Помоги проекту - поделись книгой:
– Сделатт вам суппчык?!
Нам пришлось ежедневно общаться с представителями власти – с мэрами, вице-мэрами, с министрами, депутатами…
Все приходили или приезжали без свиты, без толпы сопровождающих бойких ассистентов или секретарей, спичрайтеров или имиджмейкеров, тем более без охраны, часто сами за рулем или пешком. Вице-спикер парламента Эстонии Лайне Рандъярв, бывшая министр культуры, пришла на встречу под руку со своей элегантной мамой, была весела, сидела со всеми за столом, шутила, пела, даже сыграла на фортепиано что-то изысканное и мелодичное из эстонских композиторов. Сыграла профессионально, легко и чувственно. Просто так вышла к эстраде, села за фортепиано и сыграла, вне программы, от избытка добрых к нам чувств.
А в аэропорту Меэйлис – наш добрый друг и хозяин – говорит:
– Познакомься!..
Девушка стройная, в джинсах и яркой курточке, очень симпатичная брюнеточка. Уверенное крепкое рукопожатие.
– Министр экологии, – говорит Меэйлис.
Она подкатила свой огромный чемодан к стойке регистрации, легко подняла его, опустила на весы и почти вприпрыжку побежала на посадку. Министр экологии Эстонии.
Кстати, в этом году Таллин по чистоте воздуха признан первым городом Европы.
Плюс чистота на улицах – садись, сиди, ложись, лежи, отдыхай. Почти все время шли дожди, но мои сандалии новые остались чистыми абсолютно, чуть стерлась кожа от прогулок по брусчатке.
Часто у меня бывает так, будто я стою сбоку, с краешку, как будто меня здесь нет. И я смотрю собачьими глазами на эту жизнь со стороны. И сама становлюсь прозрачной, и меня никто не видит. Я делаюсь абсолютно невидимой, и люди проходят сквозь меня, не замечая.
Что я тут делаю? – такое иногда возникает ощущение. И я стараюсь уйти, убежать, спрятаться и уже где-нибудь в норе полностью отдаться страданиям и слезам, что я здесь чужая и никому не нужна. Это очень страшно, это очень больно, когда сквозь тебя проходят.
А вот на базарчике рядом с таллинской ратушей я вдруг почувствовала себя живой, радостной, вдруг поняла, что я тут делаю, почувствовала себя частью этого доброго и веселого карнавала. Шляпки мерила, к сувенирам приценивалась, с продавщицами разговаривала, под музыку пританцовывала. И вдруг стала замечать людей прозрачных, с остановившимися лицами «что-я-тут-делаю», людей, сквозь которых проходят как сквозь туман. Людей, чье время рассеивается у меня на глазах и уходит, уходит. Смотрела им прямо в глаза, отвлекала прикосновением легким к плечу или локтю, будила, приводила в чувство… И на их вопрос «Что мы тут делаем?» отвечала четко, прямо и ясно:
– Радуемся!..
А они говорили, скукожив мордочки:
– Хм… Марципаны… Да разве это полезно? Для печени там, для кожи там, для сосудов там… Разве это полезно? Для организма?
Да, отвечала, полезно.
Марципаны. Веселые лакомства ручной работы. Для чего они? А ни для чего, так, исключительно для радости, чтобы минуту или две поудивляться жизни. Марципан. Штучка такая забавная, про детство. Из детства. Для детства. Пингвин. Машинка. Сердечко. Зайчик. Хочешь – ешь, хочешь – играешь, хочешь – любуешься. И то, и другое, и третье – чистое наслаждение. Бесцельное, ребячье, очень-очень полезное…
Времени было мало. Мы попросили у организаторов полчаса, забежали в «Viru», гигантский торговый центр, и за семь минут купили мне дивные синие, к концертному платью, маленькие, ну прямо как игрушечные, туфельки.
Водитель, увидев нас, не поверил своим глазам:
– Эээээ… Купппылы?
– Да.
