Помоги проекту - поделись книгой:
– Вот к чему ведут ваши беседы с «возвышенными умами», всякие Страны Нежности и прочие глупости! Не хватало, чтобы она была влюблена в кого-то из этих болтунов!
– Я говорила вам, и не раз, что наша дочь никогда не забывает, какого она высокого происхождения. И если бы она была влюблена, о чем мне неизвестно, то это был бы человек, достойный ее восхищения.
– Лонгвиль не трус, он отличный солдат и прекрасный военачальник. В его жилах течет кровь Орлеанов, которые возвысились до трона в лице Людовика XII. Он баснословно богат, что позволит его супруге вести роскошный образ жизни. Ваша дочь не может быть равнодушной к роскоши.
Разговор на этом закончился в тот вечер, но стал началом нескончаемых боев. Анна-Женевьева отбивалась всеми возможными способами и доводами. Она ссылалась на плохое здоровье герцога, на что ей отвечали, что тем раньше она останется вдовой; на его связь с герцогиней де Монбазон, с которой герцог не желал расстаться, несмотря на то, что красавица была еще в связи и с де Бофором, в которого была страстно влюблена; на крайне неудобное присутствие в доме падчерицы… И услышала в ответ, что Мария Орлеанская – милейшая девушка в мире и она, конечно же, будет с ней в наилучших отношениях…
Само собой разумеется, Анна-Женевьева никогда не упоминала о своих собственных чувствах, но что, кроме чувств, могло иметь для нее значение? Она была влюблена в Мориса де Колиньи (старшего сына маршала – герцога де Шатийона), который питал к ней самую искреннюю страсть. Однако их разделяла очень серьезная преграда – религия. Потомки адмирала де Колиньи, убитого в Варфоломеевскую ночь, были протестантами, как когда-то и де Конде, которых Генрих IV заставил перейти в католичество. Сражений по поводу этого брака было бы не меньше, чем сейчас, хотя ради своей любви будущий герцог готов был стать католиком.
Но было и еще одно препятствие для брака с Морисом – гордыня Анны-Женевьевы. И непреодолимым было именно это препятствие. Анна-Женевьева ни за что на свете не желала потерять свой ранг принцессы королевской крови и испросила у короля грамоту, которая подтверждала бы, что она по рождению выше, чем герцог де Лонгвиль.
И она ее получила!
Второго июня 1642 года Генрих Орлеанский, герцог де Лонгвиль взял в жены Анну-Женевьеву де Бурбон-Конде, отпраздновав необычайной пышности свадьбу.
Праздник, который запомнили на долгие годы, состоялся в великолепном дворце Куломье – самом прекрасном, вне всякого сомнения, до того, как были построены Во-ле-Виконт и Версаль. Украшали его своим присутствием представители самых знатных фамилий Франции и ее самые прославленные поэты, иными словами, лучшая половина салона де Рамбуйе. Жаль только, что не было тех, кто воевал на севере и на юге! Сама Анна Австрийская с дофином почтили эту свадьбу своим присутствием. Но на свадьбе не было ни Людовика XIII, ни кардинала. Не было и герцога Энгиенского, который был отправлен в Дижон председательствовать на заседании Бургундского парламента, а затем последовать за кардиналом Ришелье.
Отсутствие столь важных особ на свадьбе дало пищу всевозможным толкам. Общее мнение было единодушным: с этим событием можно было бы и повременить, дождавшись осени, когда военные действия заканчиваются.
