Помоги проекту - поделись книгой:
Он продолжал топтаться на месте, а его сияющие штаны разбрасывали солнечных зайчиков во все стороны. Таких симпатичных наивных мошенников, которые и не скрывают, что они пришли вас одурачить, я не встречала никогда. Не расслышав мое ехидное бормотанье, этот безукоризненно хрестоматийный законченный жулик похлопал глазенками без ресниц, потыкал себя толстым пальцем в живот и заверил:
– На мое слово можно положиться!
После чего деловито подмигнул, скосил глаза вправо и мотанул туда же головой, мол, отойдем.
Боже мой, задумалась я, глядя на эту его неловкую суетливую пластику, – как же он живет, кто же его так вырядил, в эти ужасные штаны.
– А вы женаты? – неожиданно для него спросила я.
– Н-ну… – уклончиво ответил он и завозил короткой ногой.
Цирковые эффекты продолжались: он был в ярко-желтых носках и черных сандалиях.
Пока я находилась в ступоре, он вспомнил, зачем подошел.
– Доверьтесь профессионалу! – заученно провозгласил жулик.
– А вы кто? Ректор?
– Я? Нет, – ответил Кабачок, – я – спортсмен.
– Да ну??? – развеселилась я.
– Да. Я – тренер по баритсу.
– По чему, по чему тренер?!
– Такая борьба – баритсу.
– И как в нее борются? – в полном недоумении спросила я.
– Пальцами борются. В нее.
– Пальцами? – Я посмотрела на его пухлую ручку с нежными толстенькими короткими розовыми пальцами.
– Да-да. У меня третий дан.
– Какой?
– Вт… вт… А третий! Какой-какой?! Дан.
Ах ты, мой красавец, жаль, не было времени поговорить с ним еще – подошла наша очередь. Но издалека я увидела, что он повел куда-то в кусты четырех доверчивых женщин, чтобы устроить их детей в университет.
Нет, ну как же можно доверять человеку в таких ужасных штанах?
Никогда не думала, что встречу его еще раз. После того как мы наконец подали документы дочери и подписали все бумаги, зашли пообедать в любимый маленький ресторанчик. Смотрю – опять он. И как же я была счастлива, когда вдруг увидела моего героя!.. То есть вначале я увидела плывущее в нашу сторону сияние. Потом над сиянием появился он. Кабачок! В своих выдающихся безумных штанах. Он меленько трусил прямо к нам, сидящим на террасе, а за ним в ярком этом июльском дне прыгали по асфальту уже знакомые нам солнечные зайчики, неслись, скакали, слепили глаза и несколько петляли, наверное, тоже были жулики.
– Пока вы тут ждете заказ, – не узнав нас, бойко затараторил он, – поговорим о том, чем вы стираете…
– Вы попали к тому, к кому надо! – его же бойким тоном ответила я. Правда, у моих вытянулись лица.
– Доверьтесь профессионалу! – немного растерянно воскликнул он.
– Уже! – вскричала я, чуть не обнимая его в таких красивых штанах. – Мы готовы!
– Вот замечательный стиральный порошок. Экологически чистый, безвредный. И даже если по ошибке его глотнет, например, ребенок или домашнее животное, то он не принесет вреда. Потому что в нем только растительные белки. И, кстати, – жулик уже знакомо заиграл глазами, – специально для женщин! Растительные белки и никаких жиров и углеводов!
– Ну? И почем этот ваш малокалорийный диетический стиральный порошок? – спросили мы.
Кабачок назвал такую сумму, что даже мой воспитанный ребенок присвистнул.
– Что «фью»? Что «фью»?! – возмутился Кабачок и прижал коробку к животу, он был просто влюблен в этот свой волшебный стиральный порошок. – Его купили все три жены высокопоставленного N.
Мы присвистнули еще громче:
– У N три жены?
– Это вас удивляет. А то, что все эти три дамы, которые ненавидят друг друга, все-таки единодушно купили у меня этот прекрасный порошок, вас не удивляет?!
– А вы что, нас не узнаете? – поинтересовалась дочь. – Вы же час тому назад предлагали нам совсем другой товар.
– Ну! – даже не смутился Кабачок. – На каждый товар есть свой покупатель.
