С чего начиналось

– У него большое совещание, – начала было она, но, не окончив, поднялась из-за стола и сказала: – Посидите, я доложу.

Через минуту дверь распахнулась, и впереди секретаря вылетел Лихачёв. Остановился и в какой-то растерянности, растягивая слова, произнёс:

– Вот те на! Да разве ты профессор? Говорил мне отец: «Учись, Ваня, в люди выйдешь». Не послушал! Ты – профессор, Ваня Тевосян – нарком, а я неуч, неучем и остался. Ну, заходи!

Он обхватил меня за плечи и ввёл в свой большой директорский кабинет. Там было много народа. Лихачёв подвёл меня к своему столу и, обращаясь к сидящим в зале, с гордостью сказал:

– Вот, товарищи, какой наш завод! Профессора к нам с просьбой обращаются. Штамп небольшой нужно изготовить. Ну, конечно, придётся и отштамповать несколько деталей. – Затем, повернувшись ко мне, сказал: – Чертежи-то есть?

Я вынул из портфеля чертёж и развернул его на столе. Ещё не взглянув на чертёж, Лихачёв с некоторой иронией, как мне показалось, начал делать замечания:

– Чертежи-то сами делали? Ох, придётся все, видимо, переделывать.

– Как всегда, Иван Алексеевич, – раздался голос одного из присутствующих, – все переделываем, если не у нас на заводе проектировали. Нашего оборудования не знают.

– Технология нашего завода неизвестна, – добавил второй.

– А ведь, знаете, ничего, ей-богу, неплохо! – воскликнул кто-то из рассматривавших развёрнутый на столе чертёж штампа.

– Да чего же мы сомневаемся! Он же в Спецстали[2] с Тевосяном работал, а у них штамповочное хозяйство – дай бог каждому. Одна Электросталь[3] чего стоит! – заключил Лихачёв, закончив рассматривать чертёж. – Помочь им надо; я уже обещал. И дело это важное. – Потом, повернувшись ко мне, спросил: – Ну, а кто платить будет? Ведь это денег стоит.

«Ну вот, Иван Алексеевич весь в этом, – подумал я, смеясь про себя. – Заводскую копейку бережёт и печётся о том, чтобы не расходовать деньги зря».

– А сколько это может стоить? – спросил я.

– Подсчитаем, считать у нас умеют. Все учтут.

У меня даже настроение упало. Штампы у нас дорогие, это я хорошо знал.

– Хорошо, но где же он денег-то возьмёт? – засмеялся вдруг Лихачёв. – Ведь у них в институте средства очень ограниченные. В одном кармане блоха на аркане, а во втором – вошь на цепи. Вот и все ресурсы. Давайте за счёт завода сделаем. Заказ-то для фронта! – И опять, повернувшись ко мне, уверенно произнёс: – Сделаем. Так, что ли? – обратился он к тем, кто делал замечания.

– Раз надо, сделаем, – улыбаясь, ответили ещё минуту назад сомневавшиеся.

– Ну раз так, – весело заключил Лихачёв, – то потолкуйте с профессором и, если все будет ясно, прямо и начинайте. А я прошу прощения – продолжу совещание. Тевосяна увидишь, кланяйся. Ну, всего хорошего!

Он проводил меня до двери, пожал руку, и я вышел из кабинета. За мной вышли те, кому Лихачёв поручил изготовить штампы.

Задав несколько вопросов о допусках и уточнив некоторые детали, лихачевцы попросили меня оставить номер телефона. «Вы ведь знаете Ивана Алексеевича – обязательно завтра же спросит: «Ну, а как с тем заказом? Все ясно? С заказчиком связались?»

Мы распрощались, а через неделю я получил первые отштампованные детали. На следующий же день я был у Тевосяна и рассказал ему обо всем, что сделано. Внимательно рассмотрев конструкцию, он спросил о составе стали, а также о результатах проверки бронестойкости.

Я передал ему привет Лихачёва.

– Хороший человек и директор прекрасный! – отозвался о нем Тевосян.

Действительно, Лихачёв был удивительным человеком и руководителем предприятия. Он умел зажечь сердца людей своей кипучей энергией, а душевностью и простотой обращения создавал в коллективе прекрасное настроение, рабочий подъем.

После его смерти Московскому автомобильному заводу было присвоено имя И.А. Лихачёва. И завод достойно носит имя своего знаменитого директора.

