Инга. Мир

А Вива царственно кивает в ответ. Почти все жители небольшого поселка в пригороде Керчи считают Виву бывшей актрисой столичного театра. А иначе откуда ж она такая - в эдаком халате и с такой вот осанкой.

И что Инге, страдать о своих по сравнению с Вивой девических неполных сорока?

Допив кофе и съев бублик, она встала, держа в руках подарок и подхватывая со стола бейсболку.

- Ма-ам, ты в поля? Я с тобой, да?

- Рубашку надень, сгоришь.

Смешной дом стоял на краю переулка, завершая собой верхнюю часть поселка Осягино, а сама верхняя часть тоже была веселой - две улицы шли одна под другой, так что из домов той, что повыше, можно было увидеть внутренности дворов более низкой. И дом, который уже лет пятнадцать назывался Михайловским, с чем Саныч смирился, махнув рукой, задней стеной упирался в верхнюю часть склона. Прижимался к нему, выращивая прямо из скалы комнаты и кладовки первого этажа, две спальни второго. А со стороны верхней степи сначала была видна только черепичная крыша. Пока не подрос Олег и они с Санычем сотворили третий этаж - залихватский скворечник, еле вмещающий в себя диван, шкаф и пару стеллажей, но зато окруженный тесным балкончиком с деревянными лавками. Теперь, идя из степи, прохожий держался глазами за небольшую сторожку с застекленной почти круговой верандой, а подходя, обнаруживал, что сбоку сторожки вьется узкая тропка, и, если спускаться по ней, то можно последовательно миновать терраску второго этажа, огороженный каменным беленым забором первый, и оказаться в тупичке уже на дне переулка. Задирая голову на трехэтажный дом, и этой самой головой качая - ничего себе, архитектурка!

Инга с Олегом вышли в степь через его комнатку, где узкая вторая дверь распахивалась сразу в почти бескрайнюю плоскость, содержащую в себе игрушечное от расстояния старое кладбище и вдалеке - шоссе, уходящее в город. Рыжие от жары травы стояли и лежали тихо, под легким горячим ветром. В небе, выцветшем, как голубое некогда полотно, переливали нехитрую песенку жаворонки. Олег шел, оступаясь с узкой тропинки, размахивал руками и болтал. А Инга искоса взглядывала, иногда спохватываясь и мысленно ругая себя: он только приехал, три дня тому, а ты уже снова принялась за любимое привычное. Вот идет, смешно загребая ногами, ставя носки чуть по-медвежьи. А Сережа так не ходил, у него походка мягкая, чуть скользящая. Ну, ладно, а Петр? У того такие же широкие плечи, да. Но не косолапил. Или просто забыла?

- Ну вот, и теперь вешаются, а я блин, не знаю, куда и деваться. Чего нашли, спрашивается? Хожу, как медведь. Ма-ам?

- Да. Верно, как медведь.

Мальчик засмеялся, запрокидывая к солнцу лицо.

- Я не про то. Ленка мне говорит, ах ты красавчик. Я что, теперь красавчик, да?

- А то я тебе не говорила! Всю жизнь говорила!

Она сбоку нацелилась камерой, и Олег послушно скорчил страшную рожу, не переставая говорить:

- Ну, ты же мать. Перемать. Я думал, ты просто из материнской любви. А на фотках, глянь на фотках, я же квазимодо просто!

- Фотки - другое. Ты смуглый, яркий, и лицо у тебя такое, не мелкое. Чуть перекосишься, и готово - на фотке кошмар и ужас.

- Вот уж мерси.

- Угу, - Инга ушла с тропы, аккуратно обходя мощные заросли чертополоха и присела на корточки рядом с куртинками ковыля.

- Режим диафрагмы поставь, - подсказал Олег, топчась за ее склоненной спиной, - будет ярче, классно выйдет. Так что насчет кошмара и ужаса?

Ковыль тянул под невидимым ветром длинные нити, бархатные от коротких шелковинок, серебрил знойный воздух. Был прекрасен. И где-то рядом, Инга повела носом, оглядываясь, подсыхал узкими листиками чабрец. Такой запах...

Встала, отряхивая шорты.

- А в жизни ты очаровашка, Олега. И всегда был. В школе девчонки за тобой бегали. Теперь у тебя просто комплексов меньше. И так держать. Ты что там, никого не нашел себе еще?

Мальчик пожал широкими плечами и сунул руки в карманы длинных шортов.

- Я там хохол, мам. Типа, охотник за пропиской. Понаехавший. Ты чего так глядишь?

- Я? Нет, ничего. А твоя, наверное, еще не пробегала, Олега. Может и хорошо. Гуляй пока, меломан-сисадмин-фотограф-диджей.

Она отвернулась и засмеялась слегка смущенно. Парень сто раз уже ее ловил, на этих испытующих взглядах. И ведь не спрашивает толком ничего, Вивина школа. Да и знает, если мать не захочет сказать, просто промолчит.

- А ты?

Они шли мимо маленького кладбища, на беленых оградках сидели толстые вороны, глянцевые и нахальные. Следили бусинками глаз, но как только Инга поднимала камеру, снимались, топырили крылья перьями, как черными пальцами, и перелетали за тонкие стволики деревьев.

- В смысле? Что я?

- Так и будешь одна куковать? - поддавая ногой клубок ржавой проволоки с пластмассовым цветком, Олег засмеялся, - у меня пацаны на работе фотки твои увидели, а чо, сестра да, а познакомь!

- Вот и познакомил бы. Предамся разврату с малолетками.

- Мам! Фу!

Он протянул длинную руку, Инга отдала камеру. И Олег, пятясь, щелкнул несколько раз, как она идет, мягко ставя сандалии на примятую золотую солому тропинки. Улыбнулась в камеру.

- Завтра приезжает Виола, ну, ты помнишь.

- Угу, еще бы. Натахина мамаха. Уй-ой, мы та-акие ста-аличные штучке! Хорошо, я сматываюсь в Щелкино, на Казантип.

- Ладно. Хотя остался бы. Так вот. Мне Виолка сто лет назад сказала, как ты жить будешь с мужиками-то, они же от правды, как мухи дохнут. Ну вот. Оказалось, так и есть.

Камера снова ткнулась в ее руку. И принимая ее, Инга сжала на пупырчатых выступах горячие пальцы, слушая сына.

- А отец? Мой отец. Он тоже, не смог с тобой? Чего молчишь?

- Олега. Ну чего ты? У меня день рождения, праздник, е-мое. А тебе надо испортить? Настроение мне испортить?

Ждала, что сын, как обычно, выставит перед собой ладони, скажет примирительно, ладно, проехали. Но тот молчал, глядя перед собой. И уже идя на попятный, Инга жалобно спросила:

- Тебе что, плохо с нами? Ну да, бабы, Вива, я, да еще Зоинька наша. Но зато Саныч! Ты с ним сколько рыбы повыловил. И вырос отличным же мужиком.

- Ну, я ж имею право знать. Хоть что-то! А ты мне все время, потом, Олега, потом. Когда потом-то?

- Не ругайся. Я тебя люблю.

- Я тоже!

Шли дальше молча, похожие, как брат и сестра, Инга ниже на полголовы. Олег шагал широко, и она, устав, тронула его локоть, придерживая.

- Жарко, - сказал он, - купаться идем?

- Да. По тропе за крепостью спустимся.

Мальчик кивнул. И дальше шли молча, мелькая икрами над вениками сизой полыни. Инга замедлила шаги, пристраиваясь в затылок. Мальчик повел плечами, показывая - знаю, снова глядишь. И ничего не сказал, замурлыкал какую-то песенку.

Инга шла, снова пытаясь хоть что-то увидеть в нем такое, что, наконец, позволит сказать, не солгав, об отце. Но все в нем или уводило ее к рассказам Вивы, - к той фотографии, где стояла она с Олегом. Или замыкалось на ней самой, быстрой смуглой женщине, темной девочке Инга, только в мальчиковом варианте.

"Да хоть бы глаза у одного из них были другого цвета. А то - серые, у обоих..."

Он был прекрасен, ее двадцатилетний сын. Вырос в любви, и это сделало его свободным, быстрым и ловким. Внимательным к своим женщинам. И девочки таяли от того, что мимоходом слету угадывал любые желания, знал, чего им - девочкам, надо. Как ему сказать, что отцов может быть два? Нет, к такому признанию Инга была не готова.

Обрыв за крепостью был не слишком высок, но под ним вода качалась, вскидываясь на мокрую отвесную стену. Прыгала и отваливалась, срываясь. Тропа ныряла в пролом среди неровных скал. Олег ступил вниз, вытягивая шею. Махнул матери рукой.

- Пошли! Покажу, где с пацанами прыгали! Там камни внизу, в воде.

Инга встала на краю обрыва, заглядывая в воду. Тут намного ниже, чем на скалах в Оленевке. Но все равно, высоко. И мрачно. Солнце чуть сдвинулось в сторону степи, и обрыв кинул темную тень на глубокую воду.

- Давай, мам! Слезем на камень, там солнце. А под ним та-акой песочек на глубине!

Он хватался за края камней, спускаясь по крутизне. Оглядывался, протягивая ей руку.

- А сверху ты прыгал? - шум воды заглушал слова.

- С обрыва? Не. Страшно, мам. Я чето боюсь, оттуда.

Его рубашка уже белела в самом низу. И Инга тоже стала спускаться, оглушенная прыгающим шумом. Боится... А Сережка не боялся.

Спрыгнула с тропы на узенький каменный карниз. Прижалась к стенке, чтоб вода не замочила сандалии. Олег улыбнулся, блестя серыми глазами.

- Но знаешь, если б на спор. Я прыгнул бы. На что спорим?

- Ну, тебя! Не надо!

Он подал ей руку, вместе перелезли на горбатую спину большого валуна, с него - на другой, что круглился дальше, вылезая на жаркое солнце. И там, в блеске воды, яркого света и в непрерывном разговоре волн, Олег стащил шорты, кидая их на рубашку. Затанцевал босыми ногами по теплому шершавому камню.

- А-а-а-а, какой кайф! Ща прыгну! Мам, ты что, ласточкой так и не умеешь? Научить?

Смуглое тело с покрасневшей от южного солнца спиной и такими же локтями, рыбой плавно ушло в прозрачную глубину. Инга разделась и села на сброшенные вещи, обнимая колени. Оглянулась на пристроенную в нише обрыва сумку с фотоаппаратом. И покачала головой, когда мальчик, фыркая и голося от восторга, вынырнул под ее ногами.

- Не. Я сама научусь. Потом.

А вечером был ужин на терраске и долгие разговоры. Инга, уже сонная, смотрела, как Вива смеется Олеговой болтовне, и глаза у нее блестящие, совсем молодые.

Доев свой кусок домашнего торта, встала, обойдя стол, чмокнула сына в макушку.

- Сидите. Я фотки разберу, да, может, какие повешу на сайт.

В маленькой спальне открыла ноутбук. Медленно устраиваясь, сунула в гнездо штекер. Вот он, ковыль, с его ветреными летящими прядями. Мощные чертополохи с колючими рыбами-листьями. Улыбка Олега, его широкие плечи, смуглая грудь в распахнутой рубашке. И она, идет, неловко взмахивая рукой, сгибая коричневое колено.

Ерзая на табурете, отобрала десяток снимков. Решила, обработаю утром, ладно, успеется. Олега в обед уезжает на свой Казантип, вечером нужно встретить Виолку с Ташкой. А сейчас...

Инга открыла страницу яндекса и, помедлив, вошла в почтовый ящик. Усмехнулась - целая страница полученных писем. Первая. А за ней череда таких же, за несколько последних лет. Почти все отмечены непрочитанными. В ее собственной почте маячат они же, в папке "отправленные письма".

Она подумала, привычно подбирая босую ногу на табурет, может, ну эту почту, сегодня-то. Вернуться туда, к живым настоящим людям. Налить себе еще чаю, отрезать кусочек торта. Выслушать рассказ Саныча про злобную амазонскую анаконду.

Она вышла из почтового ящика и открыла свой.

Ткнула нужную кнопку.

"Привет, Серый! Сейчас я притворюсь, что ты меня поздравил, и скажу, ой, спасибо-спасибо! А сегодня мы о тебе говорили, с Олегой. И я снова не знала, что же ему сказать..."

2

Эти письма иногда снились Инге. Будто все они превратились в бумажные, выросли огромной горой, возвышаясь над крышей Олегова скворечника. И от ее взгляда, шурша, гора валится, погребая под собой ее жизнь и жизнь близких. Когда сон приснился ей в первый раз, их было не так уж и много.

Она улыбнулась в темноту, слушая, как вдалеке у соседей мурлычет ночная музыка и кто-то кричит в развалинах крепости крошечным радостно-перепуганным голосом.

Ну, да. Не так давно это и было. Семь лет назад они провели в дом нормальный интернет, и именно тогда Инга завела тайный почтовый ящик. Хотела назвать его просто - Сережа яндекс точка ру. Но оказалось, все Сережи, набранные латиницей, давно и прочно заняты. А писать скучно и длинно "Сережа-Горчичников яндекс точка..." она не захотела. Подумала, да сам бы он никогда такой вот. Сидела, перебирала долго. И у нее горели щеки, вроде она и правда, разговаривает с ним, как-то по-новому. Но тут открылась дверь и закутанный в одеяло Олега сказал, моргая сонными глазами:

- Живот болит.

Инга убрала с экрана почтовую страницу и ушла к сыну, он спал тогда через стенку, в крошечном закутке, где кровать и самодельные полки с книгами и склеенными моделями. Наелся чего-то. Тошнило, почти до утра. А утром узнала Вива и порывалась вызвать скорую, еле Саныч ее угомонил.

Когда Олега заснул, Инга вернулась к компьютеру, еще первому, с неуклюжим кургузым монитором, занимающим половину стола. Хотела все напрочь снести. Но все же села, быстро набрала новый адрес. Горчик яндекс точка ру. И уже куняя и вскидывая голову, написала на новый адрес первое электронное письмо из двух слов.

"Привет, Горчичник!"

Сама открыла новый ящик, и ответила, так же коротко.

"Привет, Михайлова!"

Отправила и свалилась спать, зная, Вива глаз не спустит с любимого правнука.

Выспавшись, открыла свой ящик, и в первую секунду сердце дрогнуло, будто не сама она отправляла это, полученное и еще не открытое ею письмо. Нещадно ругая себя, медленно придавила мышку пальцем. Прочитала два слова. Привет, Михайлова!

И заплакала, повторяя себе шепотом, это от усталости все.

Это письмо не было первым. До него была пачка обычных бумажных писем. И десяток первых - проштемпелеваны. Она писала их настоящему Горчику, почти ничего не рассказывая о себе. Просто кричала словами. Ты где, Горчик, дурак, ответь мне, ну пожалуйста! На-пи-ши мне!

Они все вернулись. С чернильными издевательскими штампами. Адресат выбыл. Адресат неизвестен. По указанному адресу... не проживает...

Одиннадцатое письмо, длинное и очень спокойное, отправлять не стала. Просто заклеила и сложила его в обувную коробку, где лежали первые десять. И потом жила. Поживала. Свою собственную жизнь, как и просил ее Серега Горчик, который исчез, чтоб жить свою, совсем от Инги отдельную. Те две его записки тоже лежали в коробке.