Свадьба была роскошной, но невеселой. Все, разумеется, смотрели на невесту, она была «прекраснее ангела», но в ее улыбке, редко освещавшей лицо, таилось нечто похожее на вызов, граничащий с презрением. Зато отец невесты был совершенно счастлив и сиял от гордости и довольства, чего нельзя было сказать о многочисленных поклонниках Анны-Женевьевы. Они были в печали и даже в гневе. Поэт Жак Саразен выразил всеобщее чувство:
Вряд ли стоит упоминать, что новоиспеченный муж не был удостоен чести ознакомиться с поэтическим шедевром, что шедевр этот ни в малой степени не утешил безутешных поклонников, зато послужил пищей для размышлений Изабель. Она успела хорошо узнать свою кузину и не обольщалась ее чарующей бледностью и жертвенным обликом Ифигении. Изабель знала железную волю и твердость этой «жертвы». Юная красавица со скорбным лицом не вызывала у нее сочувствия. Она скорее сочувствовала ее мужу, который даже представить себе не мог, на девушке с каким характером он женится. И если он полагал, что достигнет согласия с молодой женой-красавицей, которую взял ради наследников и будущей славы своего рода, тем, что благоразумно закроет глаза на ее возможные прихоти, о чем дал понять, сохранив при себе любовницу, которой гордился, – то он жестоко ошибался. Его поджидало немало сюрпризов, и ждать их оставалось недолго.
Когда подошел черед Изабель поздравлять кузину, новоиспеченная герцогиня де Лонгвиль прошептала:
– За вами бант!
– Срок еще не вышел, – отозвалась Изабель. – Дождитесь моего замужества.
– В любом случае вам никогда не быть там, где я!
– На вашем месте – нет, но рядом с вами – вполне возможно…
4.
Предчувствие
Сказать, что Изабель была очень огорчена, когда ее кузина покинула особняк семейства де Бурбон-Конде и стала наслаждаться роскошествами дворца де Лонгвилей, было бы преувеличением. Тем более что дворец герцога находился на улице Пули, неподалеку от Лувра, а значит, чтобы до него добраться, нужно было пересечь Сену и не один квартал Парижа.
Как только было объявлено о помолвке, Анна-Женевьева стала обращаться с девушками, которые составляли как бы небольшой двор ее принцессы-матери, и в особенности с Изабель, так, словно стала королевой. Этот ее тон в соединении с присущей кузине пренебрежительностью раздражал Изабель до крайности. Она почувствовала себя бедной родственницей, какой не чувствовала никогда прежде. Ощущение это особенно обострилось, когда стали прибывать подарки жениха – изумительные драгоценности, достойные богини. Изабель обожала драгоценные камни и особое пристрастие питала к жемчугу, рубинам и бриллиантам. Видя уборы, которые примеряла Анна-Женевьева, она порой бледнела от зависти, хотя никогда бы не позволила проявить свои чувства.
Франсуа, глядя на сестру, заразительно смеялся. Прилежный в ученье и не менее упорный в тренировках в академии господина де Бенжамена, он, несмотря на свой горб, обещал стать не только великолепным наездником, но и блестящим опасным клинком. Мать его трепетала за сына, боясь, как бы в один прекрасный день он не пошел по дороге отца, которая закончилась на Гревской площади. Опасаться было чего: сын обладал живым насмешливым умом, остроумием, крайне чувствительной гордостью и обожал сестру.
– Не вижу смысла завидовать украшениям кузины, – заявил однажды Франсуа сестре, которой будущая герцогиня только что соизволила показать великолепное ожерелье, состоявшее из трех больших рубинов, жемчуга и мелких бриллиантов. – У нее глаза цвета турецкой бирюзы, и красный цвет ей не идет. И вообще, прошу вас успокоиться. Я знаю, что и у вас будет шкатулка с драгоценностями не хуже, а то и лучше, чем у Анны-Женевьевы.
– С чего это вы решили? Или у вас дар читать будущее?
– Может быть! Но не могу не шепнуть вам, что ваша красота и обаяние покорят любого принца. К тому же вы – Монморанси, черт побери!
– Я стараюсь всеми силами себя в этом убедить. Особенно с тех пор, как поспорила с Анной-Женевьевой, что мое положение будет таким же высоким, как у нее.
– А вот это напрасно! Она будет стремиться все вверх и вверх!
– Но не безгранично же! Есть предел, который не перейдешь.
– Конечно. Но она об этом не знает или не хочет знать. Она уверена, что равна богам. Облака фимиама, который курят ее красоте, затуманили ей ум и внушили преувеличенное представление о собственной персоне. Она всерьез уверена, что сотворена из бедра Юпитера. И только один человек равен ей в этом мире и находится на той же высоте – господин герцог Энгиенский, ее обожаемый брат!
– Но не может же она выйти замуж за своего брата!
– Если бы такое было возможно, Анна-Женевьева была бы совершенно счастлива. А вот что касается старичка Лонгвиля, то счастью жениться на Венере, снизошедшей к смертным, он обязан своему несметному богатству, преклонному возрасту и губернаторству в Нормандии, где обязан пребывать большую часть года. Во время его отсутствия супруга будет царить в Париже, скрашивая свое ожидание всевозможными балами и приемами.
Изабель пристально взглянула на брата.
– Неужели даром ясновидения наделило вас общение с «великими умами» в салоне госпожи де Рамбуйе? Если бы я не знала, что вам всего-навсего исполнилось четырнадцать, то подумала бы, что вам все двадцать пять, а то и тридцать. Как трезво и безжалостно вы рассуждаете! А мне-то казалось, что вы любите кузена и кузину!
– Во-первых, разделим их. Кузена, да, я люблю. И восхищаюсь в первую очередь его талантом полководца. Он будет одним из самых прославленных, и под его началом я надеюсь служить в будущем году. Во всяком случае, он обещал мне это. Он умеет командовать людьми, у него дар стратега, его посещают вдохновенные озарения. Служить под его началом – честь и удовольствие!
– Так вы решили стать военным?
– А кем еще?
– Вы могли бы стать… послом, дипломатом…
– Вы же знаете лучше всех, что военное поприще – единственное, которое меня достойно! Меня и имени, которое я ношу!
Изабель тут же вспомнила рассказ принцессы Шарлотты, который услышала несколько лет тому назад. Рассказ, как упала под мечом палача голова ее любимого брата – точно так же, как упала когда-то голова отца Изабель, о котором она так часто думала. Тогда Шарлотта де Конде и Элизабет де Бутвиль горько плакали в объятиях друг друга. А потом госпожа де Бутвиль поехала в Лувр, взяв с собой Франсуа. Мать и мальчик были в глубоком трауре. Приехав в королевский дворец, госпожа де Бутвиль попросила аудиенции, и ей ответили, что король прогуливается по галерее возле пруда вместе с кардиналом. Она отправилась прямо в галерею, опустилась в почтительном реверансе, положила руку на плечо сына и сказала:
– Сир! Я привезла вам последнего Монморанси, он перед вами. Делайте с ним, что пожелаете.
После этих слов она повернулась и ушла, оставив ребенка. И ребенок остался стоять, он не побежал вслед за матерью. Маленький мальчик, которому едва исполнилось пять лет, стоял и спокойно смотрел на двух взрослых мужчин, остановившихся перед ним. Людовик XIII невольно положил ему руку на голову, а кардинал сказал со вздохом:
– Мне более, чем когда-либо, прискорбно, что эта кровь пролилась понапрасну… Позаботимся же о том, в ком она еще течет…
Канцлер Сегье привез мальчика в карете в особняк де Бурбон-Конде и передал главе дома королевское письмо.
Последний мужской отпрыск Монморанси был отдан под официальную опеку господину принцу де Конде, супругу последней дамы Монморанси.
– Мне кажется, мы слишком далеко отклонились от того, с чего начали разговор, – внезапно заметила Изабель, желал прервать воцарившееся между ними молчание. – Так на чем мы остановились? Вспомнила! Вы сказали, что Анна-Женевьева, будь возможен такой выбор, предпочла бы своего брата любому другому жениху, но у брата другие предпочтения. Я правильно вас поняла?
– Это прелестная Марта дю Вижан, ради которой он так жаждал развестись, как только кардинал покинет земную юдоль? Мне кажется, он полюбил ее, потому что она всегда была неразлучна с нашей кузиной, они служили как бы отражениями друг друга. Конечно, нельзя отрицать, что она и сама очаровательна, и к тому же тоже блондинка! Тем легче перенести на нее любовь, которую испытываешь к сестре. Однако вспомните, как охладились отношения двух подруг, когда наша будущая герцогиня поняла, что брат стремится освободиться от ненавистного брака – и он продолжает быть ненавистным! – чтобы жениться на Марте! Будет забавно понаблюдать, что произойдет теперь, когда Анна-Женевьева будет свободна…
– Свободна? Вы что-то путаете, Франсуа! Она же выходит замуж!
– Я знаю. Но не отрекаюсь от того, что сказал. Подумайте сами! Теперь она не обязана давать отчет никому, кроме своего престарелого супруга, который проводит большую часть года в Нормандии. Он не станет выставлять себя на посмешище и запирать Анну-Женевьеву или следить за ней. Тем более что сам намерен продолжать свою связь с Монбазон. Так что, если наша кузина пожелает, она сможет иметь столько любовников, сколько ей вздумается.
– Мне кажется, вы кое о ком позабыли, милый друг, – сказала Изабель и с улыбкой посмотрела на брата.
– О ком же это, сердце мое?
– О падчерице! О Марии Орлеанской, дочери де Лонгвиля от его первого брака с мадемуазель де Суассон. Хотя ей немногим больше двадцати лет и она выглядит спокойной и уравновешенной, что-то мне подсказывает: она великолепно знает, чего хочет, и еще лучше знает, как этого добиться.
– Согласен. Но не думайте, что она будет жить вместе с мачехой. Она уже ее ненавидит и не имеет никакого желания жить с ней в одном доме. В самое ближайшее время она переезжает в великолепный замок Куломье, который, кстати, ей и принадлежит.
– Не будем все усложнять! Пока очевидно одно: я наконец-то избавлена от общества божественной Анны-Женевьевы, обладательницы великолепного особняка в Париже и…
– На вашем месте я не был бы так в этом уверен, потому что…
Договорить Франсуа не успел. Вспыхнув от гнева, Изабель схватила первое, что попалось ей под руку, а это была невинная бонбоньерка, лежавшая на стуле, и запустила ею в брата.
– Вон отсюда, злонамеренный предсказатель! Можно подумать, вам доставляет удовольствие портить мне жизнь, предрекая всякие гадости, которые вы собираете по всем углам!
Фаянсовая безделушка не попала в цель, она разбилась о створку двери, за которой успел исчезнуть Франсуа, а все ее содержимое рассыпалось по полу. Изабель услышала, как хохочет брат, убегая, но не стала его догонять. Она собрала осколки и заодно, чтобы подсластить себе настроение, пожевала конфеты. А когда закончила, опустилась в кресло перед открытым окном и, вдохнув запах роз, которым веяло из сада, тоже вдруг рассмеялась. Ох уж этот Франсуа!
И все же…
Блаженное спокойствие, каким предполагала наслаждаться Изабель, продлилось недолго. Прошло всего несколько дней после свадьбы ее кузины, как были арестованы де Сен-Мар, де Ту и другие заговорщики, злоумышлявшие на жизнь кардинала и безопасность Франции. Донесла на них королева. Ее, очевидно, замучили угрызения совести. Или же осторожно подтолкнул на откровенность кардинал Мазарини, который стал правой рукой Ришелье и благодаря своему изощренному нюху о многом догадывался. Анна Австрийская, вероятно, осознала все значение и ответственность своего высокого положения, поняла, что, оставшись – возможно, и скоро – вдовой, станет матерью короля, и передала в руки своего заклятого врага Ришелье копию договора, который заключили заговорщики с Испанией. Среди заговорщиков оказался и герцог Буйонский, который в это время командовал армией в Италии. Он тоже был арестован, и его необходимо было кем-то заменить. Королевским указом герцог де Лонгвиль был безотлагательно отправлен в Италию и поставлен во главе армии. Так окончился для него медовый месяц.
Ничуть не опечалившись и не медля ни секунды, в Париж вернулась его молодая жена. Но вовсе не в особняк Лонгвилей.
– Я приеду и поживу у вас, – сообщила она матери с радостью, которая свидетельствовала о многом. – Моим особняком сейчас занимаются рабочие, обновляют его сверху донизу согласно моему желанию. Иначе я бы просто не смогла жить в нем! И потом мы с вами жили всегда так весело!
– Неужели в других местах вам скучно? Разве ваш супруг не чествовал вас праздниками в своей Нормандии?
– Конечно, чествовал! – воскликнула Анна-Женевьева де Лонгвиль с красноречивым вздохом. – Меня извели речами, фанфарами, комплиментами, нескончаемыми торжествами и пиршествами, во время которых каждый норовил пропеть хвалу моей красоте и сообщить о радости мне служить! Я уж не говорю обо всех прочих развлечениях, которые должны были бы повеселить меня.
– А разве эти развлечения вас не веселили? – осведомилась Изабель с самым невинным видом.
– Мне не по вкусу подобные незатейливые забавы, – ответила Анна-Женевьева той, которая отныне и навсегда была зачислена в стан ее врагов. – Они хороши для простушек. К тому же в Нормандии без конца льет дождь! Кто-нибудь знает, когда возвращается мой брат?
– А о моих новостях никто не спросит? – недовольно проворчал принц, который появился на пороге, только что вернувшись из ратуши и пожелав присоединиться к домочадцам, встречавшим Анну-Женевьеву.
Лицо дочери осветилось ослепительной улыбкой, и она заскользила навстречу отцу с той воздушной и неторопливой грацией, от которой страстно трепетали курители фимиама в салоне госпожи де Рамбуйе.
– Я как раз собиралась осведомиться о вас, отец! А о брате спросила в первую очередь, потому что он находится в армии и подвергается большим опасностям, чем вы, управляя городом Парижем.
– И в Париже можно получить смертельный удар ножом. Поговорите-ка об этом с вашей матерью, она вам расскажет! – бросил принц, передернув плечами, и тут же вернулся к тому, с чего начал разговор. – У меня и в самом деле есть для вас новость. Если вы, конечно, захотите узнать, в чем она состоит. Но я в этом совершенно не уверен.
– Мы в нетерпении, монсеньор! – постаралась поторопить его жена, которую до крайности раздражала манера принца выдавать новости по капле.
– Его Величество король лишился матери. Мария де Медичи скончалась в Кельне на берегу Рейна. И, судя по слухам, в нищете.
– В нищете?! – воскликнула его супруга. – Как это возможно, если она увезла с собой огромное богатство в ларцах с драгоценностями, которые обожала всю жизнь? Ни у одной женщины, ни у одной королевы или императрицы не было подобных украшений! К тому же она позволяла содержать себя как всем врагам Франции, так и врагам своего сына. Могу поклясться, что она была причастна к заговору де Сен-Мара, как и ко всем другим заговорам, которые были до него!
– Не стоит и клясться, все давно об этом знают. Скажу кое-что еще. Если верить Шатонефу, она потратила последние деньги на покупку мулов и необходимого провианта, намереваясь вернуться во Францию. Зная, что дни короля сочтены, она надеялась после его смерти возглавить регентский совет и снова управлять Францией.
Принцесса скривила губы и быстро перекрестилась.
– Подумать только! После смерти положено говорить: «Господь да примет ее душу!», но, будь я на месте Господа, я бы не знала, что с этой душой делать!
– Если я горюю, то вовсе не о ней, а о нашем короле. На том свете его матушка будет первой, кого он встретит! И вечность будет для него испорчена!
– Я попросила бы вас помолчать. Подобного рода шутки вредны для слуха юных созданий.
Однако новоиспеченная герцогиня де Лонгвиль не слышала разговора родителей. Она уже покинула гостиную, собираясь заняться устройством своих покоев в родительском доме. Изабель вышла за ней следом и отправилась развеивать свое огорчение в сад. Со сладкими мечтами о возвращении домой ее героя было покончено. Она радовалась тому, что после его матери будет первой, кто поприветствует герцога и, возможно, даже поцелует. Но нет! Герцога Энгиенского теперь, впрочем, как и всегда, будет встречать его сестра! А поскольку военная кампания надолго задержит в чужих краях герцога де Лонгвиля, Анна-Женевьева сможет проводить время с братом. Жалкий остаток этого времени Людовик будет уделять жене, потому что она беременна, так что его теперь и не увидишь. Грустно до слез!
В сентябре завершилась военная кампания в Руссильоне. Девятого сентября пал Перпиньян, через несколько дней – Сальс, что означало полную победу и окончательное завоевание провинции. И почти в то же время в Тулузе на эшафот поднялись Анри д’Эффья, граф де Сен-Мар и его друг де Ту. На другой границе кардинал Мазарини получил в свое распоряжение Седан, отданный ему герцогом Буйонским в обмен на жизнь. Мазарини оставил там управителем города маршала Фабера и вернулся в Париж к кардиналу Ришелье, здоровье которого ухудшалось на глазах. Однако герцог Энгиенский все никак не возвращался. Он отбыл в Бургундию, и туда же в скором времени отправился его отец.
Осень, которая наступала, не предвещала ничего дурного, и хорошенькие юные девушки и молодые щеголи вновь стали собираться в салоне госпожи де Рамбуйе и в особняке Конде. Балы, прогулки, если погода стояла хорошая, салонные игры, маскарады, литературные вечера сменяли друг друга. Светская жизнь вошла в привычную колею. Грустила только принцесса: она потеряла своего любовника – кардинала де Ла Валетта, хотя претендентов на его место было хоть отбавляй. Обилие поклонников принцессы ничуть не удивляло Изабель – она сама искренне восхищалась ее красотой, которая и не собиралась увядать. Шарлотта де Бурбон-Конде, приближаясь к пятидесяти годам, оставалась одной из самых красивых женщин Парижа. Даже ее ослепительной дочери не удалось отправить ее в безликую массу тех женщин, которые когда-то слыли красавицами.
Как-то утром принцесса, чувствуя себя не лучшим образом, попросила Изабель, у которой был нежный мелодичный голос, спеть для нее, сопровождая пение игрой на лютне, и та между двумя романсами отважилась спросить принцессу о ее секрете.
– Каком секрете? – с искренним удивлением поинтересовалась принцесса.
– Секрете ваших чар, вашего обаяния, которое чувствуют все, кто к вам приближается, даже если вы печальны и плохо себя чувствуете. Ваша красота неоспорима – феи, которые присутствовали при вашем рождении, были к вам щедры. Но есть и еще что-то… Что, я сама не знаю…
– На ваш вопрос нелегко ответить, малышка… Но если подумать, возможно, мой секрет в том, что я всегда любила жизнь и наслаждаюсь ею каждую секунду, даже если чувствую себя неважно, как, например, сегодня. У меня мягкая постель, мне в ней тепло и уютно, у вас прелестный голос, и музыка, которую я слушаю, кажется мне бальзамом, приносящим молодость. В такие дни, конечно, лучше не смотреться в зеркало. И вообще теперь мне надо избегать зеркал. Они могут меня сильно огорчить.
– А что вы делаете, когда сердитесь?
– Сержусь я достаточно часто из-за моего супруга, господина принца. Я даю своему гневу вылиться, пусть вспыхнет короткой вспышкой, но ни в коем случае не так, как бывало у покойной королевы Марии. Она могла изрыгать потоки проклятий на протяжении – не скажу часов – много дольше! И что толку? Никакого! Искренний гнев, если его откровенно обнаружить, утихает, и ты успокаиваешься. А если есть чувство юмора, видишь еще и комичную сторону неприятности и смеешься и над собой, и над собеседником. Подумайте хорошенько, и вы поймете, что улыбка и смех самое лучшее оружие женщины. Впрочем, мужчины тоже. Мужчина может быть некрасив, даже уродлив и в то же время невероятно привлекателен… Как, например, мой сын, герцог Энгиенский.
Изабель не ожидала такого неожиданного перехода и густо покраснела. Ее пальцы, перебиравшие струны лютни, дрогнули. Лютня издала фальшивую ноту, Изабель тут же приглушила ее, но принцесса уже знала то, что хотела узнать.
– Вот оно что, – сказала она. – И вы тоже. Но пусть это вас не смущает. Не стыдитесь этого. Вы же выросли в нашем доме, а мой сын – нет, он вошел в него как незнакомец, так что это более чем естественно. – И, внезапно вспомнив совет, который дала Людовику перед отъездом к месту военных действий, спохватилась: – А он? Он за вами ухаживает?
Изабель стала пунцовой и смотрела в сторону.
– Я… Нет… Да… Он меня поцеловал перед тем, как присоединиться к королю…
Поделиться книгой: