Инга. Мир

За пять лет писем скопилось, сколько же их было? Как утекает память, казалось, все впечатано в душу, но вот она лежит и шевелит пальцами, считая по месяцам... Какая ты однако, регулярная, Михайлова... Писала обычно разок в две недели. Значит, за месяц два-три письма. За год - тридцать. За пять лет - сто пятьдесят конвертиков. Еле влезали в коробку. А горели потом очень хорошо, ярко и быстро. Ни разу не пожалела, да вообще не в привычках у нее жалеть о том, что произошло...

- Неужто, соврала себе, Михайлова? - прошептав, усмехнулась, поняв, да просто не дослушала собственную мысль.

... что произошло в ее жизни, если не считать того, что связано с летуном Горчиком. Тысячи раз перебирала каждую мелочь. Свирепо жалея, что не сделала так и эдак. И еще - жалела те два клочка бумаги с не слишком грамотными словами тонкого мальчика с пристальным взглядом. Такого... Беленького и коричневого. С зеленью солнечной воды в серых глазах.

Инга села, отбрасывая простыню. Взлохматила густые волосы, вцепляясь в пряди пальцами. Поражаясь сама себе, сказала вполголоса:

- Ну, ты, Михайлова, ду-у-ура... Ах-ре-неть. Двадцать лет прошло, Михайлова! Двадцать! Не кот начхал.

Прислушалась, подтягивая загорелые ноги, блеснувшие в рассеянном заоконном свете - гладким, будто она девочка совсем. И слово ничего не сказало ей, будто в нем не содержалось ничего, кроме произнесенных шепотом звуков. Двад-цать... Первые пять, состоящие из года вокруг беременности и бессонных ночей над орущим Олегой. Мальчик, у них часто животики болят, а сказать ведь не умеет. Так говорила соседка, тетя Павла (когда Олега вырос, то шутил часто - чья, чья тетя, ах Павла!). Говорила, помогая пеленать, показывая, как поглаживать ладонью маленький тугой живот, придерживая другой рукой крошечную спинку, которая вся умещалась в ладони. Вот это поразительно, что из куклы-младенца вымахал этот большой парень, с широкими плечами и внезапным, частенько тяжеловесным юмором. А то, что для этого понадобилось двадцать лет, ох, опять эти двадцать...

О своих сожженных письмах она не жалела. Как ни странно, они отсюда казались ей холодными и чужими, да и были такими, наверное. Ребенок занимал время и сердце. И это радовало ее: дура такая, пока не родила, мучилась всякими надуманными страхами. А вдруг он будет похож на Петра, и я не сумею любить его? А вдруг я вообще не сумею любить его, потому что люблю - Сережу? А вдруг я его возненавижу, за то что мешает предаваться горю. И так далее, далее. Каким хламом бывают забиты девичьи головы. Хотя, разве мало видела она всякого? ... Мама Горчика, которая не любила сына, и ненавидела за то, что похож на отца. Вот и пример. Как хорошо, что Инга - совершенно не Валя Горчичникова! О чем же она? Ах, да, про двадцать лет.

Инга спустила ноги на гладкий дощатый пол, кинула на плечи рубашку, и осторожно ступая, пошла из спальни, прислушиваясь. В доме было тихо. На втором этаже спали Вива и Саныч. У них там было две комнаты, Вива настояла, чтоб так. Чтоб каждому - своя. И после время от времени пыталась отвоевать себе право отдельной спальни, секретно волнуясь о том, что стареет и пусть бы Саныч чувствовал себя свободнее, ну так. Чуточку. Чтоб никуда не делся. Но Саныч каждый раз обижался тяжело и сильно, она вздыхала, и спальня оставалась общей, с двумя отдельными просторными кроватями, которые неумолимо съезжались вместе, превращаясь в одну без краев. А в своей комнате Саныч дневал, и там же мог завалиться дремать на диване, там и курил изредка зимой, плотно закрывая дверь и распахивая форточку.

Летом его комната чаще всего занималась гостями, два раза приезжала дочь Галя с детьми, но, попроведав деда, они уезжали дальше, в тот же Лесной, куда Саныч звонил и родню по дружбе устраивал.

А Инга с Олегой жили внизу. Это было удобно, с самого начала. Три комнаты, как в обычной квартире, рядом туалет и ванная, небольшая зимняя кухня. Не надо бегать вверх-вниз по лестнице, если вдруг воды или горшок. И позже, когда Олега стал ходить, не нужно дергаться, а вдруг вылез на террасу и свесился под перилами над небольшим двором, в котором рыбацкая сараюшка, летняя кухня да три дерева над цветочными грядками.

Самой Инге тоже было тут логичнее. Как сказала ей Вива, когда уложили как-то трехлетнего Олежку и ушли во двор, посидеть на вылощенной колоде, что прижалась к стволу абрикоса:

- Если кого пригласишь, то - пришел и ушел, не через нас же перелезать, кивая и ножкой шаркая.

- Ба, - мрачно сказала тогда Инга, затягиваясь сигаретой, - перестань.

- А что... - начала было Вива, но дальше не стала говорить.

Инга вошла в кухню. Не стала включать свет, хватало луны в окне, да и все тут наизусть знакомо. Мягко открыла дверцу холодильника и вынула пакет молока, налила себе пару глотков в кружку. Мудрая Вива знала, о чем говорила и о чем промолчала. Да. Сюда приходили мужчины, не раз. И чаще - всего лишь по одному разу, хотя надеялась на большее, каждый из этих полуудачных разов. Но видимо, мироздание что-то решило другое для темной и жаркой женщины Инги, думала она после, удивленно разглядывая в зеркале смуглое тело, что становилось лучше и лучше, и оставалось невостребованным. Ночь любви, такой, что сносило крышу обоим, жаркий мужской шепот, не сама умоляла сказать, а не выдерживал, говорил быстро, сам себя перебивая, ох, вот это... да как ты... ну ни-че-го себе...

А под утро, еще до света, уходил. И не возвращался. Уходили, усмехнулась она, глотая холодное молоко, все они уходили, и не возвращались. Была бы шестнадцатилетняя, то поверила бы - красоты не хватает ей, нехороша. Или не хватает страсти, нежности, да чего там еще. Но взрослела и видела - да с избытком. Может быть, именно этот избыток и мешал?

Так что, когда появился Костя, и вдруг после ночи не ушел, а наоборот, явился днем, при параде и с цветами, она с работы пришла, будьте нате - сидит на террасе с Вивой, пьет чай, болтает в фарфоровой гостевой чашке витой ложечкой, так вот, когда увидела эдакую смелость, то от неожиданности и согласилась...

Она сунула чашку в раковину. И ушла, мыть не стала, терпеть не могла ночью греметь в кухне мокрой посудой. На пороге комнаты постояла, колеблясь, и прихватив полотенце, сунула ноги в сланцы.

На асфальтовой полосе, что разделяла две улицы верхнего Осягина, блестела луна и ходили тенями кошки. Закручивали хвосты, беседуя молча. Инга прошла в тени заборов, радуясь, что зной так силен - даже собаки разомлели в будках, ни одна не лайнет без дела. И у развалин крепостной стены стала спускаться к пятачку пляжика, который широким языком выдавался в белую от лунной ряби воду.

Ох, и попил крови Костичек тогда из нее. За два года душу вынул. Вива молчала, при ней-то. И только раз Инга вернулась через степь и, спускаясь по крутой тропке, встала на склоне, пораженно слушая, как за забором ее бабушка ледяным тоном отчитывает сожителя.

- Ты и ногтя ее не стоишь, понял? Пока она хочет, ты тут живешь. Но как откроются у девочки глаза, никто тебя держать не станет. И уговаривать не станет.

- Ах, как вы, Виктория Янна, - культурным голосом отвечал Костя, он вообще, страшно своей культурностью гордился, - и не боитесь, что Инга с ребенком куковать будет, пока вовсе не состарится? Мужчины нынче в дефиците, и им выбирать, знаете ли.

- Только дефицитом и держишься, ага.

Нет, тогда Инга его не выставила. Хотела да. Но стыдно было в глаза Виве смотреть, вот же, он пакостил, а ей было стыдно. За то, что согласилась и после терпела. Казалось ей, раз согласилась, то после кричать, ой передумала, вот это стыдно. Могла бы увидеть сразу. За цветами и игрушками для Олеги. А еще...

Она отошла в сторону, где от поворота шоссе пляжик был скрыт каменной стенкой, разделась и голая, вошла в парную как компот на летнем столе, воду.

Еще вот что стыдно - она и правда боялась остаться одна. И думала, ну вот он же согласился. Ее, с ребенком. Наверное, лучше так, чем Вива станет рвать себе сердце, ах, моя детка одна и одна...

Но к тому времени, когда услышала их ссору, этого страха уже не осталось в ней. Он уменьшился, высох, стал таким незначительным, по сравнению с раздражающим культурным голосом, с привычками, которые Инга постепенно возненавидела, да с его запахом даже. Пока, наконец, с облегчением не сказала себе - да как можно жить с человеком, и дергаться от его запаха, отворачивать нос! Это разве жизнь?

Уходил Костик ужасно оскорбленный тем, что напоследок сказала. О запахе тоже. Посулил злорадно, подхватывая чемодан и дергая плечами под набитым рюкзаком:

- Женский век короткий, дорогуша. Не успеешь оглянуться и пенсия на носу. А я, я до смерти всегда найду себе и стол, и дом, с любовью, между прочим.

Она молча кивнула, стоя в дверях.

И ведь нашел же! И до сих пор находит. То ли третья, то ли четвертая жена, молодая, с ней видела Костика на городской набережной тем летом. И он, раздуваясь от гордости, свысока на нее, гуляющую в одиночестве, посмотрел. В своем праве, да.

Уплывала все дальше по тихой воде, плавно загребая руками и окуная в теплое, журчащее, свое лицо, которое горело от воспоминаний. И заплыв так далеко, что берег уменьшился, и ночные звуки поселка отдалились, согнулась, вертясь и выпрыгивая из воды, рассыпая мерцающие брызги. Расхохоталась в голос. Когда Олеге было, кажется, лет двенадцать, они сумерничали на террасе двоем, а Вива с Санычем уехали в город и должны были вернуться последним автобусом, сын выслушал ее рассказ о неудавшейся совместной жизни с Костиком, о котором сам спросил, ведь помнил, что был такой. И подытоживая сказанное матерью, что-то такое сказал, попутно окрестив того Костик Дефицит. Вместе хохотали тогда, доедая бублики. А после Олега сказал, когда устали смеяться:

- Я тебя люблю, ма-ам.

И она тоже призналась ему в любви. И это было так замечательно и так настояще. Тогда она поняла лучше, почему Вива прожила жизнь сама.

Когда двое вернулись, уставшие, мирно о чем-то поругиваясь и таща в дом сумки с продуктами, Инга отняла сумку у Вивы, а подошла к Санычу, обняла за плечи и поцеловала в жесткую щеку. Сказала, вдыхая запах крепких сигарет и немножко мужского свежего пота:

- Саныч. Мы так тебя любим, ты самый замечательный.

Вива фыркнула и засмеялась где-то там, за плечом гордого Саныча.

Это тоже было счастьем, поняла Инга, медленно плывя обратно и чувствуя, как вода гладит ее грудь, будто проводит по коже ладонями. Она потеряла Сережу, но жила двадцать лет, не забывая любить, и ее любили тоже. И любят. Конечно, без мужчины часто бывает нелегко. И не в хозяйстве, а вот проснуться ночью, повернуться к нему, потому что все внутри плавится теплым медом и скоро начнет обжигать, и он повернется, поняв. Но если этого нет, ну что же. Есть всякие виды любви. И еще есть этот город, полный ветров и степей. И его она любит тоже. И судя по тому, что каждый день она уходит, как смеется Олега "в поля" и каждый день продолжает открывать новое для себя, волшебное, странное, город на берегу двух морей тоже влюблен в Ингу. Щедр на подарки.

Наверное, мне такая судьба.

Она вышла и постояла, переминаясь, промакивая полотенцем лицо, волосы и плечи. Снова набросила рубашку и пошла обратно, минуя черные развалины крепостной стены и серебристую ленту дороги.

Что толку перебирать сейчас эти двадцать лет. А еще нужно помнить, где бы он ни был сейчас, если жив, он давно уже не тот худой мальчишка с узкими плечами и гибкой спиной. Он тоже жил, менялся, может быть, растолстел. Она прислушалась к себе, покачала головой, вот уж вряд ли. И вдруг споткнулась, теряя шлепок и нащупывая его мокрой ногой, - и у него были женщины. Наверное, женат...

Сердце медленно и больно стукнуло, отзываясь на слово "женщины". Но промолчало на второе предположение. Ох, ты и дура, Михайлова, привычно и сердито-беспомощно подумала она, открывая калитку в беленом заборе. Долдонишь себе - двадцать лет! Вспоминаешь своих мужиков, с которыми лежала голая, стонала, вцеплялась в волосы горячими пальцами, сходила с ума... и спотыкаешься, подумав, ах, а у Сережи-то, вдруг баба! Что с тобой не так, Инга Михайлова?

- Все со мной не так, - прошептала сердито, уходя в крошечный туалет, а после в ванную. Плеская в лицо воды, осмотрела себя в зеркале. Олега прав, мирная жизнь у самой воды, постоянно на воздухе, с прогулками каждый день по десятку километров, свободный график фрилансерской работы, и еще - поплавать с начала мая по середину ноября... И ты, Инга, в свои тридцать восемь выглядишь на двадцать шесть без всякой косметики. Двадцать шесть не просто так, а - красивой женщины, с точеным смуглым лицом, крепкой шеей и роскошной грудью. И его пацаны, по сколько им там - двадцать два, пять... Да любого она может уложить и заставить орать от восторга. Но она - одна, одна и одна. Девочка-правда. Наверное, именно это достоинство, или недостаток - с детства был знак, о том, что не такая. Другая. И хрен втиснешь себя в обычные рамки.

Она распахнула влажную рубашку, приподняла ладонями тяжелые груди. Улыбнулась, блеснув полоской зубов за яркими пухлыми губами. Не напугала бы тогда беднягу Каменева, глядишь, до сих пор рисовал бы с нее Клеопатру и прочих жарких экзотических женщин.

- Иди уже спать, Клеопатра, - поправила волосы и ушла, вдруг став совершенно усталой, но довольная увиденным в зеркале.

Засыпая, легла на бок, сунула руку под подушку, и подумала, уже в полусне, радуясь тому, что так все просто, а она придумывает себе всякой ерунды: ну если я его люблю, и что теперь, ну... да. Он так сказал бы, ну... да... И чихала я, двадцать лет или тридцать. Почему это, если вместе живут, то значит ура-ура, они так друг друга любят! А если одна, не имею, что ли, права?

Она ничего не загадывала увидеть во сне, радуясь этому простому знанию. Наверное, и должно было пройти двадцать лет, не меньше, чтоб понять - она все еще любит его, черта с карманами. И новая уверенность переполнила ее покоем. Теперь можно жить еще и еще. Снова попробовать его отыскать, как она делает раз в пару-тройку лет, правда, не слишком стараясь, потому что есть еще и судьба, вдруг он и правда, давно женат и дети. А тут хлоп - Михайлова, здрасти вам. Но любить-то она его может! И фиг вам всем.

И может быть, потому что ничего не заказывала, он ей и приснился, без всяких тревог, и было так здорово, что он не мальчишка, и ей не семнадцать, а значит, сон не просто ее воспоминание.

...Стал старше, да. Смотрел на нее серыми глазами под тонкими ресницами, а нос - такой же, и так же на нем насыпаны неяркие мелкие веснушки.

Беря ее плечи, сказал в ухо:

- Слышь, Михайлова. Я кому говорю, девушка!

- Мне, - послушно ответила она, прижимаясь и сходя с ума от счастья, - ты где так долго, ты, Горчик, паршивец и паразит, я жду-жду...

- Фу ты. Видишь, я тут, с тобой. Я люблю тебя, ты моя цаца, и ляля ты моя.

3

Сайт для Инги сделал Олег. Сначала отдал ей свой первый цифровичок, когда заработал на второй, более продвинутый. И после, уже уехав, хватался за голову, открывая ее письма с прикрепленными фотографиями. Писал в ответ, мам, ты где все это находишь? И она смеялась, где-где, там, где хожу, там и нахожу. И однажды, пару лет назад, приехав домой из столицы, куда умчался сразу после школы, посидел за компьютером, пересматривая горы Ингиных сокровищ, собранные из трав, солнца, небесной облачной механики, смешных собак и величавых уличных котов, предложил:

- А чего, давай, показывай уже народу. Сайтик я тебе сделаю, простой совсем, а тебе сложный и не нужен. И вешай свои картинки.

- Олега, весь интернет полон картинок. Ты почитай, что народ пишет, ах, дали мартышкам в руки очки, теперь все подряд все подряд фоткают.

Инга засмеялась, подойдя и через плечо сына с удовольствием глядя на цветы белого дурмана, усыпанные мелкими каплями ночного дождя.

- А ты наплюй, Михайлова, - вдруг душевно сказал Олега. И она вздрогнула. Ее Олега, с такой же темноволосой башкой, Вива все требовала, чтоб кто из них поменял стрижку, а то ходите тут, одинаковые такие... Сказал словами Горчика.

Это все и решило. А что, подумала она. Мой сайт, хотите, смотрите, не хотите - интернет большой.

И оказалось, это нужное. К ее удивлению, не только ей самой, хотя, отбирая снимки из своих ежедневных путешествий, она в первую очередь думала о себе и Сереже. Думала, вдруг он где-то, и видит. И дурак, пусть казнится, тут ходили бы с ним вместе. После с раскаянием думала, кто знает, как сложилась у него жизнь. Вдруг он не может сюда? И рвет себе сердце. Тогда пусть гуляет глазами, решала дальше. И, никому не рассказывая, уходила в степь или ехала к морю, чувствуя, как он идет рядом, чуть позади, смотрит на те же куртинки полыни, задирает голову к летнему выгоревшему небу. Или садится рядом на обрыве, полном сладкого тающего запаха чабреца, а солнце целует тихую воду, и проваливается в нее, расцвечивая небо.

Кто знает, это ли делало ее картинки нужными в бесконечном океане цветных фотографий, но через полгода на простеньком сайте уже были свои посетители. И загоняя в поиск свое имя и название "Иннга, медитативные прогулки", она с удивлением и удовольствием находила свои фото на других сайтах и форумах.

Иногда ей писали. Правильно, писали ей, спасибо вам, Иннга, за то, что носом тыкаете - вот же оно, совсем рядом. Иногда писали другое, вот, мол, как у вас там хорошо. И она улыбалась, понимая, пройдет ее местами кто-то другой, возможно, увидит совершенно другое. Она снимала не мир, а свое сердце в этом мире. И что получалось, то и получалось.

Ей нравилось. Казалось, мир говорит с теми, кто смотрит, через ее, ингины глаза и сердце. Приходила с прогулки, клала на стол отягощенный спрятанным в нем миром фотоаппарат, маленький, серебристый, очень уже послушный, такой, родной совсем. И вытаскивала из него сотню своих взглядов по сторонам.

Вытягивая под стол гудящие ноги, пересматривала все, без жалости удаляя негодящие и оставляя лишь те, что торкали сердце, сходу. Ей не нравился фотошоп, и, как-то сразу ухватив новую суть новой технологии, главное отличие цифры от пленки - для обычного пользователя, она снимала много, и много выкидывала, стараясь, как пианист, что нарабатывает технику и беглость скучными гаммами, приучить руку и глаз: поймать верное сразу, чтоб после чуть вывести тени, и все - снимок готов. Он говорит, видела Инга, и кивала, размещая его в альбоме: это я говорю.

Конечно, ей много советовали. Удивлялись тому, что на снимках маловато людей. А как же подсмотренные жанровые сценки, как же злоба дня, как же галерея, чтоб ее, лиц и сюжетов... Как же тенденции и актуальность? Но над всем этим вдруг вставали сахарные горы облаков, громоздились, касаясь толстыми животами метелок тростника на закраине обрыва. И Инга забывала о советах. Олегу и Виве говорила, смеясь над собой:

- Ну что поделать, такой вот я акын, что вижу, то и пою.

- Моя упрямая детка, - смеялась тогда Вива, откидываясь на спинку стула и моргая уставшими от картинок глазами, - ты научилась слушать себя, а не других.

Инга пожимала плечами. Слушать себя было увлекательно. А когда она уходила в поля с маленькой послушной камерой, то этим и занималась, отслеживая и слушая тончайшие внутри себя звуки и шорохи. Шаг по тропе, взгляд на ее изгиб, что именно в этом месте укрыт темными ладошками чистотела с яркими круглыми звездочками цветков. И - успеть, еще не сделав следующего шага - подарить этот шаг фотокамере, вдруг он останется, а? Именно таким.

Когда что-то не получалось, особенно не переживала, помня о том, что она может помнить это все сама, головой и сердцем. А если получалось - радовалась.

А за нее радовалась Вива и, объяснив Олеге, какой он молодец, кормила его бубликами. Потому что сказал - в Москве таких нету, Вива великолепная. Только вот с тобой, на террасе.

Утром Инга проснулась держа в сонной голове сразу несколько мыслей. Картинки так и не обработала, ну ладно, не каждый день сын уезжает в свои летние приключения, еще будет у нее время занять себя, чтоб меньше скучалось. А к вечеру такси привезет Виолу с Ташкой, а не виделись уже, надо же - почти десять лет?

Инга тогда встретилась с подругой на паромной переправе, когда та, вместе с Павличком и дочерью, на машине приехала в Крым, как сказала - проехаться по ЮБК, показать своим южные места. Выскочила из пыльной машины, взъерошенная, пополневшая, с круглыми щеками, ревниво оглядывая Ингу в шортах и рубашке цвета хаки.

- Ой, подруга, ну ты вроде в обратную сторону живешь, будто тебе снова двадцать, научи, а?

- Лучше жить в провинции, у моря, - процитировала Инга, смеясь.

Виолка не поняла, но они расцеловались. И часок посидели в шумном кафе, с неважным кофе и черствыми пирожными.

Тринадцатилетняя голенастая Ташка, с такими же, как у матери круглыми голубыми глазами, свысока оглядев Ингу, повертела на пальце темные очки, и, поправив на остром плечике конский хвост, ушла на шумную, полную автомобилей и людей площадь. Общаться не стала. А Павличек, вытирая платком полысевшую макушку, кивнул и остался что-то там у машины делать.

- Столичная мамзель, куда там, - с гордостью сказала Виолка, провожая глазами тонкую фигуру дочери, - хотела я ее в музыкалку отдать, ну не пианино, конечно, а что помоднее, электроника там разная, так она мне, фи мамо, какие ви провинциальные, я в школу моделей пойду, и на курсы дизайнеров. Так и плачу сейчас, за то, что учится жопой вертеть, модель малолетняя. Твой-то как?

И она захихикала, утыкая курносый нос в стаканчик:

- Сын двух отцов, а? Помнишь, как мы твоего Каменева крутили? Эх, все ты, Инка, испортила тогда.

Обижаться на Виолку Инга не умела, просто посмеялась вместе с ней.

- Ты Ташке хоть не скажи, а то убью обеих, - посоветовала.

И Виолка обиделась сама.

- Чо я не понимаю, что ли? Молчу, как рыба. Потому и лялякаю вот с тобой. Чтоб никому больше.

И быстро выболтав какие-то столичные, совершенно далекие от Инги новости, дохлебала кофе и засобиралась, поглядывая, как Павличек нетерпеливо переминается на жаре рядом с машиной.

- Пора мне, Инкин. Пока доехали, три раза чуть не развелись. Этой жарко, тому бензин дорогой, этой туалеты грязные, тому - граница строгая. Достали, оба.

- Приехала бы сама, - сказала Инга, выходя следом на белую от зноя площадь, - пожила у нас, недельку, море, тихо.