Помоги проекту - поделись книгой:
Не очень я любила в детстве учителей. Вернее, не то чтобы не любила, скорее, боялась. А если что действительно не любила – так это химию. И вот, когда я еще ехала на вокзал, то думала вслух, хоть бы какая-нибудь учительница со мной в купе не оказалась. Со стажем. Хоть бы не учительница. Допросилась. В купе сидела строгая дама. Учительница. Мало того – учительница химии. Которая ехала в Киев, а из Киева должна была лететь в Австрию к своему сыну, который там работает великим ученым. Именно так она сказала, эта учительница химии по фамилии Оса. И ее муж ехал тоже. По фамилии Ос. Так они представились. Она: Имя Отчество Оса. Он: Имя Отчество Ос.
Я помаялась чуть-чуть. Ну и сразу спросила. Обычно я спрашиваю все, что мне непонятно, сразу – а чего мучиться, голову ломать.
– А почему, – спросила я, – вы – Ос, а супруга ваша Оса? Вы, – поразмыслила я и добавила, – из Литвы?
У меня друзья там в Шяуляе живут, и у них фамилии тоже меняются в зависимости от пола и матримониального статуса, замужем, например, женщина или девица. Думаю, может, эти химики, родители великого ученого (тоже, по-видимому, по фамилии Ос), как-то замысловато перевели свою литовскую или какую там фамилию и так себя называют, следуя традициям своих литовских предков.
– Нет, – строго прервал мои размышления Ос, – просто если вы учились в школе, то должны знать, что есть женский и мужской род, поэтому моя супруга Оса, а я, поскольку мужчина, – Ос, – так сказал Ос и поджал губы.
Я пристально смотрела ему в лицо, пытаясь угадать, шутит ли он, и ждала, что вот жена его сейчас как прыснет, как рассмеется!
И жена его, Оса… Нет, она не прыснула, не засмеялась… Она кивнула.
«Оооо… – подумала я, – Оооо… О, сколько нам открытий чудных…»
Хорошо, что ехали ночью. Хорошо, что Осы выходили в Киеве. Хорошо.
А еще – интеллигентный такой с нами ехал и юный. Эколог по профессии. Какой-то потерянный. Одинокий. И носки разные. Один черный, другой темно-серый. Точно, одинокий. Молчал-молчал в задумчивости и говорит вдруг человеческим голосом, указывая в окно, вот посмотрите, раньше вдоль железной дороги росли полевые цветы. Росли-росли, кивает эколог головой, а люди их срывали, срывали. И потом еще эти тяжелые металлы на железной дороге… И все цветы исчезли. Потому что нельзя, понимаете, нельзя срывать цветы?! Он прямо взрыднул и посмотрел на меня.
А я на него тоже смотрю, на этого милого, немного чокнутого эколога в разных носках, и вспоминаю, что вот мы как-то стояли все во дворе и тоже говорили о цветах. То же самое говорили. И мама вдруг:
– Нас, подготовительную группу детского сада, водили на прогулки. Это было в Уфе. Но я, – призналась мама, – все время срывала колокольчики. Такие синенькие, нежные, с хрупкой головкой на тонкой ножке. А сейчас их нет. Я давно их не вижу.
И мы все посмотрели на маму хмуро и с осуждением. Как будто это именно она в детстве уничтожила все плантации колокольчиков на планете, засорила реки и проковыряла в атмосфере озоновую дыру. И не знаю, как дальше после этого признания сложились бы наши с мамой отношения, если бы вдруг Линка радостно не закричала откуда-то из-за деревьев:
– Ой, вот он! Колокольчик! Ее-есть!
И мы хором, не сговариваясь, крикнули:
– НЕ СРЫВАЙ!!!
Настоящий полковник
Входит в купе дядька в старом камуфляжном бушлате, с широченными плечами, как будто специально вытесанными природой или физической работой под погоны.
– Здравия желаю. Полковник Васильев! – командным голосом заявляет он и добавляет: – Еду в Брянск.
– Рядовой Гончарова, – вякнула я. – Еду в Черновцы.
– Ну молодец, – похвалил полковник Васильев, как будто разрешил ехать дальше. – В гости ездила? В Москву?
– Нет, – ответила я, чуть не брякнув «никак нет, ваш блгрдие!».
– Работала? – продолжал допрос полковник.
Имея в виду мою работу в студии звукозаписи «Ардис», я кивнула.
– Хорошо, что работала. Хохлушки, они… Ты ж хохлушка?
