастеров и недостатка настоящих специалистов, но все это исправлялось, переделывалось, совершенствовалось.

Конечно, вспоминая верфи Амстердама, Петр понимал, что воронежским до них пока далеко. Но ведь это было только начало!

Впрочем, проведя в Воронеже несколько дней, государь всерьез озаботился нешуточными проблемами строительства. Многие из мастеров и начальства самым беззастенчивым образом воровали! Занявшись дотошной проверкой, Петр нашел «чистыми» лишь нескольких человек — вороват оказался даже начальник верфей.

Огорчало и то, что простые рабочие, в основном пригнанные на строительство крестьяне, не понимая, к чему эта работа вдруг понадобилась, не умея к ней привыкнуть и почувствовать ее необходимость, попросту разбегались с верфей… Не объяснять же каждому, для чего России флот и как важна при его создании каждая пара рабочих рук!

«Уповаю на Бога с блаженным Павлом!» — пишет Петр из Воронежа одному из своих сподвижников.

Но уповая на Бога, Петр работает, работает не покладая рук, по-прежнему не гнушаясь топором, пилой, рабочим фартуком, и те, кто видят его на стапелях, понимают — раз уж государь сам как каторжный трудится, значит дело это действительно нужное.

Петра смело можно назвать мечтателем. Он постоянно желал того, что в принципе представлялось современникам невозможным.

И при этом он неуклонно осуществлял свои мечты.

Его действия, даже если в них не сразу обнаруживалась взаимосвязь, были всегда целенаправленны, иной раз цель определялась только тогда, когда фактически была уже достигнута — так стремительно работала мысль государя, такой разгон придавал он своей неустанной созидательной работе.

Государство, с новой государственной машиной, новой дипломатией, новой армией в новых мундирах, с новым военным флотом создается за несколько лет, при помощи мощного давления, титанического труда, великой воли и великой мечты.

Мечты о Великой России.

Все для победы!

Решив начать Северную войну, Петр, на первый взгляд торопливый в своих решениях, в действительности самым тщательным образом обдумывал все возможные трудности этого опасного предприятия, и все, что было для его осуществления необходимо.

А необходимы для войны были, прежде всего, деньги.

В короткие сроки государь заново перестраивает систему налогообложения, до того примитивную и неэффективную, усиливает государственный контроль за всеми поступлениями в казну. С целью повышения доходов городского купечества и промышленников, в городах упраздняются воеводы и вводится власть выборного городского самоуправления. Учреждается Бур ми стрекая палата, куда отныне централизованно стекаются городские сборы со всей страны.

Вызывая новое неудовольствие сторонников старых порядков, царь берет под контроль и доходы церковные, а также запрещает церквям выплачивать жалование священникам, у которых есть свои имения, приносящие доход.

Позднее учреждается Монастырский приказ, контролирующий церковное имущество. Как итог деятельности только этого приказа — с 1701 по 1710 годы государство получило дополнительный доход более миллиона рублей.

Стоит упомянуть еще об одном, очень забавном налоге, правда, не принесшем таких больших доходов, но лишний раз доказывающем рациональный подход Петра ко всему, из чего можно было извлечь выгоду для государства.

Введя столь шокировавшее многих сторонников старых традиций «брадобритие» (о котором мы позднее еще поговорим), государь обязал непременно бриться только людей служилых, в основном военных. Остальные, если хотели, могли не только остаться при бороде, но и по-прежнему носить старое платье, не обзаводясь европейскими кафтанами. Но за это… надо было платить! Хочешь ходить по старинке — плати налог, и никто тебя не тронет. Мзда была не так уж велика и для людей состоятельных необременительна, а несостоятельных, то есть крестьян, эта реформа совершенно не касалась: их никто бриться не заставлял.

Столь же стремительно развивается промышленность, главным образом военная. Петр не желает больше покупать оружие в Голландии, а железо в Швеции, тем более, если с нею придется воевать. На Урале строятся доменные печи, литейные цеха. Первый из них был заложен в 1698 году в городе Невьянске. Уже спустя три года он стал давать чугун, а в пушечных цехах из него начали литье пушек.

Одновременно разворачивается отечественное государственное производство пороха, канатов, парусины и другой наиболее необходимой стране продукции. За три-четыре года в разных городах были выстроены и стали действовать более сорока заводов!

Справедливости ради надо сказать, что развитие русской промышленности не потребовало от Петра «отсчета с нуля», как иные другие его преобразования. Здесь он вполне мог положиться на традиции. В России был широко развит труд ремесленников, причем они работали повсеместно — не только в городах, но и в сотнях деревень. Изделия ткачей, кузнецов, гончаров, кожевенников, сапожников высоко ценились на рынке, и многие хорошие мастера имели крупные мастерские, на основе которых в начале XVIII века возникают мануфактуры, распространяются по всей стране, и из них выходят великолепные отечественные мастеровые и рабочие, даже предприниматели.

Они-то и помогли государю в создании заводов и фабрик.

Реформируя систему управления, Петр Алексеевич упраздняет старые приказы и создает новые. Их названия говорят сами за себя: Адмиралтейский, Военно-морской, Военный, Провиантский, Артиллерийский, Рудокопных дел.

Одновременно те приказы, в которых уже не было необходимости, упраздняются — как, например, Стрелецкий приказ, который после роспуска войска был уже не нужен.

В связи с этим почти полностью исчезает влияние на государственные дела прежде всесильной Боярской думы. Бояре, не желающие принимать участия в царских нововведениях, от должности не устраняются, однако ничем уже не управляют. Вся власть быстро и последовательно сосредотачивается в руках царя.

Это был самый энергичный, после реформ Иоанна Грозного, шаг к введению абсолютизма в России.

Пожалуй, все это было самым сильным поводом для недовольства среди «старых кадров» страны.

Историки-славянофилы любят писать об обиде бояр на распоряжения брить бороды, носить в официальных случаях европейское платье. Но это как раз не столь важно — многие, в особенности молодые бояре, вроде того же Василия Голицына, и так это делали, а кто не хотел, мог от официальной жизни устраниться или, как уже было сказано, платить «налог на бороду».

Но вот лишение реальной власти, а значит, большей части доходов, — это уже был повод не просто для недовольства. Это был повод для ненависти.

Как ни странно, о реальных крупных заговорах, направленных на убийство царя, на тот период ничего не известно. Означает ли это, что их не было, что напуганные примером Ивашки Цыклера бояре присмирели, либо попытки покушений делались, но не достигли цели и не стали известны? В это трудно поверить. А вот в то, что подобные факты могли замалчиваться, а участники заговоров просто тайно ликвидироваться, верится вполне. Система тайной слежки и сыска тогда уже начала внедряться и, вероятно, приносить свои первые плоды. (А тем, кто, читая эти строки, скривился, позволю себе напомнить, что без системы государственной безопасности государство не может существовать, и упразднить таковые системы возможно, только упразднив само государство…)

Итак, врагов у Петра в это время, несомненно, не убавилось, а прибавилось, и основные враждебные силы пока находились в России, а не за ее пределами.

А он продолжает свое грандиозное строительство, продолжая готовиться к самому серьезному шагу — к многолетней борьбе за то, о чем много лет мечтал, но что не успел осуществить его великий предшественник Иоанн Грозный — выход в Балтийское море, который обеспечил бы возможность военного равновесия между Россией и ведущими европейскими странами. Предстояло решающее противостояние со Швецией и усмирение ее нахальных претензий на северные, исконно русские земли.

Но отвоевать мало, надо удержать. Надо «ногою твердой встать у моря». Не вязнуть в болотах, не караулить туманные берега, заросшие лесом. Но выстроить на своей земле города, которые были бы не хуже европейских.

Так рождается великая утопическая мечта о новой столице. Рождается и воплощается, как большинство «утопий» Петра.