– Эээээ… Туфлы?!
– Да-да…
Водитель долго молчал, но напряженная спина красноречиво говорила о том, что он озадачен. А потом все-таки не выдержал. И на светофоре, пока стояли, повернулся к нам всем корпусом и уточнил:
– А мерылы?! Туфлы? Или так-к-к купылы?
Опять афтерпати. Уже после концерта, в котором участвовала сама. Афтерпати в армянском ресторане. Хозяин – Миша. Его в ресторане нет, но повсюду чувствуется его присутствие: в домашней атмосфере, в поведении официантов – дружеском, как будто знают тебя сто лет и ты наконец пришел, в блюдах армянской кухни, приготовленных по-домашнему, в запахах чистоты и уюта.
– Ты хочешь покушать этот вкусный баклажан? Хочешь? – Тебе приветливо заглядывают в глаза. – Покушай, только возьми зелень – стой, стой, вот, зелень, а теперь кусай… Ну?! Вкусно?! А?! Давай, кушай-кушай хорошо.
Миша, Миша. Он нанимает повара и в начале испытательного срока взвешивает его. Через два месяца, когда оканчивается испытательный срок, когда вроде бы понятно, что повар старался и справлялся со своей работой, он, этот повар, просит надбавки к зарплате. Миша ставит повара на весы. За испытательный срок, за те два месяца повар поправился на 12 килограммов… Надбавки не будет. Это мои 12 килограммов – разводит руками Миша.
Последний вечер в Таллине. Естественно, афтерпати. Одесситы в армянском ресторане.
Вдруг кто-то из наших туристов, уже во хмелю, залез на эстраду, вырвал в непродолжительной схватке с музыкантами микрофон и заголосил:
– Мурка! Ты мой Мурёоооночик!!!
Ай-ай-ай… Мы переглядываемся. Как-то неловко.
Вдруг ясный, четкий, поставленный голос известного, любимого всеми артиста Р. К. Голос прорезает шум гостей и громкое фальшивое «Оц-тоц!», и мы слышим:
– КАВАРАДОССИ ДАВАЙ!!!
Экскурсия. Наш гид Самуил, профессор кафедры истории Таллинского университета, тягает нас по булыжным мостовым и поет осанну своему городу. Слушать его – наслаждение. Мы трусим за ним с детским любопытством по старому городу, благополучно пережившему столетия и сохранившемуся вопреки времени. Он заставляет нас задирать головы на крыши и флюгера, приседать и рассматривать как под микроскопом фрагменты средневековой мостовой.
Мы подымались вверх по узким улицам и спускались под старые мосты, касались древних стен храмов, которые и по сей день охраняются тенями монахов-доминиканцев, убиенных представителями папы римского. Мы слушали пряные, настоянные на времени истории и легенды о героях и королях, о легкомысленных прожигателях жизни и богобоязненных целомудренных девицах, о том, как, кто, для чего, и для кого, и в честь кого строил эти соборы, храмы, башни, целые улицы. Самуил рассказывал о них всех в таких подробностях, с таким уважением и в то же время с мягкой доброй иронией, как будто кого-то из них знал лично, как будто был тогда там, кому-то в толпе таких же, как он, горожан кланялся при встрече, кем-то любовался и не мог отвести глаз, кого-то даже похлопывал по плечу и поднимал с ним рюмочку за долгое существование гильдий и братств, – рассказывал с таким жаром, как будто сам состоял в них.
А после экскурсии Самуил повел нас в ресторанчик, и там мы ели драники с соленым лососем и чесночным соусом. Чесночного соуса было много. Мы его ели с лососем, с драниками, с черным хлебом, с белыми булочками…
Хороши же мы были в выделенном нам той же мэрией «лексусе», когда по-драконьи дышали на интеллигентного нашего водителя чесноком и рыбой.
Вкусно было. И очень весело сидеть в компании Самуила, его жены и в компании одесситов, которые продолжали и продолжали задавать Самуилу вопросы.
Думаю, мы – эта наша компания: М., В., Л., А., Б. Н. и я, мы, прожившие неделю в жестком ритме вместе, в одном доме, теперь после поездки в Таллин запросто могли бы попроситься на необитаемый остров, например, играть в последнего героя. И выиграли бы! А чё? Я знаю, что если будет конкурс на «съесть толстых серых червяков с черными глазами», то мы все разделим этих червяков поровну, нет, В., и Б. Н., и А. возьмут себе больше, чтобы мы, девочки, поменьше мучились. И мы все, глядя друг на друга, мужественно сожрем эту пакость.
А если будет конкурс на красоту, то М. со своим безупречным вкусом выберет туфли, наряд, посоветует прическу, Б. Н. придумает веселые слова для выхода, я отрежиссирую этот выход, А. сыграет Караманова так, что дух у всех перехватит. Л. будет горячо поддерживать, угощать, поить водой (запросто отдаст свою, ну на нашем же острове наверняка будет мало пресной воды). Да, Л. будет очень сопереживать и активно помогать всем, носить костюмы, следить за порядком, а перед самым выходом претендента на мисс или мистера Острова, выдвинутого от нашей сплоченной группы, она, то есть наша Л., придумает что-то такое, чего ни у кого и никогда не было. А наш В. все это талантливо снимет на свою камеру, поставив ее на штатив, который мы чуть не потеряли, но потом оказалось, что мы забыли его в армянском ресторане. Хоть не были пьяные, а просто устали и потеряли бдительность. (А что, вот недавно премьер-министр Англии ребенка в пабе забыл. И тоже вернули, слава богу.)
Ну а потом, чем черт не шутит, мы уже потренируемся вместе – и в космос. А пока поездим по нашей планете.
«Жииииизнь – кибитка кочеваааая. Песня вдаль несет…»
В самолете мы с Л. опять были очень заняты – мы боялись. После бесконечных полутора часов заячьего страха мы наконец приземлились в Борисполе: жара, суета, горластые болельщики «Евро-2012». А мы расслабленные, мы спокойные, мы еще в куртках и свитерах, мы из Таллина.
Я попрощалась со всеми нашими, заторопилась и тут же села в автобус, идущий на железнодорожный вокзал. И вот я еще в вежливом Таллине, я еще не отвыкла, а меня уже пихают, рядом со мной бухается большой рыжий швед-болельщик. Очень большой и очень рыжий. Нет, я к рыжим с большой симпатией, но он же сел мне на колени! Он сел, расставил внаглую свои обтянутые ярко-клетчатыми шортами ноги, навалился мне на плечо и захрапел. От него пахло сладкими амбровыми духами и водкой. Сильно, одуряюще. Как в рекламе – «аромат соблазна, который сводит с ума». Да, этот запах меня сводил с ума, да, у меня был соблазн – врезать рыжему по шее, выпихнуть его из автобуса. Я не поддалась соблазну – я просто разревелась. Слезы неконтролируемо текли по моему лицу. Диссонанс! Я-то душой была еще в прохладном Таллине, а тут на моем плече жарко по-хозяйски дрыхла косматая огненная голова. Рыжий поднял башку и спросил по-английски:
– Ты плачешь, потому что Украина проиграла англичанам?
– No.
– Ты плачешь, потому что я – рыжий?
– No.
– А почему ты плачешь?
– Я плачу, потому что мне тесно, неудобно, жарко. И ты занял слишком много места.
Швед заерзал и сделал вид, что подвинулся.
Автобус тронулся, я продолжала лить слезы. Меня ужасно раздражали всякие мелочи – скрежет старого автобуса, жара, сквозняк, хихиканье юных дурочек с подвыпившими мальчиками в футболках «Дякую Боже, що я не москаль». Говорят, если человека раздражают мелочи, у него тут же начинаются крупные проблемы.
Уже на вокзале я обрушилась на милиционера, почему он грубит, хамит и воротит морду в центре Европы практически. Потом отмахнулась от молодого попрошайки, крепкого, наглого, с полным набором рук, ног, глаз и прочего. Потом спросила у проводницы, почему не убран вагон, почему она так неряшливо одета – ведь столица же, ведь чемпионат же. И почему в вагоне такая жара. Ведь лето же! Ведь XXI век же! Почему в Эстонии могут, кричала я, обычные эстонские проводницы, нарядные, вежливые, а у нас – нет?! Выйдя из вагона и сев в машину, наорала на своих, которые меня встречали. Когда есть ограничение скорости, орала я, надо сбавлять скорость! Почему в Эстонии сбавляют, а мы – нет?! Почему в Эстонии соблюдают законы, а мы нет? Почему?!
Почему всё?
В последний наш вечер в Эстонии мы ехали вдоль моря. Оно, это эстонское море, такое же спокойное, неторопливое, как и жители побережья. Мы видели, как оно спокойно, доверчиво дышит и укладывается спать на ночь, мягко укачивая большие лайнеры, рыболовецкие суда, маленькие лодки…
Так же обстоятельно и не спеша в море опускалось исполинское солнце, багряное, мрачноватое, уставшее…
– Закат, госсспода! Закат! – объявил известный эстонский режиссер Э. Т. – Исполняется специально для наших гостей из солнечной Одессы! На добрую память. На долгую и верную дружбу!
Солнце долго пыхтело, умащивалось, копошилось, переваливалось то на бок, то на спину, недовольно колыхалось в воде и, наконец, мягко выдохнуло теплым и утонуло.
Солнце исчезло, но темней не стало. Началась выходная партия Белой Ночи. Исполнялась она тоже исключительно для тех, кто прощался с Эстонией. На добрую память. На долгую верную дружбу…
В процессе написания этттой главы мой компютттэр научился автоматттычески утраываттт букву «т» во фтором, трэтттьем и заключитттелном слоге слова. А так же приглушаттт свонкийэ согласныйэ свуки…
Попутчики
Помню, мы ехали…
…из Черкасской области от одного деда к другому, в Одессу. И я была безумно счастлива – лето, каникулы, меня везут одну, Танька у бабушки осталась в Черкасской области, впереди Одесса, дед, Илюшка и его девушки, театры, прогулки, зоопарк, где знакомая лама, похожая на Берту, бабушкину сестру, море.
И вот мы сделали пересадку в Вапнярке, там мы были два часа, в этой Вапнярке, пыльный, жаркий городок, но в нем был просто восхитительный книжный магазин, и я бегала по нему как ненормальная, мне было 11 лет. И я хватала книги и ныла: купи-и-и-и, купи-и-и… И мне покупали без ограничений все, что я хватала. И еще что-то, о чем я еще не знала, что это тоже хорошие книги. И потом продавщица, увидев такую страсть в моих глазах, вытащила из ящика своего стола еще книги, отложенные. И одна из них была «Дневник Анны Франк». Но мама сказала, что она купит эту книгу, но на потом. Не на сейчас. Тогда, я помню, купили сказки Биссета, книгу из какой-то серии «Непознаваемое, загадочное». Ой, какая это была книга! Лингвострановедческий словарь «Британия», огромную редкость, и еще много хорошего, не помню что.
Когда мы сели в поезд, я все книги собрала к себе на колени. И потом я стала клянчить у мамы свои очки, у меня их отбирали, потому что ограничивали чтение, ко всему я должна была пройти обследование у профессора Кальфы в Одессе. Покопалась в новых книгах, порассматривала, полистала. А напротив на деревянное сиденье из мелких реек подсел к нам сухопарый седой интеллигентный человек, молчаливый. Он из-за газеты наблюдал, с каким бешеным аппетитом я рассматриваю книжки, просто наслаждался. Очки мне дали. И я стала присматриваться к Анне Франк, посмотрела фотографии… И наконец после долгих колебаний мама решила, что уже наступило ПОТОМ. Мне уже можно ее читать? И тогда этот дядечка улыбнулся и сказал:
– ВАМ уже можно читать все!
И мама не возразила. И я тогда улеглась на сиденье, а он подложил мне под голову свой элегантный серый пиджак. И я читала. К слову, начала читать советской пионеркой, а закончила читать – настоящей дедушкиной еврейской внучкой. Я все разгадала и почувствовала просто за те пять-шесть часов, что мы ехали. И очень стеснялась плакать. И этот дядечка видел. И на остановке он вышел и принес мне такую палочку, на которую были привязаны гроздья черешни, початок черешневый. Я почти ее не ела, эту черешню, так было мне горько и совершенно непонятно. Мне непонятно сейчас еще больше…
Двое
Вхожу в купе. Пара, такая странная, какая-то несовпадающая. То есть, когда муж и жена, когда люди давно вместе, видно их общее спокойное поле… А тут другое – между ними тревога, искры. Он похож на отсидевшего бывшего интеллигента. Довольно потрепанный, моего возраста, но сер лицом. Она – бойкая фальшивая блондинка, с лицом обиженной продавщицы.
Когда он открывает пластиковую коробку с заботливо уложенными бутербродами, открывает термос с кофе, блондинка заявляет, практически декламирует, закатывая глаза:
– Даже не доставай. Я
Он послушно прячет коробку в сумку и начинает жевать жареные отбивные и вареные яйца, которые она уверенно выложила перед ним из своего пакета.
Затем она выходит куда-то, и он воровато шепчет в телефон:
– Ну, я поехал. Закрывайтесь там. Буду звонить. Не волнуйся, я скоро приеду. Целую. Да. Хорошо. Целую. Да. Целую.
Входит блондинка. Смотрит на него с подозрением. Достает мобильный, набирает номер и громко, уверенно, строго:
– На английском был? Ага… На тренировку идешь? Умгууу… так, ну, слушайся бабушку. – Потом долго молчит, слушает. Из телефона – детский голос с просительными интонациями. Она отвечает: – Можно, но недолго. Кто тебя встретит? Бабушка так далеко ехать не может, ты что, не понимаешь? Чтобы к семи часам вечера был дома, понял?
Они вежливо попросили меня выйти, переоделись. Когда я вошла, они молча лежали на своих полках. Ничего не делали. Молча лежали и думали каждый о своем.
В Киеве вышли. Она впереди, по перрону, красиво идет, ноги длиннющие, слегка покачивая бедрами. Потрепанный следом с багажом, суетливо.
Все в их жизни можно угадать или додумать. Вся их жизнь за несколько часов от Брянска до Киева. Их тайна, их ложь, вранье – семьям, друг другу – все как на ладони.
Лянка
Прекрасная румяная молдаванка Ляна-Ленуца ехала из Москвы, куда возила «яблъаки симиреньк». То есть яблоки Семеренко.
Молодежь в молдавских селах уже совсем не говорит по-русски. Так только, чуть-чуть.
Говорит Ляна:
– Жёльтинькии-жёльтинькии. Так брали гарашо, – напевно-нежно звонко рассказывает Ляна. – Жёльтинькии-жёльтинькии!
– Как же желтенькие, Ляна, что ты обманываешь? Симиренко же зеленые. Всегда зеленые.
– Ээээ, нееет, – качает пальчиком Ляна, – у наз ы жёльтинькии, патамужта яблъака долъго сиделъа на дерево. А патом я ставилъа их на темная место. Такая подвал ы… как дом ы, белила стеньк, чиста – там яблъака сидеееелъа, ждаааалъа. Вот ехала в Москве, всё чиста прадала.
– Так вот стояла на рынке и продавала?
– Ну! Три узбеки пришел, яблака куууушал, денги даваал и забрал все. Или танжик. Ни знаю. Ну такая… Эта… А! спомнила – китаиц!
Соседи
Поделиться книгой: