Дочь последнего дуэлянта

– Вы требуете вина, мой сын? – спросила она ласково. – Не слишком ли рано?

– Не рано и не поздно! Мне не хватит и моря вина, чтобы забыть ужасную ночь, которую я пережил. По его приказу! – прибавил он и стиснул зубы так, что они заскрипели.

Принцесса улыбнулась, наклонилась к сыну и обвила его голову руками, а он, вдыхая знакомый запах ириса и розы, ощутил вдруг счастье их взаимной любви и близости, и оно стало для него утешением. Людовик всегда восхищался красотой своей матери, он боготворил ее за доброту, которая была у Шарлотты непритворной, за любовь, которой она окружала своих детей, всех троих: его, прекрасную Анну-Женевьеву и маленького, обделенного природой Армана, в воспитании которого мать, к сожалению, не могла принимать участия больше, чем в его собственном. Большую часть своей жизни мальчики прожили в провинции в обществе учителей и воспитателей, обделенные лаской. Но после этих суровых лет они почувствовали себя счастливыми, когда вновь оказались рядом с матерью.

– Как я поняла, – прошептала она, гладя его лоб и щеки, – вас принудили осчастливить вашу жену.

– Она мне не жена и никогда женой не будет! Во мне восстает каждая жилка, стоит мне к ней прикоснуться! Особенно когда я вспомню о Марте, такой красивой, такой нежной!

– Но на которой вам никогда не будет позволено жениться и которая сама никогда не воспротивится отцовской воле.

– Ваш Ришелье намеревается отправить ее в монастырь! И я больше никогда ее не увижу! Разве только в образе монашки! Если они сочтут нужным, они принудят ее к пострижению! А я? Я тогда умру!

– Нет, нет! Не умирают оттого, что любовь становится достоянием Господа! Другое дело, что, продолжая с такой настойчивостью ухаживать за Мартой, вы можете быть уверены, что в один прекрасный день она станет кармелиткой или бенедиктинкой, даже не поняв, как это с ней случилось. Может быть, лучше притвориться, что вы потеряли к ней всякий интерес?

– Я?! Чтобы я?.. Я бесконечно чту вас, матушка, но это невозможно!

– Не понимаю, почему.

Принцесса выпустила сына из объятий, подвинула кресло так, чтобы сидеть напротив сына, и опустилась в него.

– Вас принудили сейчас сделать выбор между вашей любовью – сегодняшней любовью, потому что редко кому случается любить лишь один раз в жизни, – и славой, которую все единодушно предрекают вам, – славой полководца, кем вам предстоит стать. Я постараюсь выразить свою мысль еще яснее: между радостями обыденной жизни и вашими самыми возвышенными мечтами. Это бесчестно, но вы можете защититься от этой бесчестности (я не воспользуюсь дипломатическим термином, потому что дипломатия – искусство сложное) обычной хитростью.

– Хитростью против Ришелье? Которому помогает теперь еще и Мазарини, насколько я могу судить, большой мастер по части хитростей и козней!

– О Мазарини мы будем судить потом, когда кардинал покинет земную юдоль. Вы только что видели кардинала и, думаю, поняли, что дни его сочтены. Поэтому давайте обсудим спокойно положение, в каком мы находимся. Как я поняла, вы спали с вашей женой. Хорошо.

– Хорошо? Как вы можете так говорить, матушка?

– Не стоит придираться к словам. Я хочу помочь вам увидеть все как можно более ясно. Поэтому возвращаюсь к тому, с чего начала. Мы не знаем, забеременела ваша жена или вам придется вновь к ней вернуться. Нет, не отвечайте! Позвольте мне рассуждать дальше. Может случиться, что у нее не может быть детей. В таком случае церковь не может отказать французскому принцу крови в его желании иметь наследников. Тем более я совершенно не уверена, что их сможет иметь ваш младший брат де Конти.

– Я не могу ждать годы и годы! А Марта тем более!

– Когда речь идет об истинной любви, подразумевается, что она вечная. Но это я так, к слову. Однако если мы посмотрим правде в глаза, то главное нарекание вызывает явное проявление вашей страсти к Марте. Ну, так перестаньте любить ее!

Герцог Энгиенский посмотрел на свою мать с печальным недоумением: уж не впала ли она в безумие?

– Вы просите у меня невозможного. Марта само совершенство, она…

– Не продолжайте, послушайте меня. Я знаю, что невозможно приказать своему сердцу, и поэтому посоветую вам вот что: перестаньте выставлять свою любовь напоказ. Выберите другую девушку и ухаживайте за ней.

– Другую? Нет, на это я не способен!

– Вы меня огорчаете, Людовик! У меня даже возникло желание оставить вас одного воевать со своим сердцем, сердцем Марты, кардиналом, вашей будущей славой и… Да, еще с вашим отцом, который если вмешается, то сыграет роль слона в посудной лавке. И только Господь Бог знает, чем кончится его вмешательство.

– Избави Бог! Только этого не хватало!

– А вот теперь я вижу, что перед вами забрезжил свет.

– Мысль, возможно, неплохая, но трудноосуществимая. Марта – чудо изящества, женственности. Ей нет равных и…

– Расскажите все это вашей сестре и внимательно выслушайте все, что она вам скажет. Не удивлюсь, если, услышав ваши похвалы, она выставит вас вон, сочтя грубияном. И я, пожалуй, соглашусь с ней.

– Согласен, что Анна-Женевьева великолепна, – вздохнул молодой человек и невольно улыбнулся. – Но не могу же я ухаживать за собственной сестрой.

– Кто вам это предлагает? Я просто привела вам пример. Хотите приведу еще один? Ваша кузина Изабель тоже становится женщиной и обещает блистать удивительной красотой. Она полна живости и остроумия, и если вы дадите себе труд присмотреться, что делается в салоне де Рамбуйе, то поймете, что вокруг нее уже сложился кружок. Так откройте же глаза, мой дорогой! Вокруг множество прелестных девушек!

Герцог не спешил с ответом, пытаясь восстановить в памяти прелестную фигурку юной девушки с изящными движениями, танцующей походкой; смех в ее продолговатых темных глазах зажигал золотые искорки, а при взгляде на Людовика они становились глубокими и бархатными, как летняя ночь.

– Да, было бы забавно с ней пококетничать… Она из тех красавиц, с которыми не соскучишься, а это не часто встречается. Но в таком случае мне нужно предупредить мою дорогую Марту! Ни за что на свете я не хотел бы причинить ей хотя бы малейшее огорчение. Она так чувствительна…

Госпожа де Конде нахмурилась.

– Вы уверены, что это необходимо?

– Конечно! Она может почувствовать ревность. Я должен предупредить ее.

– Не будьте наивным. Марта может оказаться плохой актрисой, а Изабель вы не можете упрекнуть в глупости, она тут же все поймет, и ей будет очень неприятно. А я не хочу, чтобы Изабель страдала. Вы меня понимаете?

– Я понял, матушка, вы весьма ясно выразились. В любом случае я получил приказ присоединиться в Нарбоне к королю, который предполагает завершить завоевание Руссильона.

– Король призывает вас? Это хорошая новость!

– Я сказал бы, что это кардинал отправляет меня к королю. С той минуты, как он был извещен о моем повиновении, я вправе рассчитывать на его благосклонность, – прибавил Людовик. – Сам он отправляется на юг, но поедет очень медленно из-за плачевного состояния своего здоровья.

– Юг, Руссильон – я плохо ориентируюсь, где мы ведем войны. Однако мне кажется, что последняя кампания на севере кончилась неудачей.

– Почти. Герцог Буйонский собрал в Седане всех недовольных, которые желали смерти королю. Вместо него они предпочли бы видеть на троне нашего общего родственника, графа де Суассона. Недовольные могли победить, так как королевские войска были разбиты Суассоном под Ла-Марфе, но, как всем известно, Суассон не смог насладиться плодами своей победы, в тот же вечер он был убит выстрелом в глаз из пистолета.

– Кто же убил его? Неужели так и не нашли убийцу?

– Он убил себя сам. Но сочли за лучшее замолчать этот факт и не спеша разыскивать убийцу, а не выставлять несчастного на посмешище.

– Самоубийство – грех, но никак не посмешище, – сурово оборвала сына принцесса.

– Я слова не сказал о самоубийстве. Суассон убил себя по чистой случайности.

– Вы шутите?

– И не думал. Суассон имел привычку поднимать забрало своего шлема дулом пистолета. В стволе оставалась пуля. Выстрел произошел случайно, и его предпочли скрыть. Признайтесь, что случай глупейший. Король поэтому хочет покончить раз и навсегда со всеми мятежными сеньорами, за этим и отправляется в Нарбон, куда немедленно поскачу и я, попрощавшись, как положено, с госпожой герцогиней.

Простившись с матерью, герцог отправился в покои герцогини. Она сидела в окружении своих дам и играла новой игрушкой. Кардинал только что прислал ей игрушечный дом, в изготовлении которых так преуспели умельцы из Нюрнберга. Находившиеся в нем маленькие человечки окружили его хозяйку, которая должна была вот-вот родить младенца. Повивальная бабка, врач, служанки, любящие родственники – все стояли вокруг, готовые оказать ей помощь. Не было недостатка и в утвари: тазы, чайник, полотенца, простыни – ничего не было забыто.

Дамы тоже играли в домик, от души радуясь занятной игрушке вместе с Клер-Клеманс. При появлении главы семейства веселый смех стих. Продолжала смеяться только девочка-жена, в полном восторге от подарка.

– Взгляните, дорогой мой господин, что прислал мне мой добрый дядя! Не правда ли, прелесть! И к тому же доброе предзнаменование, вы не находите?

– Я нахожу, что ваш добрый дядя, господин кардинал, может делать вам только добрые подарки. Другие ему не свойственны. И он дарит вам еще один: я пришел с вами проститься, мадам!

– Как проститься? – дрожащим голосом произнесла Клер-Клеманс, уже готовая расплакаться. – Почему? Куда вы едете?

– Таких вопросов не задают солдату. Но не тревожьтесь, я же сказал, что мой отъезд – тоже подарок от вашего дяди. Он посылает меня к Его Величеству королю на юг.

– И вы, конечно же, счастливы? – прошептала она с ревнивой горечью.

– Как всякий благородно рожденный человек. Война – дело моей жизни, госпожа герцогиня. Не забывайте об этом!

Молодой человек не успел предупредить порыва, и девочка бросилась ему на шею, повисла на нем, жалобно лепеча:

– Вы хотите меня покинуть? Так скоро?

На его щеки капали ее слезы. Как же он это ненавидел! Глаза его тут же обежали круг лиц, которые потянулись к ним, следя за прощанием супругов с немалым интересом. Кое-кто из дам с трудом удерживался от улыбки.

– Всем выйти из комнаты, – распорядился герцог.

Он резко разомкнул руки своей жены и, освободившись, с занесенным кулаком двинулся к дамам. Юный герцог уже успел прославиться бешеными приступами гнева. Госпожа де Клозель, а за ней все остальные, подхватив юбки, с испуганными возгласами кинулись вон из комнаты. Когда последняя дама исчезла за дверью, герцог расхохотался.

– Вот так я понимаю вежливость! А что касается вас, – он посмотрел на Клер-Клеманс, которая, застыв, не сводила с него глаз, – вам пора бы вести себя не как капризная девчонка, а соответственно вашему высокому титулу.

– Я не капризная девчонка, я люблю вас.

– И для вас, и для меня это большое огорчение, но ни вы, ни я ничего не можем с этим поделать. Постараемся обойтись без излияний. Вы – герцогиня Энгиенская, черт побери! Так постарайтесь быть на высоте того положения, на которое вас возвели!

С этими словами он вышел, оставив ее совершенно раздавленной. Но это его мало заботило. Заботила его только будущность полководца, за которую он заплатил дорогую цену. По крайней мере, такой она казалась ему сейчас. А в дальнейшем… Поразмыслив, он решил не соглашаться с тем, что стремились ему навязать. Отказаться от Марты? Ни за что на свете! Что бы там ни говорили, кардинал доживает последние дни, да и королю осталось жить немногим дольше. А поскольку Людовик XIV мал, у кормила власти встанет выскочка Мазарини, с которым герцог пока еще не был знаком. Может быть, с ним удастся договориться? Ходят слухи, что итальянец изворотлив и хитер, так что счастье с Мартой вполне представимо. И за него не надо будет платить воинской славой, которая – он чувствовал! – ждет его у дверей. Теперь все зависело от него самого, он должен был выказать достаточно ловкости и выиграть в этой игре. Правда, оставался еще его отец, которого он искренне уважал и даже побаивался. Но отец большую часть времени проводит вдалеке от Парижа, а сейчас они увидятся всего на несколько минут – сын сообщит ему о свершившемся и попрощается.

Войдя в родительский дом, Людовик тотчас почувствовал разлитое в воздухе беспокойство. Мать он нашел в слезах, зато дамы и девицы вокруг нее выглядели, напротив, счастливыми. Сестры его среди них не было.

– Матушка, что с вами? Что произошло? – с волнением спросил он, прокладывая себе дорогу к креслу матери. – Вы плачете, но, похоже, ваши слезы очень радуют всех этих дурех!

В ответ на его сердитые слова дамы и девицы принялись возражать, но Людовик не обратил на них ни малейшего внимания. Он подошел к матери, и принцесса привлекла его к себе.

– Я плачу от радости, мой милый! Посмотрите, какое письмо мне только что принесли, – прибавила она и протянула ему бумагу, которую держала в руках. – Только что приходил посыльный от королевы, он принес письмо… Оно взволновало меня до глубины души.

– О чем же оно?

– О Шантийи, мой милый! Мне, лично мне, возвращают Шантийи! Любимый замок моего детства! Разве это не чудо?

– Что значит вам? – раздался суровый голос супруга, который только что вошел в покои, привлеченный громкими голосами, и услышал последние слова жены. – Насколько я знаю, мы с вами состоим в браке, и я являюсь главой семьи.

– Разумеется, но до замужества это был мой дом…

– Не говорите глупостей! До вашего замужества вы все время проводили в особняке Ангулемов, у герцогини Дианы, вашей тетки-интриганки, которая хотя бы прилично вас одевала, а не держала впроголодь, как старый скряга – ваш батюшка-коннетабль!

Кресло принцессы стояло на небольшом возвышении, и когда она поднялась с него, то оказалась на голову выше мужа.

– Вот уж кому бы не следовало упрекать в скупости моего отца! Может, он и был расчетлив, но он был куда щедрее вас! Он не отправил бы меня в Брюссель, не дав возможности взять с собой даже ночную рубашку!

– Надеюсь, вы не будете из-за всяких пустяков снова трясти этой древней историей, которая у меня уже в зубах навязла?!

– Это Шантийи-то пустяки? Впрочем, что бы вы на этот счет ни думали, королева собирается вернуть его лично мне, потому что замок – истинная жемчужина семьи де Монморанси, и последним его владельцем был герцог, мой любимый и несчастный брат!

При этих словах принцесса едва удержалась от всхлипа.

– Но вы сами ведь принцесса де Конде. Или не принцесса?

– Принцесса… Но не на мое счастье…

– Так вот, завершаем тем, с чего начали: вы принадлежите семейству Конде, а я глава этого семейства.

– Не прошло и минуты, как вы нам об этом напомнили. Вы удивительно однообразны, господин принц.

– А вы крайне заносчивы! Может, я и повторяюсь, но говорю чистую правду. Как вы считаете, я сейчас в своем доме?

– Кто стал бы спорить?

– А вы в моем доме, потому что вы – моя жена?

– Именно так.

– Значит, если моя жена будет в Шантийи, она будет у меня.

– Нет! Это вы будете у меня. Не сомневайтесь, что вы будете приняты наилучшим образом, вам воздадут все почести, которых требует ваш титул, но замок будет принадлежать лично мне и перейдет в семейство Конде только в качестве наследства нашему сыну. Именно это уточнение содержится в записке кардинала, приложенной к письму королевы. Ведь последним его владельцем был мой брат!

– Не советую упоминать о нем! Он был изменником.

Шарлотта внезапно стала белее полотна, но движением руки запретила сыну вмешиваться. Сын хоть и относился к отцу с искренним почтением, однако не терпел, если мать задевали.

– А кем были вы сами, когда, желая стащить корону с головы нашего доброго короля Генриха, объединились с нашими внешними врагами, первым из которых была Испания?

– Доброго короля Генриха? – язвительно усмехнулся Конде. – Вы не считали бы его таким добрым, если бы он не вывернул вам мозги наизнанку и не был влюблен в вас по уши!

Шарлотта не успела открыть рот, чтобы ответить, как Людовик попросил всех девиц выйти из комнаты, повторяя:

– Извольте следовать за мной, достойные барышни! Выяснение глубоко личных отношений – ни в коем случае не для ваших невинных ушей!

К своему большому сожалению, Изабель и другие юные девицы были отправлены в соседнюю гостиную. Людовик же вернулся к родителям, плотно прикрыв за собой дверь. Девушки тут же кинулись к двери, чтобы расслышать хотя бы обрывки такой необыкновенно увлекательной перепалки. Людовик нисколько не сомневался в прыти любопытных девиц, но посчитал необходимым, чтобы при этом прискорбном поединке присутствовал кто-то третий. Он вернулся как раз тогда, когда принцесса гордо провозгласила:

– Он, по крайней мере, любил меня! И готов был предать Европу огню и мечу, лишь бы меня вернуть…

– И вы называете его добрым королем? Он отступник, который только за юбками и гонялся! За вашей в том числе! Но он не выносил противостояния, вот почему, когда я вас увез, вы приобрели такую ценность в его глазах!

– Ну знаете!

В приступе ярости принцесса бросилась к супругу, намереваясь вцепиться ему в волосы, выцарапать глаза, но сын бросился к ней и остановил ее, прижав к своей груди.

– Довольно! – рявкнул он и прибавил уже совершенно спокойным голосом. – Мой господин и отец, не стоило бы вам позволять себе и говорить…

– Что говорить?! Вся Франция, если не вся Европа, помнит платонические страсти коронованного старикашки и пятнадцатилетней девчонки, в которых мне была отведена роль ширмы! Ваша мать сама озаботилась тем, чтобы память об этих страстях не угасла! И вообще, сын мой, не вмешивайтесь в то, что вас не касается, и занимайтесь своими делами! Отправляйтесь служить королю! Но поскольку вы обязаны мне повиноваться, знайте, что с этих пор я разрешаю вам видеться с вашей матерью только один раз в неделю!