Знакомство со скульптором Б.И. Яковлевым

Как-то в начале 1943 года Лидия Александровна Фотиева сказала мне, что у одного её хорошего знакомого, скульптора Яковлева, жена – в эвакуации в Барнауле.

– Насколько я знаю, вы собираетесь вернуть комитет снова в Москву. Так ли это? Правильно ли я вас поняла?

– Совершенно правильно, Лидия Александровна, решение состоялось, и комитет возвращается в Москву. Скоро тронутся.

– Я об этом сказала Яковлеву, и он попросил меня помочь выехать из Барнаула его жене. Борис Иванович Яковлев – очень хороший скульптор и замечательный человек. Если можно, помогите ему. Тогда я, с вашего разрешения, передам ему об этом и сообщу ваш телефон.

Я сказал, что все это сделать не трудно и жена скульптора может выехать вместе с сотрудниками комитета и их семьями.

Через несколько дней после этого разговора Яковлев позвонил мне и спросил, когда бы он смог зайти. Мы условились о дне встречи.

И вот я вижу высокого, немного сутулого человека в сером костюме, который висел на нем несколько мешковато. Яковлеву в то время было около шестидесяти лет.

Мы поздоровались. Моя ладонь исчезла в его широкой руке с длинными пальцами. Но пожатие было мягким, осторожным.

– Вы, вероятно, уже знаете о цели моего визита. Я был бы вам глубоко обязан за оказание помощи в переезде моей жены. Она такая беспомощная, боюсь, что одной ей вернуться будет не под силу. Хотя эта беспомощность, – пожал он плечами, – относится, наверно, не только к ней. Мы, художники, тоже относимся в большинстве своём к людям непрактичным.

Я познакомился, а потом и подружился со скульптором. Он оказался на редкость интересным собеседником: много путешествовал, встречался за свою долгую жизнь с замечательными людьми и, как выяснилось, помимо своей основной деятельности, занимался и многими другими делами.

– Знаете, – сказал он как-то, – я ведь однажды был дипломатом.

– Как же это вы в дипломаты-то попали? – удивился я.

– В самом начале революции, когда у нас установились дипломатические отношения с Италией, меня назначили консулом в Чивита-Веккия. Знаете, где это?

– Где-то на побережье, недалеко от Рима.

– Совершенно верно, это большой порт на берегу Тирренского моря. Я там бывал и до революции.

– До революции? – ещё больше удивился я. – А как вы туда попали, Борис Иванович? Учились там?

– Немного и учился. Но скорее знакомился с творениями непревзойдённых итальянских мастеров прошлого. А дело было так. До революции я учился в Петербургской Академии художеств. Туда я поступил в 1911 году. А через два года, в тринадцатом году в связи с трехсотлетием дома Романовых в Костроме была организована выставка кустарных изделий. Нам, небольшой группе студентов академии, поручили соорудить несколько статуй русских богатырей. И надо заметить, за эту работу щедро вознаградили. И вот, получив приличную сумму денег, я решил поехать в Италию. Давно о такой поездке мечтал. Там, в Италии, меня и застала революция. Деньги кончились, и нужно было как-то перебиваться. А к этому времени я уже довольно хорошо говорил по-итальянски, неплохо знал Рим. У меня был подробный план римских катакомб, я дополнил его своими собственными наблюдениями и таким образом превратился в гида и часто сопровождал экскурсии. Этим и жил. Ну, а когда были установлены дипломатические отношения и стал формироваться аппарат посольства, мне предложили поехать консулом в Чивита-Веккия, где я довольно долго и пробыл в этой должности. Людей-то, знающих итальянский язык, у нас тогда почти не было. Вот так из скульптора я трансформировался в дипломата.

Борис Иванович был замечательным рассказчиком – истинный кладезь разнообразных интересных историй, и слушать его было одно удовольствие.

Он стал навещать меня, так же как и я его. Когда комитет, наконец, прибыл в Москву, то я познакомился и с его женой – очень милой женщиной.

Студия Бориса Ивановича располагалась в глубине одного из дворов на Садовом кольце и вся была загромождена скульптурами.

Раз как-то я вошёл в мастерскую. Борис Иванович стоял перед глыбой мрамора и пристально вглядывался в неё. Вздохнул, увидев меня, и махнул рукой:

– Не то! – И неожиданно спросил: – Скажите, какого цвета были глаза у Лермонтова?

– Не знаю.

– Нигде не могу найти ответа.