– Эээм…
– Я ж вижу, что хохлушка. Хохлушки, они… они очень трудолюбивые. И такие заводные, шустрые. А где работала? В магазине?
– Эм… Ам… – поерзала я и, решив не объясняться, согласилась, чтоб отстал: – Да.
– В каком? В супермаркете? – додумывал за меня полковник. – В каком отделе?
– В… в… отделе детского питания, – мигом придумала я, и фантазия стала подсказывать мне судьбу женщины из Западной Украины, которая работает в Москве, в супермаркете, в отделе детского питания среди баночек с розовощекими младенчиками, среди ярких коробок, одетая в бордовый специальный фартук и такого же цвета пилотку… А сейчас вот едет в отпуск. К семье. Ненадолго.
– А звать тя как? – поинтересовался полковник.
– Ма… Маша.
– А меня Васильев.
Тут он быстро встал, вышел и через минуту вернулся с двумя стаканами чаю. Я смутилась:
– Ну что вы… Ну зачем же… Не нужно было… Я сама могла…
– Сидииии! Сама она могла, – по-доброму ворчит полковник, – ты, Маша, ж весь день на ногах. Бедная. Давай вон, пряник ешь тульский с корицей, давай-давай.
И так хорошо мы посидели до Брянска, посплетничали. Полковник про семью рассказал, про любимую внучку – просто остановиться не мог, столько про нее рассказывал:
– Она грит, деда, пошли в магазин. А я ей грю – слушаюсь! Чего, грю, пожелаете, мой генерал! А она смеется, заливается, говорит, ну ты, деда, прямо клоун какой-то.
А вот у нас один прапорщик в отставке, – продолжает полковник, колотя ложкой в стакане с чаем, – ходит по Брянску с кабаном на веревке. Вроде как люди с собаками гуляют, а этот с кабаном. Идут медленно, важно. Кабан – здоррровый, как мамонт. И такой этот кабан, знаешь, значительный, величавый, как будто на трибуну идет слова говорить. Я так заинтересовался, говорю ему: «Рябинин, – говорю, – куда ты все со своим кабаном ходишь?» – спрашую ево, значть, Рябинина, значть, – полковник отхлебнул чаю, – а он… Чо-т так засмущался, ну как барышня все одно. И говорит шепотом чего-то… А я ж артиллерист, Маша, ты ж не знала, а я артиллерист, слышу ж плохо, переспрашую: «Чево?» И этот Рябинин опять шепотом. Я ему, мол, говори, грю ему, громко! И он как по команде, но так конфузливо: «Свататься ходим, товарищ полковник! До свиней! А оплату берем поросёнками».
Видала, Маша? Ничё не делает. Нигде не работает. Токо кабана водит туда-сюда. На эти… Сказал бы, дак ты ж…
Выходил, попрощался, честь отдал, сказал:
– Ну, отдыхай, Маша, отдыхай.
И мучает меня совесть, что наврала я невольно. Такому хорошему человеку наврала. Настоящий полковник.
Дагмара
И она говорит, вся в слезах:
– Отца похоронила, мужа похоронила, пил, а сын… – Тут она бессильно махнула рукой. – Работу потеряла. Я же ветврач! Ветврач! Сфабриковали все! Судимость условная… Выплатила полностью. Вот, езжу теперь проводником. Все смены беру, без выходных работаю – долги отдавать, зубы надо сделать, за младшего сына кредит… Дочь тянет из меня и тянет. Не знаю, когда смогу отдохнуть, когда… Меня бывшие однокурсники не узнают. Одна встретила, говорит, Дагмара, как ты постарела, Дагмара, и кто бы подумал, что ты, полковничья дочь, будешь проводником ездить, чай подавать, с веником да шваброй по вагонам бегать. Да, конечно. И никто не думал. Мой отец знаете, кто был? Ого! Он и правда был полковник! Нет, ну честно! Строгий до ужаса, жесткий, упрямый как танк, он только из-под бровей мог посмотреть косо, и все. Мать все время молчала. Подавала на стол и молчала. Я на танцах ни разу не была. Ни разу в своей жизни! Если опаздывала с прогулки на пять минут – потом месяц никуда выйти было нельзя, туфли в сейф запирал и работу давал тяжелую. Попробуй не сделай. Нет, он не бил, нет. Он только смотрел. И все. А жили мы, конечно, шикарно. Мы же в Крыму жили. В татарском доме. Почему в татарском? Так мой отец же татар из Крыма выселял. Я ж говорила, что он полковник? Как чего… нет, не танковых войск. Это вы неправильно поняли. КГБ полковник. Ага. Так он и выселял, да. Ну как не сам? Он, как бы это, решал, кого выселять. Приказ получит из Москвы и смотрит, кто еще остался. И сначала разрешали им брать что-то с собой: давали пару часов на сборы, они что могли, то забирали. А потом сразу выселяли – солдаты приходили и гнали в чем есть – в тапочках, в домашней одежде, без ничего, даже поесть взять не давали времени, с детьми, стариками – выгоняли, даже прикладами, если сопротивлялись, загоняли в грузовики и увозили. А нас, значит, отца с мамой и сестру (я уже потом родилась) как раз в татарский дом и поселили. Такая красота – ковры повсюду, столько всего, посуда шикарная. Там, видно, девушка была в той татарской семье, а то и не одна, столько приданого было накоплено всякого, я до сих пор пользуюсь. Чего? Не, не вернулись, нет. Сгинули, наверное, в Сибири, они ж теплолюбивые, татары. Ну и потом, тиф свирепствовал в те годы. Могли просто не доехать в теплушках до поселения. А дом был богатый. Вот – колечко ношу, видите? О! Старинное колечко, очень старинное, видно, что ручная работа. Буквы эти такие тут татарские, вот, видите? Как? Вязью? А, наверное, вязью татарской. И другие есть у меня. Это колечко попроще, я его всегда ношу. А есть другие, еще лучше. Тоже из того приданого. Из татарского дома. Но я их не продаю, берегу. Может, для внучки будет. Не знаю когда.
Да. Ну ладно, девочки… Чай-кофе? Пиво есть. Только чшшш! Сама подторговываю. Долги! Столько долгов. Столько долгов. Ну жизнь, что за жизнь! Ну за что мне, а? Мужа похоронила, отца, сын – вообще…
Ночная котлета
Они вломились в купе и, чтобы не терять времени, сразу сели покушать. Вжик, вжик, вжик – три сумки были мгновенно раскрыты, и из каждой из них появилось по увесистому пластиковому контейнеру. В одном были овощи, в другом хлеб, а третьем, плотно утрамбованном, – что-то мясное. Она выуживала вилочкой то ломтик сала, то колбасы, то котлетку. И медленно, вдумчиво, с любовью ела. И совала мужу:
– Будешь этот кусочек.
Причем это не вопросом. Это приказом.
– Э эагу уэ!!! – возражал муж с набитым ртом.
– Скушай, я тебе говорю, кусочек! – командовала. – Пропадет. Оно не доживет до утра. Оно же задохнется в этой коробке, в пластике, до утра.
– Ничего не задохнется. Ты не закрывай. Пусть оно дышит. Остальное съедим утром.
– Хорошо, – согласилась она, – съедим остальное утром. Надо же будет утром тоже покушать. А то что же мы будем кушать утром?
И она не закрыла. И оно стало дышать.
Оно так дышало, просто ужас.
В вагоне выключили верхний свет. Вот эти наши местные поезда! Прямо как в пионерском лагере. Десять часов. Отбой. Хочешь не хочешь, ложись.
Я не хотела, но легла. Лежу. А контейнер дышит. Жареным. Да еще с чесноком. Я этот запах не переношу. Я не могу, когда дышат жареным, да еще с чесноком. Она напротив:
– Ухр-р-р-р-р, хр-р-р…
Ее муж сверху:
– Хр-р-р-ахр-р-р…
На столе – пластиковая коробка. Там – которое не должно задохнуться. Его съедят утром. Оно пахнет. Оно
Я прикрыла глаза. «Завтра у меня такой тяжелый день, – думала я. – Нет, не высплюсь. Потому что
Из контейнера вдруг послышалась какая-то возня, раздалось чье-то кряхтенье. В тусклом свете показалась одна маленькая мультяшная ручка, вторая, потом, ловко подтянувшись и перекинув ногу через бортик, из контейнера вылезла Котлета. Она постояла на столе, покачиваясь в такт поезда, и села на край, свесив ножки. Затем, закинув ногу на ногу, обратилась ко мне:
– Ты посмотри на них. Как тебе нравятся эти двое? – мотнула Котлета рукой себе за спину. – Им выходить в шесть утра, а они еще планируют покушать. На рассвете. Мясо. Видала? А? Жареное. А? С чесноком.
Я молчала.
– Чё не спишь? – участливо спросила Котлета.
– Тут поспишь… – вздохнула я, – завтра такой день… Столько всего… А тут… Пахнет.
– Она волнуется, я вас умоляю… – закатила глаза Котлета. – Если размышлять логично, то волноваться нужно мне. Завтра меня съедят.
– Не факт, – пробурчала я.
– Да! – согласилась Котлета. – Да, я уже буду не так свежа. Не так молода, – с пафосом и некоторой грустью продолжала она, – но что остается? Ты видела эту фигуру? Ты видела этот аппетит? Она меня точно съест. Проглотит и не подавится. Экая прорва.
– Конечно съест. Для себя же готовила!
– М-да-а-а-а. Не о том я мечтала, – покачивая ножкой, вздохнула Котлета. – Вот, помню, еще в кулинарии… – Котлета помолчала минуту. – За мной ухаживал один… Люля-кебаб его была фамилия. Из восточной кухни. Красавец! Горячий такой…
– Постой-постой, какая еще кулинария? Так ты что? Ты… ты полуфабрикат?!
– Ну и что? – возмутилась Котлета. – А если и полуфабрикат? Я что, и понравиться уже никому не могу? Да ты знаешь, как я пою?! Мы с пацанами знакомыми, с двумя, – Котлета кивнула рукой за окно, – знаешь, как пели? «Течет река Во-о-о-олга… А мне семнадцать лет», – тихо, тоненько завыла Котлета.
– А те двое – кто?
– Ну… один, он из бифштексов вроде. А второй – тот шницель. Точно шницель. Или лангет? Не помню. Но вроде из породистых… «Я не грущу-у-у-у а той весне было-о-о-ой. Взамен иёо-о-о-о тва-а-а-ая любовь са мной. Издалека-а-а-а до-о-о-олго…» – фальшиво и мечтательно скулила Котлета. – Ах, лангет-лангет, где же ты сейчас, лангет? Почему ты не скрасишь мои последние часы, лангет? А пойдем покурим?
– Я не курю.
– Так и я не курю. Просто вынеси меня в этот… Как его…
– Тамбур.
– Да. Вынеси меня туда.
Я встала, надела шлепанцы, нащупала салфетку, усадила туда Котлету, и мы с ней тихонько вышли из купе.
В тамбуре Котлета совсем скисла.
– Ты понимаешь, – с жаром сказала она, – я ведь все-таки не глупа. И не дурна собой. Румяна, пышна, округла, аппетитна. И неплохо воспитана, между прочим, хоть и начала свое существование в этом мире как полуфабрикат. Правда, должна тебе признаться, я… как бы это сказать… у меня есть один недостаток. Я, видишь ли… у меня клаустрофобия, не могу долго оставаться в закрытом помещении. Без воздуха.
– То есть?
– Ну вот открой дверь… Ну открой, а?
Я с трудом открыла дверь. Тугой воздух ворвался в тамбур. Поезд – та-дах-та-тах! та-дах-та-тах! – стучал и, смело прорезая сумрачную мглу, несся вперед. Котлета вдруг с усилием развернула за спиной два небольших крылышка, подняла их, как параплан, вытянулась, оттолкнулась и сиганула с моей руки в темную прохладную ночь. Ветер подхватил Котлету и понес ее все выше и выше, а поезд поехал дальше.
– Странно, я ведь помню, – разбудил меня женский голос в шесть часов утра, – что здесь была одна котлета и два жареных куриных крылышка. Куда они делись?
Она с подозрением посмотрела сначала на сонного мужа, а потом на меня.
– Что? – спросила я. – Что такое, мадам? Я не ем мяса, мадам. Я не ем жареного. Да еще с чесноком.
– А где же тогда котлета?
– Ну, не знаю… Может, она выбрала свободу?
Золотые штаны
Каждый зарабатывает, как может.
Он заглянул в купе и под видом немого положил на стол кипу изрядно потрепанных старых журналов и газет. Я его тут же узнала. По штанам.
Мы с дочерью недавно стояли в очереди в приемную комиссию университета. Подошел дяденька, похожий на кабачок, коротконогий, с набитыми чем-то пакетами в обеих руках и в сверкающих золотых штанах. Истинную правду говорю я вам: штаны, пошитые из ткани, которая как «багрец и золото». Ей-ей!
Интимным шепотом он прошипел, почти не разжимая губ, не глядя на меня:
– Киев. Гарантия поступления. Не желаете?
– В цирковое училище? – не в силах отвести глаз от его искристых штанов, спросила я.
Поделиться книгой: