Дочь последнего дуэлянта

Молодой человек отвесил отцу низкий поклон и улыбнулся:

– Я буду нижайше просить вас простить мне мое неповиновение, но я слишком люблю свою мать, чтобы на этот раз вас послушаться. Должен еще сообщить, что завтра я и мои товарищи отправляемся в Нарбон.

– Ваши дворяне и вы! – резко поправил сына де Конде, вознамерившийся, похоже, цепляться к каждому произнесенному слову. – Эти люди принадлежат вашему дому! Не стоит путать таких вещей!

– Колиньи? Турвиль? Вы что-то перепутали, монсеньор. Мама, – обратился Людовик ласково, беря ее руку и целуя, – когда я вернусь, я могу надеяться, что вы покажете мне великолепное Шантийи, которое вам возвращают?

– С радостью, милый сын, тем более что в один прекрасный день оно станет вашим.

Однако Конде не потерял боевого пыла и сохранил в запасе стрелы для продолжения схватки.

– Не обольщайтесь! Если король подтвердит дар королевы, то, разумеется, по просьбе кардинала. Нехудший способ отблагодарить вас за то, что вы переспали с его племянницей, и побудить вас спать с ней как можно чаще.

Людовик, несмотря на свой взрывной характер, на этот раз долго сдерживался, сейчас он легко мог бы дойти до крайности – рука его уже потянулась к рукояти шпаги, – но встретил умоляющий взгляд матери и ограничился короткой фразой на ходу:

– Разве не этого вы хотели от меня, отец?

Выходя из комнаты, он столкнулся со стайкой юных девиц. Они побоялись сразу разойтись, опасаясь, что герцог догадается, чем они занимались, собравшись у двери. Глядя на их смущенные личики, Людовик разразился громким смехом, который так нравился Изабель.

– Вот, значит, чем занимаются знатные девушки, когда перед ними закрывают двери? Они стараются выведать секреты, подражая служанкам из комедий?

– А как мы могли еще поступить? – отозвалась Луиза де Круссоль. Она была самой отважной из подруг и не скрывала своей склонности к молодому герцогу. – Вы же нас здесь закрыли! Если бы вы остались с нами, нам бы и в голову не пришло искать другие развлечения.

– Тысяча извинений! Теперь вы свободны, но не убегайте далеко, вы можете понадобиться моей матушке!

Герцог уже двинулся к дверям, но приостановился, нашел взглядом Изабель и, подойдя к ней, взял ее за руку, а она, почувствовав его прикосновение, покраснела.

– Проводите меня, пожалуйста, кузина! Мне нужно с вами поговорить. Но прикажите принести вам плащ, мы пройдем через парк, а там свежо.

Прошло несколько минут, и вот они медленно идут рядышком вдоль бассейна с фонтаном, который молчит в это холодное время года. Точно так же, как и они сами. Изабель спрашивала себя, для чего Людовик пожелал этого уединения, если они идут, не говоря ни слова… Она сморщила свой хорошенький носик и перешла в наступление:

– Собираются тучи, темнеет… Могу я узнать, что такое неотложное вы надумали мне сообщить с риском, что мы с вами вдвоем промокнем?

– Вы произнесли очень важное слово – «вдвоем». Неужели вы сердитесь на меня за то, что мне захотелось побыть с вами вдвоем и парк показался самым подходящим местом, несмотря на плохую погоду? – проговорил он тихо.

Как часто в тишине своей комнаты она мечтала, что услышит подобные этим слова! Сердце у нее в груди забилось быстрее, а голос, к ее величайшему огорчению, задрожал, когда она ответила:

– Неужели я вам чем-то интересна? До сих пор вы никак не давали мне этого понять.

– Возможно, потому что открыл вас для себя только теперь. Когда я вернулся в Париж, завершив обучение, вы были маленькой девочкой, и, естественно, мое внимание было привлечено другими. И вот сегодня куколка раскрылась, и из нее вылетела ослепительная бабочка, которую я хотел бы приколоть к своему сердцу…

– С риском убить ее или заставить страдать? Ведь приколоть можно только булавкой! Ваша нежность жестока, монсеньор!

– Возможно, и я прошу у вас за нее прощенья. Я не придворный щеголь, каких мы знаем немало, это они умеют писать мадригалы, а я – я вас просто рассмотрел, пленительная Изабель. К тому же у меня очень мало времени: завтра я уезжаю под знамена короля, которые развернуты на границе.

– Иными словами, вы дожидались последней минуты, чтобы поставить меня в известность о своих новых чувствах? Впрочем, еще вчера вы вздыхали о Марте дю Вижан. И не будем, конечно, забывать несчастную малышку, на которой вы совсем недавно женились.

– Я знаю, что поверить моим словам трудно, но я не умею и не хочу скрывать свои чувства!

– И что же они вам сейчас говорят?

– Говорят, что вы божественны! Что я жажду вас и что в ожидании, пока вы сделаетесь моей, я хочу увезти с собой хотя бы воспоминание!

Он привлек ее к себе так резко, что она чуть было не упала и машинально схватилась за него. Он принял ее жест за согласие, обнял ее и впился в ее губы с такой жадностью, что они помертвели. Это был первый поцелуй, который Изабель получила от мужчины, и он был совсем не таким, о каком она мечтала. Гнев прибавил ей сил, она вырвалась из его объятий.

– Мужлан! Вы хотели увезти с собой воспоминание, так получите!

И со всего размаха влепила ему пощечину.

Не взглянув на Людовика, она повернулась на каблуках, подобрала юбки и побежала к дому как раз в тот миг, когда полил холодный дождь. И, спрятавшись под крышу, сама уже не понимала, отчего мокро у нее лицо – от дождевых капель или слез разочарования.

Герцог Энгиенский пребывал несколько секунд в неподвижности, изумленный ее реакцией.

– Изабель! – позвал он девушку, прежде чем пуститься вслед за ней.

Но она была уже далеко, добежала до лестницы, и он услышал только, как хлопнула дверь.

Людовик задумался на секунду, на губах его блуждала улыбка, затем он приказал привести себе лошадь, вскочил на нее и отправился на Королевскую площадь к Марион Делорм, чтобы немного развеяться. Прелестная Изабель была еще зеленой ягодкой, но, созрев, обещала особенную сладость… Она пробудила в нем аппетит, и он дал себе слово непременно ею насладиться, когда вернется с войны. Да и почему бы не насладиться? Никого не удивит его увлечение, тем более что для него оно будет ширмой, скрывающей их любовь с Мартой.

Нет, конечно, она заслуживала большего. Он мог бы даже жениться на ней, когда, наконец, разведется. Мысль о разводе грела ему душу, и Людовик не желал с ней расставаться. Изабель – как-никак – Монморанси, по рождению чуть ниже Конде. Но, как всегда, есть препятствие – его отец, господин принц. Отец не позволит ему сделать Изабель своей женой, как не позволит сделать женой дочь маркиза дю Вижана. Причина одна и та же: обе девушки – бесприданницы. Герцог Энгиенский прекрасно понимал позицию отца и был с ним согласен. Принц крови не может обходиться малым, ему необходимы деньги, тем большие, что в скором времени великолепный замок Шантийи будет возвращен принцессе. Чтобы содержать его, понадобится целое состояние, ведь, пока он находился во владении короля, наверняка запустел и обветшал. В общем, он может остаться мужем племянницы Ришелье – если только она не сделает его вдовцом – и взять Изабель в любовницы, что было бы очень приятно. И продолжать любить Марту, слишком набожную, чтобы принадлежать ему.

Соображения герцога трудно было бы счесть образцом морали, но будущее неожиданно для него самого заиграло другими красками.

А ближайшие несколько часов перед тем, как отправиться биться с испанцами, он собирался провести в обществе красавицы Марион. Так сказать, на прощание. Тем более что молодой Сен-Мар, записной любовник красотки, не отлучался от короля ни на шаг и был сейчас уже далеко на юге…

Пока избранник ее сердца воодушевлялся планами относительно ее прелестной особы, Изабель, бросившись ничком на кровать, горько рыдала.

Нравы века, в котором она жила, пусть несколько смягченные и облагороженные усилиями салона госпожи де Рамбуйе и родной его сестры – Французской Академии, основанной кардиналом Ришелье после многих вечеров, проведенных у божественной маркизы, нравы, ставшие более изящными, благодаря исповедовавшимся в них принципам, изучению карты Страны Нежности, вдохновенной лирике поэтов – представителей прециозной литературы[17], оставались в большинстве своем весьма грубыми, такими же, какими были в эпоху Религиозных войн. Даже получивший лучшее воспитание сеньор, родившийся в семье старинных аристократов, который в будущем должен был носить титул принца де Конде, мог вести себя как грубый солдафон! Его поцелуй, не согретый нежностью, ранил Изабель и оскорбил. Он говорил лишь о неприкрытом желании, хотя герцог умел и весьма трогательно ворковать, сидя у ног светловолосой и кроткой Марты дю Вижан.

«Настанет день, и ты будешь ворковать у моих ног! – пообещала себе Изабель. – И клянусь, что томиться и мучиться ты будешь долго!»

А пока она решила провести несколько дней в Преси возле своей матери, которой порой ей очень не хватало. Желая испросить разрешение взять одну из дорожных карет, Изабель отправилась к принцессе Шарлотте. Она нашла ее в кабинете. Принцесса присыпала песком и запечатывала только что написанное письмо.

– Изабель? Я собиралась послать за вами. Но вижу, вы хотите со мной поговорить? О чем?

Изабель поделилась своим желанием повидаться с матерью, добавив, что спешит сообщить госпоже де Бутвиль радостную весть о Шантийи, которая несказанно ее обрадует.

– Она порадуется за любимую кузину и будет счастлива, что в один прекрасный день вы снова будете жить в близком соседстве, как жили раньше. И потом, для того, чтобы вам снова свидеться…

– Не заглядывайте слишком далеко в будущее, Изабель! Несколько минут назад мне принесли другое письмо, оно от кардинала. Он рекомендует мне хранить в секрете возвращение мне Шантийи, дожидаясь минуты, когда Его Величество король подтвердит милость королевы, оказанную кардиналу, который хочет отблагодарить меня за то, что я приняла его племянницу, как свою родную дочь.

– Но по какой причине?

– Он приносит свои извинения, что несколько поспешил, желая меня порадовать, но уверяет, что речь идет о небольшой отсрочке.

– А каковы причины этой отсрочки?

– Похоже, что господин де Сен-Мар очень желал бы получить в свое владение Шантийи. А поскольку Его Величество король пока ни в чем ему не отказывал…

– И что же? Значит, Шантийи вам не возвращают?

– Нет, об этом нет и речи. Относительно господина де Сен-Мара кардинал добавляет фразу, в которой есть нечто загадочное. Он пишет, что тот питает неоправданные иллюзии, если надеется, и в самое ближайшее время может упасть с головокружительной высоты. Значит, будем ждать! Значит, сегодня не произошло ничего необычайного, и значит, сегодня мы не поедем в Шантийи…

– Господин принц, полагаю, вне себя от гнева?

– Представьте себе, что нет. Мне даже показалось, что отсрочка его порадовала. Он, конечно, надеется, что грамота с дарением будет на его имя, – прибавила принцесса, огорченно вздохнув.

– А что говорит господин герцог, если мне будет позволено этим поинтересоваться?

– Что он немедленно отправляется в поход и будет сопровождать кардинала. На этот раз он полностью согласен со своим отцом и твердо решил охранять Его Высокопреосвященство. Не хватало только, чтобы красавчик де Сен-Мар убил кардинала, потому что ходят именно такие слухи…

– Но разве мой кузен не желает смерти кардинала, чтобы получить развод?

– Если моя невестка будет ждать ребенка, развода будет трудно добиться. К тому же, хотя мой супруг и мой сын всегда ненавидели Ришелье, но одна только мысль, что его место может занять какой-нибудь придворный выскочка, приводит их в ужас. Ришелье, по крайней мере, велик. Поэтому, зная, что герцог Энгиенский призван в свиту Его Высокопреосвященства, его отец поручил ему охранять кардинала.

– В салоне госпожи де Рамбуйе говорили о том, что кардинал очень болен…

– Да, очень! Однако заговор против кардинала, во главе которого встал де Сен-Мар, ни для кого не секрет. Кроме разве что короля, который продолжает одаривать его своей дружбой и отказывается верить тому, что ему говорят о Сен-Маре! Так вы по-прежнему хотите ехать в Преси, Изабель?

Как ни молода была Изабель, она уловила в голосе своей тети, которую прекрасно знала и очень любила, нотку печали и даже как будто просьбу.

– Нет, – тут же ответила она, – ведь новость не подтвердилась. И потом, если мое присутствие и моя любовь могут вас…

– Поддержать? Не сомневайтесь в этом, дитя мое! Вы представить себе не можете, как помогают мне ваше доброе сердечко и веселый нрав!

Изабель уже готова была сказать, что весела в доме не одна она, но еще и Анна-Женевьева, но услышала печальный голос принцессы:

– Думаю, что в ближайшее время в нашем доме будет невесело жить.

– Из-за Шантийи?

– Нет, Шантийи тут ни при чем. Мой супруг скорее всего удовлетворен поворотом, который приняли события. Я имею в виду другое – отношения с нашей дочерью. Мой супруг решил выдать ее замуж. Поскольку ей уже двадцать три, я нисколько не возражала бы, если выбор был бы благоприятен, но я думаю, что Анне-Женевьеве будет трудно принять его…

– Не идет ли речь – я не помню, когда и от кого я это слышала, – о младшем сыне герцога Вандомского[18], очень юном и очень красивом герцоге де Бофоре?

Изабель слукавила. Все новости и слухи она узнавала от Франсуа, который, не будь он дворянином, мог бы сделать карьеру в «Газетт» Теофраста Ренодо. Но источник сведений мало интересовал принцессу.

– Против этого претендента я не стала бы возражать, – вздохнула принцесса, – у него веселый нрав и отменное здоровье! Не случайно же он внук моего дорогого и оплакиваемого короля Генриха, – прибавила она и смахнула слезу со своих прекрасных глаз. – К несчастью, по линии бастардов. Но я совсем не уверена, что на этот брак согласилась бы моя дочь, потому что юный герцог далек от культуры, не образован, а она больше всего на свете ценит утонченный ум.

– Значит, избранник вашего супруга, господина принца, им обладает?

– Ни в малейшей степени! Но зато это лучшая партия Франции. В финансовом отношении, во всяком случае. И по части крови – она королевская. Речь идет о герцоге де Лонгвиле, принце Невшательском, потомке знаменитого Дюнуа – бастарда герцога Орлеанского, чья семья, кажется в 1571 году, получила достоинство принцев, идущих сразу за детьми короля.

– Один бастард или другой, не вижу разницы, – заметила Изабель, не унаследовавшая от своей матери интереса к истории Франции.

– Фамилия эта древнее на два века, и герцог носит титул «Высочество».

– Прекрасно! Кузине это понравится!

– Не думаю. Герцогу сорок семь лет, он очень нездоров и устал от жизни. К тому же он вдовец, и у него есть дочь, Мария Орлеанская, почти ровесница Анны-Женевьевы. Еще одна подробность: у герцога есть любовница, герцогиня де Монбазон, которая не собирается с ним расставаться, хотя изменяет ему с Франсуа де Бофором. Чтобы обрисовать ситуацию до конца, прибавлю, что герцог – губернатор Нормандии и подолгу живет там. Как вам все это?

– Но раз он не «утонченный ум», кузина скорее всего ему откажет и…

– Нас ждут в нашем уютном доме тяжкие дни! Вы забыли, что, пока король на войне, мой супруг и канцлер Сегье становятся его наместниками в Париже, и принц, разумеется, живет здесь с нами. Так что отец и дочь смогут обмениваться мнениями по поводу будущего брака сколько захотят. Повторяю, нам будет не до веселья! Но мне послужит утешением ваша милая улыбка и веселый нрав вашего брата Франсуа, моего дорогого пажа!

Опасаясь гнетущей атмосферы в своем доме в последние недели зимы и весной 1642 года, Шарлотта де Бурбон-Конде лишний раз подтвердила свое здравомыслие, хотя со стороны и могла казаться особой легкомысленной, знающей толк лишь в светских удовольствиях. Шарлотта заранее постаралась избавить себя от ада, который ожидал ее в собственном доме, и стала еще чаще проводить время у своей дорогой Катрин де Рамбуйе, уезжая к ней вместе с Изабель и оставляя Франсуа дома. Он был ее зоркими глазами и чуткими ушами, ее доверенным лицом и сообщал ей обо всем, что происходит в доме.

А начало тяжелым временам положил ужин первого марта. Когда принесли десерт, принц де Конде поднял кубок, наполненный его самым любимым вином Вуврэ, и с довольной улыбкой произнес:

– А теперь мы выпьем за ваше счастье, дорогая моя дочь! Пришла пора выдать вас замуж, и я отдал вашу руку тому единственному, кто был достоин ее получить.

Анна-Женевьева машинально подняла свой бокал в ответ, но тут же, даже не пригубив, поставила его обратно и холодно проговорила:

– Вот как? А мне казалось, что в свои четыре года монсеньор дофин слишком юн, чтобы просить моей руки.

Конде и секунды не потребовалось, чтобы вспыхнуть от гнева и перейти на крик.

– Дофин?! Да вы окончательно лишились разума, дочь моя! В вашем возрасте вы могли быть ему матерью! Чудная была бы пара, право слово! Черт возьми! Мне кажется, желание надеть на себя корону стало манией в этом семействе!

Возмущенный голос Конде гремел, как гром, и тогда его супруга, желая утихомирить бурю, мужественно вступила в битву.

– Мне кажется, – начала она, улыбаясь своей неотразимой улыбкой, – что вам не стоит огорчаться из-за милой шутки, вызванной не чем иным, как гордостью быть вашей дочерью. Лучше скажите нам скорее, кто стал претендентом, сумевшим привлечь ваше внимание.

В следующую секунду любезный принц обрушил свое недовольство на жену.

– С какой вдруг стати вы разыгрываете полное неведение, мадам? Вы прекрасно знаете, о ком идет речь, потому что я поделился с вами своими планами! Так что извольте сообщить сами, кто стал женихом нашей трещотки!

– Разумеется, я предпочла, чтобы наша дочь узнала об этом из уст отца, но если вы настаиваете… Так вот, это герцог де Лонгвиль, который, как вы знаете, принц крови и…

– Никогда! Чтобы я вышла замуж за этого старикашку?!

– Очень любезно с вашей стороны! – снова загромыхал Конде. – «Этот старикашка» на шесть или семь лет моложе меня!

Анна-Женевьева не могла удержаться и рассмеялась:

– Я прекрасно знаю, что все маленькие девочки на вопрос, за кого бы они вышли замуж, отвечают: за папочку! Но только когда они совсем маленькие. Ко мне это уже не относится!

– Это уж точно! – продолжал гневаться любящий родитель. – Еще несколько лет, и вы наденете покрывало святой Екатерины и останетесь старой девой!

Не желая слушать, что еще ожидает ее в будущем, Анна-Женевьева поднялась, сделала реверанс и сказала:

– С вашего разрешения, господин принц, я удалюсь к себе. Мне надо подумать. Но сколько бы я ни думала, мой ответ будет «нет»!

– У вас нет такой возможности! Вы целиком и полностью подчиняетесь моей воле, и вы это знаете!

Но Анна-Женевьева уже покинула столовую, и принц обрушил все свое недовольство на жену.