– А зачем вам понадобилось знать цвет глаз Лермонтова? – задал я в свою очередь вопрос.

– Да начинаю работать над памятником ему. Собственно, пока что обдумываю памятник. Но приступать не могу. Все мне, кажется, известно о Лермонтове, а вот какого цвета у него были глаза, не знаю и нигде не могу найти ответа, – сказал он с сокрушением. – А ведь без этого не могу приступить к работе.

И тут он вдруг пожаловался, как порой трудно художнику работать над тем, что его действительно интересует.

– Почему трудно?

– Ну кого сейчас заинтересует, например, такая композиция?

Он провёл меня в другую комнату, где стояла прелестная скульптура из гипса. Молодая женщина – в ней я сразу узнал жену Яковлева, – приподнявшись на цыпочки, держала во вскинутой вверх руке кость, а другой рукой придерживала сползающую с плеч лису. Собака-овчарка, подобравшись для прыжка, готовилась схватить кость. Вся композиция была выполнена мастерски.

– Великолепно! – вырвалось у меня.

– Мне тоже нравится, но ведь идёт война, – грустно произнёс Яковлев. – Мне эту вещь, кроме близких друзей, даже показать некому. Не то что продать… Понимаю, что сейчас не до нас, художников. Но когда война закончится…

Яковлев на мгновение задумался и с жаром заговорил о том, как после войны придётся восстанавливать разрушенное и перед художниками тоже встанут новые и большие задачи – сохранить в памяти людей героизм нашего народа.

– В том, что мы победим, – сказал он, – у меня никогда не было сомнения, даже в самые тяжёлые, я бы даже сказал, трагические дни. И теперь я не могу не думать о будущем. Когда война закончится, нам следует точнее определить место художника в общем трудовом строю. Мы ведь тоже хотим и можем быть полезными. Прекрасный человек и художник, о котором я всегда вспоминаю с глубоким душевным волнением. После войны он был удостоен Государственной премии СССР. Много лет занимался педагогической деятельностью, воспитал немало интересных художников. Умер он в преклонных летах уже в шестидесятые годы.

Неожиданное предложение

С Николаем Алексеевичем Вознесенским мне приходилось встречаться довольно часто. До войны, когда я работал в Наркомате оборонной промышленности, а потом в Наркомате судостроения, меня неоднократно вызывали на совещания в связи с рассмотрением очередных планов производства или дополнительными поручениями – новыми заказами по военной технике. При моем переходе в Комитет стандартов встречи с Вознесенским участились, От требований к точности, чистоте отделки, прочности и других показателей качества продукции во многом зависело выполнение плана и установленных норм выработки.

Поэтому, когда устанавливались новые стандарты, прежде чем вводить их в действие, мы постоянно консультировались с соответствующими работниками Госплана.

Вознесенский был чрезвычайно оперативным человеком и обладал исключительно высокой работоспособностью. Собеседника он понимал с полуслова и, если кто-то начинал разглагольствовать, без лишних церемоний останавливал его и говорил: «Все это понятно, переходите к существу вопроса». Как-то мне нужно было получить письменное распоряжение по одному вопросу, в решении которого были заинтересованы и Госплан, и Комитет стандартов. Вознесенский предложил тут же, у него в кабинете, написать текст этого распоряжения. А когда я написал его и протянул ему проект, Вознесенского позвали к телефону. Разговаривая по телефону, он знаком позвал меня и, прикрыв ладонью телефонную трубку, сказал:

– Берите карандаш. Я взял.

– А теперь с этого слова и дальше вычёркивайте. Нельзя писать так длинно. – Текст распоряжения получался короче и яснее. – Теперь скажите, чтобы его перепечатали, и я подпишу.

…Работников комитета часто приглашали на заседания в Госплан. На одном из таких заседаний рассматривался вопрос об отгрузке угля с Коркинского угольного месторождения на Челябинскую электростанцию.

Месторождение разрабатывалось открытым способом, уголь залегал по существу на поверхности. В результате сильных дождей потоками воды в угольные карьеры было занесено много земли, и зольность угля, которая и так была высокой, вышла за установленные стандартом пределы.

– Пересмотрите нормы на зольность углей, дайте возможность отгружать уголь, иначе остановится Челябинская электростанция, прекратят работу все заводы Южного Урала, – требовали угольщики.