Нам принесли еду, Кабачок, поняв, что с нами дело не сладится, перебрался за другой столик, активно помахал там коробкой с порошком, и две женщины достали кошельки, отсчитывая суммы дрожащими от нетерпения руками. Побыстрей бы бежать домой и стирать, стирать, стирать!
А Кабачок, победно глянув на нас, медленно и устало побрел со своими торбами к выходу с террасы.
Позже мы видели его еще не раз, он предлагал то лечебные носки, то устроить ребенка в садик, то мясорубки. Однажды он явился прямо к нам домой в компании радостных людей – представителей какой-то конфессии, угрожал концом света и предлагал купить книги с инструкцией по спасению. «Доверьтесь профессионалу!» – каждый раз при этом провозглашал он.
И всегда и везде он мотал в сторонку головой, подмигивая, и всегда уводил с собой нескольких доверчивых граждан.
И вот он явился ко мне в купе. И я узнала его, постаревшего, поистрепавшегося. По его сверкающим неувядаемым золотым штанам…
Мотя-Мотя
Всех детей, которые ехали в июле в этом поезде на море, собрали в нашем третьем вагоне. Или почти всех. Наверное, человек восемьдесят. Или даже больше. По крайней мере, нам так казалось.
На самом деле малышей от двух до пяти в вагоне оказалось всего-то человек пять или семь. Но! Всю эту горластую, отчаянную шайку возглавил Мотя. Мотя-Мотя. Да, тоже ребенок. Маленький двухлетний щуплый мальчик с соской-пустышкой в зубах. Но он оказался главным.
Нет, ничто не предвещало. Вошли двое: оба молодые, довольно крупные, плотные, высокие, мама Зина и папа, имени которого мы так и не узнали. Два больших, смертельно уставших человека. Они пришли и улеглись на свои полки, отпустив сына в свободное плавание. Мальчик, мусоля своими шестью-семью зубами соску-пустышку и возякая ее сбоку набок, как гопник – чинарик, сначала медленно прошелся по всему вагону, хмуро, но с любопытством оглядывая пассажиров. Я лично оробела под его серьезным оценивающим взглядом. Без церемоний он заходил в каждое купе, усаживался, где понравится, и произносил сквозь соску-пустышку пространный монолог на своем языке, из которого мы понимали только «На мойе!», из чего заключили, что конечная цель Моти не то, что потом мы все испытали на себе, а именно Черное море, куда его везли родители.
Заодно Мотя не отказывался от угощения, иногда сам требовал «пакусить цунь-цунь» и в результате немножко перекусил. А именно отведал: куриную котлетку (выбросил), яблочко (надкусил), бутерброд с сыром (послюнявил), просто кусочек сыру (выплюнул), печенюшки (раскрошил). И мало того что он перехватил сам, он еще и подкормил своих родителей. Его папа изредка выглядывал в коридор и кричал:
– Мотя-Мотя! – Он кричал имя сына дважды, с первого раза сын, как мы поняли, не реагировал. – Что у тебя в руке? Слива? Тебе нельзя! Дай сюда! Зина, будешь сливу? Не будешь? На, хорошая слива. Точно не будешь? Тогда я.
Затем, заморив червячка, Мотя-Мотя потер ручки, внимательно осмотрел поле деятельности и опять обошел каждое купе, за руку выводя всех детей, которые уже умели ходить. Так он объединил под своим маленьким, но крепким началом всю малышню третьего вагона. И на своем примере взялся учить их орать, прыгать и раскачивать вагон.
Люди, которые садились к нам по дороге, уже через пять минут в панике начинали искать обмен на другой вагон. С доплатой.
Когда поезд остановился во Львове, Мотя-Мотя чухнул к открытой вагонной двери. В сумерках у входа в вагон маячила сонная проводница. Моти-Мотины родители, видимо, спали. Я кинулась за ним и успела схватить за капюшон футболочки, когда он уже занес ножку над ступеньками и по-ленински выбросил вперед руку с криком «На мойе!». С колотящимся сердцем и орущим Мотей-Мотей наперевес я ворвалась в купе его родителей.
– Ребята! Ваш ребенок только что собирался покинуть вагон.
Зина и безымянный ее муж только тяжело вздохнули:
– Мотя-Мотя, ну куда?
– На мойе, – сквозь соску-пустышку уточнил Мотя-Мотя.
– Мотя-Мотя, на море – завтра, – с тоской и предвкушением новых Моти-Мотиных подвигов произнесла Зина.
Весь остаток вечера дети во главе с Мотей-Мотей прыгали и орали. Орали и прыгали. Из некоторых купе пахло валерианой и корвалолом. Закаленная проводница сломалась: намотала на голову мокрое полотенце и слегла. В полночь кто-то обнаружил Мотю-Мотю спящим стоя в коридоре: ножки на полу, голова и плечи на откидном сиденье. Ребенка аккуратно взяли на руки, отнесли в купе и сдали родителям. Во сне он пробормотал: «На мойе».
Утро началось с яростного вскрика. На прощанье Мотя-Мотя укусил проводницу. Где достал, там и укусил. Поезд приехал в Одессу. Дети на руках родителей горько рыдали и тянули ручки вниз, никто не хотел уходить из вагона без Моти-Моти. Моти-Мотин папа нес чемоданы. Моти-Мотина мама держала сына за злополучный капюшон. Мотя-Мотя сучил ножками, бежал на месте, выбрасывал вперед руку и сквозь соску-пустышку в уголке рта орал: «На мойе! На мойе!»
– На мойе! – кричали дети на прощание сквозь слезы. – На мойе!
– Хотите, я его подержу? – предложила я Зине и безымянному папе Моти-Моти.
– Зачем? – заинтересованно спросил папа.
– Вы успеете добежать до канадской границы, – ответила я.
Огонек надежды блеснул и погас в глазах Зины и Моти-Мотиного папы.
– Аааа… Не, – обреченно отмахнулся безымянный папа. – Не успеем.
Я поняла, что они пытались. Догнал.
В этом году Черноморское побережье в районе Одессы буквально трясло. Вызывали дополнительные наряды милиции и охраны. Каждое утро над Ланжероном раздавалось звонкое «На мойе!». И эхом вторили дети на других одесских пляжах: «На мойе! На мойе! На мойе!..»
Она
Она вошла в вагон и сразу очень уютно поселилась, такая очаровательная дама средних лет, фальшивая блондинка с высокой уложенной прической и строгим учительским лицом. Сначала она, как это и бывает в поездах, присматривалась ко мне, покашливала, раскладывала какие-то буклеты, как бы невзначай поворачивая их ко мне так, чтобы я могла прочесть, что написано на обложке. Наконец, когда проводница принесла чай, дама решила, что самое время открыть карты. Ее звали Августина Олеговна.
– Вы куда едете?
– В коман… – рассеянно ответила я.
– В командировку. Я ви-и-ижу, – странно и прозрачно глядя сквозь меня, подхватила Августина Олеговна. – А как вас зовут?
– Мариан…
– Марианна. Да-да, я ви-и-ижу.
Лицо ее и вся фигура выражали: «Спроси меня, спроси, куда еду я. Ну?! Ну?! Спроси же немедленно!!!»
– А?..
– А я! – подхватила мой вопрос Августина Олеговна. – Еду! На форум!
В голосе ее сквозили превосходство и плохо скрываемая радость. Я с такими общалась, поэтому тут же заглотнула собственный язык – вот здесь, предупреждаю вас, надо быть очень осторожной, вот не надо ничего спрашивать – предупреждаю, не надо! – а зачем вам расширять сознание там, а что на форуме будет или а что потом… Нет-нет! Ни в коем случае. Надо тут же вставать, бежать мыть руки, потом к проводнику – и меняться на другое купе. А еще лучше – на другой вагон! Немедленно.
Я этого не сделала. В купе было на удивление чисто, светло и тепло. Я расслабилась и спросила: «А?..» И все! С этой секунды я провалилась куда-то в тягучее, нудное, пресное и серое, как кисель в пионерском лагере… Иногда я выныривала оттуда и пыталась что-то спросить или сказать: «А?..» Она движением руки останавливала меня: «Можете не говорить, я и так ви-и-ижу».
Наконец я взмолилась:
– Я спать хочу. У меня голова болит.
– Да-да, – в последний раз подтвердила волшебница, – я вижу, я все ви-и-ижу. Ложитесь, – разрешила она.
Словом, это была ужасная поездка. Августина Олеговна все во мне ви-и-идела – мои скрытые пока еще болезни, мое прошлое и мое будущее, загадочно хихикая, она на что-то такое намекала и таинственно умалчивала.
Прошло какое-то время, может, месяц или два. И вдруг я встретила Августину на нашей улице.
– А!..
– Не спрашиваю тебя ни о чем, – тут же застрекотала Августина, – все ви-и-ижу и знаю! Все ви-и-ижу – и твои успехи, и твои огорчения.
Она была, как всегда, полна энергии, весела и очень привлекательна. Правда, левая рука, зафиксированная шелковым платком, была в гипсе.
– А?..
– Ви-и-ижу, хочешь спросить, что с рукой? Перелом, – ответила Августина, вдруг поменяв свой величественный тон на бытовую кухонную скороговорку. – Слушай, тут такое было! Вечером, значит, шла с приема, жрать хотела, умирала просто, прям бежала бегом, а фонари-то в городе и не горят! Экономят, сволочи! Шла, шла, и камешек не разглядела под ногами. Ка-ак споткнусь, нога за ногу зацепилась! Не видно же ни черта! Совсем одурели! Двадцать первый век – на улице темно! Вот я и упала.
– Не
Лицо Августины вдруг окаменело, она отряхнулась и, обиженно поправив прическу здоровой рукой, ушла не попрощавшись…
Сапоги
– И ничего ведь тогда не было в магазинах. Ничего. А меня на симпозиум послали. Это было просто чудо. В Москву, меня, молодого, начинающего. Ну да, у меня были изобретения, были. А жена и теща стали ныть, мол, привези сапоги из ГУМа, привези. Мол, подруги говорили, что там есть один такой специальный армянский обувной магазин. Как-то он назывался… Короче, это была кооперативная мастерская, как сейчас говорят, хендмейд, но обувь была красивая и крепкая. Ну вот.
Я смотрю на них и думаю, а сапоги мне как, на себя мерить, что ли?
Хотя, если честно, у моей тещи нога в то время была больше моей на полразмера. А они подготовились – обрисовали ступни, вырезали, а теща… не поверите, она… Она ногу принесла! Гипсовую. Сказала, на! Вот на нее померяешь – как раз мой подъем, ширина, полнота и размер мой. Приятельница Дуся подарила. Она в магазине работала, где ткани. Там манекены в ткани заворачивали, драпировали, типа платье. И закрыли магазин. Зарплату не платили. Тогда Дуся от злости манекен утащила домой, чтобы на огород поставить вместо чучела. И вчера мы померили на него мои сапоги и Дусины сапоги – как раз. Так полдня ногу ей – этому манекену отпиливали, чтобы тебе задачу облегчить. За это Дуся тоже просила ей сапоги взять. В том армянском магазине.
И как я мог возразить. Я не мог. Взял я
А там коллега был один, сам из Одессы. Со мной в одном номере. Как ученый – так себе, теоретик. Но он – общительный. И бойкий. На заседания почти не ходил. По магазинам бегал, что-то доставал, покупал, договаривался. Так он заметил, что я – ну никакой совсем. Он говорит, друг, коллега, ты чего? А мне даже стыдно признаться, но один день остался до отъезда, как мне домой с пустыми руками. Без сапог. Я покопался в чемодане и вытаскиваю. Ногу тещину. И следы. Жуть какая-то. Объясняю все. А он мне – что за дела, пошли, все купим. Заодно и пива выпьем с рыбкой.
Пошли мы в ГУМ. Какой парень оказался, а?! Со всеми продавщицами перезнакомился, с кем про погоду, с кем про здоровье, с кем про любовь. Вешалок нам надарили, ну плечиков. Всяких пакетов. Тогда ж не было. И наконец в обувной магазин пришли. Он достает ногу и следы. Спрашивает, как зовут тебя, друг? – это продавцу. А тот сидит кислый, съежился. Холодно. А он же человек южный. Скучно ему. Он тихо, мол, Сурен зовут.
– Слушай, Сурен-джан, – говорит весело одессит, – а подбери нам обувь на самку снежного человека, а?
Сурен как рассмеется. И отвечает:
– А чего это у вас такие снежные люди мелкие? У нас и побольше обувь есть.
Поделиться книгой: