С чего начиналось

– Нам необходимо учредить контроль за расходом металла. Я имею в виду организацию глубокого, а не поверхностного контроля. На машиностроительных заводах мы много металла переводим в стружку. Конечная деталь отличается по весу от того куска металла, из которого она изготовлялась, в несколько раз. И у меня создаётся впечатление, что в ряде случаев основным продуктом производства является металлическая стружка, а побочным – необходимые детали. Вы знаете, как много металла нам нужно и какую нужду мы в нем испытываем? Мне думается, что следует пересмотреть многие технологические процессы производства – и на металлургических, и на машиностроительных заводах. Нам необходимо будет изготовлять для машиностроения такие профили металла, которые можно будет использовать с минимумом их обработки, а на машиностроительных заводах создавать такие процессы, которые позволят значительно снизить механическую обработку металла или даже совершенно исключить её из технологического цикла. Дело, как видите, большое и очень важное. Мы дадим вам большие полномочия. Вы будете моим заместителем и главным контролёром Советского Союза за рациональным расходом металла. Подумайте над этим предложением.

Пленные на улицах Москвы

Между тем перелом в войне был полностью завершён после разгрома немецко-фашистских полчищ под Курском и Орлом и с выходом наших войск на Днепр.

В 1944 году началось наше наступление – на севере, на юге и в центре фронта, где мы имели дело с мощной группой армии «Центр». Однако и здесь у противника все затрещало и стало разваливаться. Чувствовалось, что война пошла к концу.

Как-то днём 17 июля 1944 года я проходил по улице Горького. К этому времени Москва снова стала многолюдной. Эвакуированные возвращались в родные пенаты, но прежнего, довоенного оживления на улицах ещё, конечно, не было.

И вдруг я увидел большую массу людей, передвигавшуюся от Белорусского вокзала в сторону площади Маяковского. На тротуары высыпал народ.

– Что это такое? – спрашивал один другого, видя немцев в военной форме.

– Ведут пленных, – пояснил кто-то.

Вот из массы выделился высокий, с длинной шеей, с небольшой продолговатой головой, с рыжей, давно, вероятно, нечесанной шевелюрой. Семеня ногами, он догонял шедших впереди и медленно вертел головой из стороны в сторону.

– Раса господ! —проговорил стоявший рядом со мной, отвернулся и сплюнул.

– А ведь тоже, видимо, людьми были, – услышал я голос пожилой женщины.

«Вот до чего доводит захватническая война, – подумал я. – Происходит процесс обесчеловечивания человека».

Все, стоявшие на тротуаре, были ошеломлены. Последние пленные уже прошли, а народ ещё долго не расходился.

И вдруг откуда-то появились машины для чистки улиц, стали поливать асфальт, а огромные круглые щётки, вращаясь и как бы ворча, гнали потоки мутной жидкости. Это казалось каким-то символом – смывается фашистская нечисть с лица земли.

В тот день много было разговоров об этом «параде» пленных. «Неужели все же были когда-то Гёте и Шиллер?» – услышал я разговор за столом, когда пришёл обедать в столовую.

Вспомнилась строфа из Шиллера:

Из года в год в начале мая, Когда не молкнет птичий гам, Являлась дева молодая В долину к бедным пастухам.

Перед глазами возник образ девушки, появление которой несло всем радость жизни. И тут же предстал другой образ – смотрительницы из концентрационного лагеря «Освенцим», женщины-садистки, которая изощрённо издевалась над узницами.

Что же произошло в Германии?

Я вспомнил Картхаузен, старика Хайнриха Фромана, владельца домика, где мне приходилось бывать. Хайнрих Фроман был человеком большой души. В своё время он мне помог, можно сказать, выручил. У меня заболела коклюшем дочка, и врач предложил вывезти её из Эссена. «Здесь она у вас не поправится. В этом городе даже здоровому человеку трудно дышать. Увезите её на два-три месяца куда-нибудь в сельский район – подальше от заводов. Ну, хотя бы в долину Лана».

Мне порекомендовали Картхаузен и настойчиво убеждали обратиться там к Фроману. Фроман держал небольшой пансион.

Я приехал и, разыскав Фромана, сказал ему, чем вызван мой приезд. Он предложил мне комнату.

Когда же другие жильцы пригрозили ему, что уйдут,

так как приехали отдыхать и не намерены слушать постоянный кашель, Фроман твёрдо заявил: «Этого я не сделаю. Ребёнок болен. Ей необходимо быть здесь, и она должна здесь остаться».

А ведь это было уже в то время, когда Гитлер пришёл к власти. Такое отношение к людям из Советского Союза было чревато для Фромана большими неприятностями. И все же высокие человеческие чувства взяли верх над страхом за свою собственную судьбу.

В те трудные для меня годы не один Фроман, рискуя собой, оказывал мне посильную помощь и проявил хорошие человеческие чувства. Вспомнились семьи Сассе в Вецларе, Рауе в Эссене и многие другие.

Что же все-таки произошло? Каким путём удалось Гитлеру совершить это перевоплощение: вбить в головы людей человеконенавистничество, пробудить звериную ненависть к другим народам.

И опять воспоминания перенесли меня в прошлое.

Как-то летом 1933 года я опять заглянул к Фроману в Картхаузен.

– У меня был один из бывших членов нашего рейхстага, – сказал он мне. – Он вернулся две недели назад из концентрационного лагеря. Я его давно знаю. Он хороший человек. У него два железных креста – их ему лично кронпринц приколол к груди – за отличия в боях под Верденом. Он хотел бы с вами поговорить. Вероятно, в воскресенье он будет у меня.

И в воскресенье, когда рано утром я возвращался из леса, где прогуливался до завтрака, меня встретил знакомый Фромана. Он рассказал мне тогда много историй о немецких школах начала 30-х годов. Это были страшные истории о том, как школьникам вдалбливали в головы нацистские идеи, воспитывали в них презрение к людям других национальностей. Это делалось каждодневно, методически. Каждый день молодёжи внушались сумасбродные теории о превосходстве германской расы над всеми другими.

С горечью говорил мне член рейхстага о том, что национал-социалисты развращают молодёжь и хотят превратить её в животных.

И, видимо, Гитлеру это в какой-то мере удалось.

Один из стоявших рядом со мной и тоже переживавших виденную картину в раздумье произнёс:

– Вспомните выступления Геббельса, когда он изгонял из лексикона своих слушателей даже само слово «культура». «Когда я слышу слово «культура» – я хватаюсь за револьвер», – говорил он.

Да, подумал я, прошло менее десятилетия с тех пор, как Гитлер пришёл к власти, – и вот результаты: эта колонна не то людей, не то зверей, мечтавших ещё недавно совсем иначе войти в Москву, войти на правах хозяев-завоевателей.

Не вышло!..

Встречи с А.А. Фадеевым

С Александром Александровичем Фадеевым я был знаком с начала двадцатых годов, когда он некоторое время учился в Московской горной академии, там же, где и я. Но потом наши пути разошлись. Фадеев целиком ушёл в литературу, я – в науку, в производство и во многое другое, что связано с этими областями человеческой деятельности.

И так уж получилось, что в военные годы я, пожалуй, встречался с Фадеевым чаще, чем в предвоенные. Иногда он по старой дружбе заходил ко мне в Комитет стандартов. Как-то – это было, вероятно, в феврале или в марте 1945 года – мы вместе шли по улице.

– Только что вернулся из Донбасса. Пишу новую вещь, – сказал он мне. – Обнаружилась героическая эпопея с трагическим концом о работе группы нашей молодёжи в тылу у гитлеровцев. Без волнения нельзя слушать, что совершали юноши и девушки в тылу врага. Не знаю даже, как удастся мне все это изложить. Одним словом, начинаю писать повесть. Условно назвал её «Молодая гвардия».

Мы расстались с Фадеевым у здания ТАСС.

А через неделю снова встретились. Случайно, просто на улице. Он шёл вместе с Сергеем Михалковым и Валентином Катаевым. Раньше я ни с одним из них не встречался и не был знаком.

– Знакомьтесь. Мой друг по Горной академии – учились вместе, – представил меня Фадеев.

День был тёплый, солнечный, с улицы в промёрзшие за зиму дома не хотелось уходить. Мне было по пути, и дальше мы пошли вчетвером. У Фадеева настроение было хорошее, он все время шутил и подтрунивал над Катаевым. Катаев был, видимо, немного простужен и постоянно сморкался, вынимая из кармана что-то длинное и никак не похожее на носовой платок.

– Во что это ты сморкаешься? – спросил Фадеев.

– В штору для окна.

– Это что же, для оригинальности, что ли? – вновь спросил Фадеев.

– При чем тут оригинальность? Просто забыл положить в карман носовой платок и решил не возвращаться за ним домой, а купить. Зашёл в магазин и спросил, нет ли носовых платков, а продавщица на меня так посмотрела, как будто бы я попросил её дать мне говорящего карася. «Что вы, не знаете, что ли? Их уже несколько лет нет». – «Тогда дайте мне кусок какой-нибудь мануфактуры», – сказал я. «Мануфактурой не торгуем, у нас только готовые вещи». Я увидел на полке что-то изготовленное из ткани и спросил: «А это что там лежит у вас?» – «Это шторы для окон». – «Дайте мне одну». – «Продаём только парой». Пришлось платить за пару, а взял одну. Вторую оставил на прилавке, сказал, что зайду за ней, когда первую использую. А знаете, удобно – кусок большой, всегда найдёшь сухое место.

Все рассмеялись.

– Тебе ещё повезло – штора подвернулась, а если бы это было детское одеяло, что бы ты стал делать?

Катаев молчал и тщательно втискивал в карман штору.

Я спросил Фадеева, как у него продвигается дело с «Молодой гвардией». Улыбка моментально сошла с его лица. Он нахмурился и, наконец, произнёс:

– Трудно пишется.

Михалков и Катаев распрощались с нами, а мы с Фадеевым пошли дальше. Я заметил, что говорить ему было тяжело, но все же, наверно, хотелось поделиться своими затруднениями.

Некоторое время шли молча.

Затем Фадеев заговорил:

– Богат наш русский язык, а вот слов, нужных для того, чтобы писать о героизме этой молодёжи, не могу найти. Три строчки напишу, а пять вычеркну. Для того, чтобы эту вещь писать, нужны не чернила, кровью сердца писать надо!

Передо мной был совершенно другой Фадеев, не тот, кто ещё несколько минут назад шутил с Катаевым и заливался раскатистым смехом. Сейчас он был серьёзен, собран, почти суров.

– Какие это люди! – повторил он несколько раз. – Я тщательно опросил многих, кто их хорошо знал. Собрал большой материал о героических подвигах молодогвардейцев. Но не знаю, справлюсь ли с этим делом. Хотя у меня две главы и написаны. Пишу третью, но как начну перечитывать написанное, так переписываю вновь.

Мы дошли до улицы Горького.

– Ты в свой комитет?

– Да.

– Я тебе позвоню на следующей неделе. Хотелось бы поговорить.

Глаза у Фадеева горели таким огнём, которого я раньше в них не замечал.

А через неделю он позвонил мне в комитет:

– Хотел бы почитать то, о чем я тебе говорил на прошлой неделе. Первые три главы у меня отработаны. Может быть, можно было бы у тебя собраться, как тогда, в Горной академии. Я бы почитал, а вы послушали. Хорошо, если бы ты собрал тех, кто слушал мои прежние вещи. Так хотелось бы почитать эти главы тем, кто слушал когда-то и «Разгром», и «Последнего из удэге»,

В давние годы свои первые вещи Фадеев читал у меня. Я первым из нашей группы женился, и у меня была небольшая отдельная комната в студенческом общежитии.

Стали вспоминать, кто был на тех, давних читках: Иван Тевосян, Иван Апряткин, братья Блохины, Алексей и Николай, Феликс Зильбер.

– Попробуй связаться с ними, тебе это проще, чем мне, – попросил Фадеев.

Я согласился, хотя и предупредил, что это теперь не так-то просто: раньше слушали студенты, а теперь все они – люди, занимающие крупные посты, и у каждого времени в обрез.

– А ты все же попытайся! Так хочется именно им почитать!

Мы распрощались, условившись снова созвониться. Иван Тевадросович Тевосян, когда Фадеев читал свою первую вещь, повесть «Разгром», был студентом. А теперь он – нарком. Найдёт ли он хоть несколько часов свободного времени, чтобы прийти и послушать Фадеева? Вряд ли.

«Попробую позвонить», – решил я.

В телефонной трубке услышал знакомый голос:

– Ты же знаешь, как трудно выкроить время, Боюсь подвести.

Тевосян и раньше всегда был занят. Когда другие студенты шли в кино или в театр, он обычно отказывался. Всегда был занят. Если не сидел за книгой, то находился на заседаниях в райкоме, или на партийных собраниях, или совещаниях где-нибудь в районе.

По тону его голоса я почувствовал, что Тевосяну очень хотелось бы повидаться и провести с нами хоть несколько часов, но у него всегда служебный долг был превыше всего. Свои чувства и желания он умел подавлять.

– Нет, все-таки не могу! – услышал я его отказ в конце разговора.

Иван Семёнович Апряткин окончил Московскую горную академию и сразу после защиты дипломного проекта уехал на Уралмашзавод в Свердловск. Последний раз мы вместе с Фадеевым встречались с Апряткиным в 1937 году. Тогда Тевосян предложил ему работать в Наркомате оборонной промышленности, и он приезжал в Москву на переговоры. Но затем снова уехал в Свердловск, и больше мы его не видели. Фадеев и Апряткин в студенческие годы были большими друзьями…

Феликс Зильбер переехал в Ленинград. Он бы обязательно пришёл, но как его вызвать из другого города? Остаётся Николай Блохин. Старший Блохин – Алексей, также большой друг Фадеева, умер в 1942 году, а Николай жив, здоров, был главным инженером завода «Электросталь», а теперь работает в Наркомате чёрной металлургии вместе с Тевосяном.

Звоню Николаю.

– Приду. Обязательно приду. А можно с женой? Кстати, я тебя с ней и познакомил бы.

Ну, наконец-то хоть один из прежних могикан завербован.

Кого же ещё пригласить? Поговорить с Завенягиным? Он тоже однажды был на подобном чтении. Правда, Завенягин теперь тоже крупное начальство, заместитель наркома внутренних дел. Может быть, все же поговорить с ним?

– Нет, что ты. Это совершенно невозможно. Поблагодари Фадеева за приглашение, но, к сожалению, не смогу.

На этом с Завенягиным разговор и закончился.

А что, если пригласить Николая Шаронова? Он тоже бывший студент Московской горной академии. В последние годы перед самой войной Шаронов был послом в Польше, Албании и Венгрии, теперь председатель МОПРа – Международной организации помощи борцам революции.

Фадеев хорошо знал Шаронова. В трудный 1922 год они вместе работали по организации помощи студентам.

Шаронов, когда я позвонил ему, заявил, что непременно придёт.

И больше никого из большой весёлой студенческой компании я найти уже не смог. Стало грустно.

Позвонил Фадееву и сказал ему, что будут Блохин и Шаронов.

– Маловато, конечно, но что же делать! Не возражаешь, если я ещё приглашу своего приятеля Володю Луговского? Ты его должен знать – он поэт, – сказал мне Фадеев.

Состав аудитории определился. Решили собраться у меня на квартире на Можайском шоссе в одну из суббот.

Фадеев позвонил мне во вторую субботу апреля.

– Я к тебе доберусь, а вот, может быть, ты за Луговским заедешь. Ему трудно будет до тебя добраться. Он придёт с женой, хорошо? И, как условились, в шесть часов вечера у тебя.

Мне показалось, что Фадеев несколько взволнован.

К шести часам должен был приехать и Николай Блохин с женой.

Я отправился за В.А. Луговским, на его квартиру в Лаврушинском переулке. Дверь открыла жена. Она сказала, что Володя делает доклад в редакции «Комсомольской правды».

– Может быть, мы туда за ним заедем? Если вам это не трудно. Он должен уже заканчивать и, как только увидит нас, немедленно закруглится.