– Нельзя отправлять на станцию уголь со столь высокой зольностью. Зольность коркинских углей и так поднята до недопустимой величины, поступающее на электростанцию топливо только по наименованию можно считать углём, – раздавались протестующие голоса энергетиков.

– Рассмотрите вопрос и примите решение об отгрузке угля, – предложил нам Вознесенский.

– Не можем. – Почему?

– Потому, что пересматривать стандарт нет оснований. Речь идёт о том, как поступить с углём, загрязнённым песком и землёй в результате того, что карьер был залит водой. По этому частному случаю решение следует принимать не Комитету стандартов, а какому-то другому правительственному органу, может быть, Госплану или Совету Народных Комиссаров.

Разгорелись жаркие споры. Представители Комитета стандартов настаивали, что к пересмотру стандарта этот случай не имеет никакого отношения.

В таких горячих спорах обычно и отыскивались и принимались решения по многим вопросам, а вопросов, охватывающих все отрасли народного хозяйства страны, было много, они возникали непрерывно, иногда неожиданно. Все это требовало большого напряжения от госплановцев и от самого Вознесенского.

Однажды, когда я уже собрался уходить домой – шёл третий час ночи, – раздался телефонный звонок. Звонил Вознесенский:

– Прошу вас прибыть ко мне в Кремль, у меня будут строители – они ставят вопрос о том, чтобы поручить утверждение стандартов по строительству Комитету по делам архитектуры. Как вы на это смотрите?

– Возражаю.

Вознесенский был чем-то взволнован, мой ответ ему явно не понравился:

– Вот приходите и возражайте здесь, на совещании, но вам для возражений следует иметь убедительные доводы.

Ровно в три часа ночи я был в кабинете Вознесенского.

– На вас жалуются, – сказал Вознесенский. – Вы без серьёзных оснований отклоняете проекты стандартов, разработанные строителями. Чего вы цепляетесь за право утверждать стандарты по строительству? Вы ведь не знаете этого дела – вы не строитель, а металлург.

– Вы что же предлагаете, чтобы строители утверждали стандарты по строительству, машиностроители – на машины, а нефтяники – на нефтяные продукты? – возразил я. – Такая практика уже была, но она осуждена, почему и был создан Комитет стандартов. Что же, ликвидировать комитет?

– Я предлагал создать Комитет стандартов, а не вы! – в запальчивости вырвалось у Вознесенского.

– А я и не претендую на авторство, меня назначили на работу в комитет, когда решение о его организации уже было принято. Если вы считаете комитет полезной организацией, тогда ваше отношение надо отнести лично к его председателю. За последние дни я трижды встречался с вами, и каждый раз вы говорили со мной в повышенном тоне.

Вознесенский поднялся и, обращаясь к участникам совещания, в раздражении проговорил:

– Чего он от меня хочет, в чем он меня обвиняет? Я к нему плохо отношусь! Да знаете ли вы, что я хочу предложить вам быть моим заместителем?!

Я был немало удивлён. Но потом посчитал, что Вознесенский сказал эти слова в некотором запале. И, когда заседание кончилось, я вместе с другими поднялся и направился к двери.

– Подождите, мне надо с вами поговорить, – услышал я голос Николая Алексеевича.

Я подошёл к нему.

– Так вы все-таки пойдёте ко мне заместителем по металлургии?

– Но ведь у вас есть заместитель по металлургии, Кузнецов.

– Кузнецов перегружен сверх всякой меры. Вы поделите работу с Кузнецовым – он оставит за собой производство металла, а вы будете заниматься его потреблением. Как вы на это смотрите?

– Нет, не пойду.

– Почему? Обиделись?

– Не буду скрывать, обиделся. Но причина не в этом. Я не представляю, чем мне конкретно придётся заниматься в качестве вашего заместителя.

– Я вам сказал – будете заниматься изучением потребления металла и осуществлять контроль за расходом его в стране. Подумайте. Сейчас уже поздно – идите спать и не сердитесь на нас, грешных.

Мы попрощались, «Какую титаническую работу он ведёт уже много лет! – подумал я. – Мне нельзя было вести с ним разговор в такой резкой форме. Мы не бережём людей, отдающих все для дела. Они горят на работе, и Вознесенский – один из них». И все-таки я твёрдо решил в Госплан не переходить.

А через два дня после этого разговора Вознесенский снова вызвал меня, но только не в Госплан, а в Совнарком.

В кабинете он был один. Поздоровались. Вознесенский начал излагать суть дела: