Помоги проекту - поделись книгой:
Короче, мы посмеялись, купили и теще, и тете Дусе, и жене я такие купил – игрушечки просто. И Сурен нам еще рожки для туфель подарил. И потом с нами пошел пиво пить. С рыбкой. Закрыл магазин свой и пошел.
Вот какой легкий человек был. Мы потом еще пару раз встречались. Слушай, он все мог достать! Все! В институт устроить. В детский сад. А потом он в Америку уехал. Не знаю, как он там живет. Его талант же мог расцвести только на территории, где дефицит, понимаете? А там же все есть, в Америке. Как он там живет? Скучно, наверное. Наука, конечно, ничего не потеряла, но все мы – да. Много.
Домашний любимец
Остановка. Коломыя. Красивый старинный городок. Поют у нас «Коломыя – нэ помыя. Коломыя – мисто. В Коломыи дивчаточка як грэчанэ тисто». И что мне нравится: вот – вокзал, а тут же центр. Потому что у вокзала – большая площадь. Там гуляют. Кто-то с детьми, кто-то с собаками. А одна дама в бархатном домашнем бордовом костюме и газовой косынке на большой высокой прическе бережно катает коляску. В коляске – прозрачный, то ли стеклянный, то ли пластиковый, цветочный горшок. В горшке – нежно-фиолетовая орхидея. Пожалуй, цветков десять на ней.
– Продает? – предполагает попутчик.
– Нет, – уверенно отвечаю, – просто выгуливает.
Орхидеи – существа нежные, хрупкие и, как мне кажется, не совсем земные. Вот она, эта дама, например, котика взять не может – внуки, аллергия, не дай боже, собаку – тем более, соседи сердиться будут ну или сил, времени нет гулять. А тут купила она цветочек или подарили. На День учителя. И такой он был трогательный, маленький. И дала она ему имя. Например, Офелия. Да, Офелия. И что с того, что Офелия молчит? Не плачет, не мяукает, не ноет, не скулит? У меня Петрович-кролик тоже молчаливый. И тоже милый, обаятельный и одинокий.
И вот эта дама так полюбила свою воспитанницу! Разговаривает с ней, подкармливает ее витаминами, купает ее как положено. Знаете? Орхидею надо купать. И Офелия в знак любви и признательности как расцвела нежным цветом. По-другому она отблагодарить ведь не может. И вот они так подружились, что уже тяжело расставаться. И дама эта, в спортивном костюме бархатном, берет ее с собой, например на концерты классической музыки. Или как сейчас – на прогулку.
Попутчик пожал плечами и вышел, бубня себе под нос:
– Что ж мне так не везет. Все какие-то чокнутые попадаются.
И вдруг влетел обратно радостный в купе:
– Вон! Вон! Смотрите! Продала она цветок! Продала!
И действительно, какая-то полная очень нарядная женщина уже тащила Офелию куда-то, прижав к груди, наверное кому-то в подарок. Офелия дрожала и по лепестку, по лепестку теряла фиолетовый цвет. А моя бархатная спортсменка трусила довольно резво в другую сторону с пустой коляской. Ах, боже мой, я цеплялась за последнюю надежду:
– Ну, может, у нее много. Как котята, знаете? Жалко отдавать, но их же много. И она отдала… в… в…
– Ага!
– В добрые руки!
До сих пор мне жаль Офелию. За те десять минут, которые поезд наш стоял в Коломые, я успела ее полюбить. И первое, что я сделала, когда приехала домой, купила маленький цветок. Хрупкую орхидею. Мама назвала ее Эмма. Мама ее купает, подкармливает витаминами, разговаривает и любуется ею. Эмма в знак признательности цветет нежным фиолетовым цветом.
Да, и вот еще что: надо бы мне моему кролику Петровичу где-то добыть приятельницу. Совсем он у нас одинокий, печальный. И не цветет.
В метро
Москва. Метро. Страх и ужас для меня, провинциалки. Я совсем не умею быстро строем, чтоб насупиться – и топ-топ-топ, бум-бум-бум.
А потом подарок судьбы. Напротив пара. Он читает-читает-читает сосредоточенно газету, просто весь там, в статье, которую читает. При этом бережно прижимает локоть, под которым ее ладонь. Они сидят рядом. Она дремлет, но ладошкой держится за него. На нем обычное пальто и шляпа. На ней невероятной красоты фантастический черный капор с высокой тульей и белым пером и потертая широкая шубка колоколом. Оба красивые какой-то аристократической элегантностью. Она дремлет. Чувствуя себя абсолютно защищенной… Обоим уже под восемьдесят, на первый взгляд. А то и больше…
Осень
Вдоль железнодорожной полосы идет аист. Шагает бодро. Поезда не боится. Идет и идет деловито и бесстрашно. Даже спешит. Как на работу или с работы. Потом идет быстрей, разбегается и вдруг взлетает.
– О, кому-то скоро рожать, – мечтательно говорит одна.
– Нет-нет. Это просто осень, – вздыхает кто-то другой.
Из подслушанного в пути
– Нет, он хороший. Когда трезвый. Но почти не зарабатывает. Сейчас балетмейстеры не особо получают, знаете. Зато его повсюду приглашают на мастер-классы. В нашем Рязанском управлении культуры он считается лучшим специалистом по кадрили…
– Такой был неглупый парень, с чувством юмора, душевный. А какие пальцы, какая техника! Конкурс «Новые имена» выиграл слету! Шопена играл – зал плакал. И что – полез в депутаты. Ну вот надо было ему? Это все его папаша: «Надо расти. Надо расти. Вот вылезешь наверх, все сможешь решить. И тогда будешь в Париже на роялях играть». И что? Вырос. Дальше некуда. Наглый стал. В телевизоре мелькает. На трибуну полез. Короче, теперь рояль можно досками забивать. Крест-накрест. Зато папа его счастлив. Вылез. Наверх… Боже мой, и как низко пал. Как же низко пал…
– Ну что вы, девушка! Ну что вы убегаете! Я хоть и военный, но добрый. Я ведь покушать люблю. Голубцы, например. Вы умеете готовить голубцы? Чтобы маленькие-маленькие? Ну вот!
Запомните, девушка, есть такой закон: тот, кто любит маленькие голубцы, тот не опасен!
– Она уезжала на целый месяц и попросила кормить ее старенького мужа. По чуть-чуть, диетическим, потому что он у нее больной, такой больной. И я кормила этого больного. Я наливала этому больному миску борща, я лепила этому больному вареники, я отбивала этому больному во такие отбивные!
И через месяц он у меня был здоров!
– Как быстро несется жизнь. Моя дочь пятнадцатилетняя отдала мне эту блузку и говорит, что она уже не актуальная. Это они так сейчас говорят. Не вышла из моды, а неактуальная, понимаешь? А я думаю, что за всю мою жизнь блузки такого кроя и такого силуэта уже трижды входили в моду. И выхо… становились неактуальными.
– Ооох! Пошел с семьей собирать грибы. Взрослый человек. Два сына. Трезвый. Вроде нормальный. Ну так мне казалось. Увидел гадюку. Захотел с ней сфотографироваться. Нормально? Нет, ну нормально? Вся морда в укусах. Жгут хотели наложить, пока до больницы довезем, так не на что – только на горло!!! Еле выкарабкался.
Поехали на море. Пошли в океанариум. Полез к тюленю. Говорит, хотел потрогать. Тот его плавником по уху. Как залепил, слушай! А у тюленя плавники же короткие, это ж надо было подлезть так близко, чтобы от всей тюленьей души схлопотать, ну?
Полез вчера за мячом к соседям. Зачем? Мяч уже рваный, никому не нужный. Нет, полез. Коза, мирная вроде, спокойная, погналась за ним, чуть рогами ему все не проколола. Успел на забор вскарабкаться, штаны порвал.
И вот это вот все безобразие – мой единственный и любимый зять. Ну? Как выдержать…
– Куда едешь?
– В Киев. П’атом обратно – в Москву, да.
– А ты сам откуда?
– Узбек’стан, да.
– Хорошо по-русски говоришь. Учился где-нибудь?
– Да. Техник’м, да училс’, да.
– А звать тебя как?
– Мах’нджан, да.
– А что в Москве делаешь?
– Работаю. Да.
– Кем?
– Таджиком, да.
– ???
– Улиц убирать. Да. Снэг. Мусор. Листья, да. Когда – что. Главный гaвaр’т: «Таджик, на работ’!» И я иду. Да.
– И вот, короче, ночью вона и до нас в село прыйшла. Кроликов всех подчистую, потим курэй. И усё. Вси по хатбх сыдять, дитэй на дискотеку в клуб не пускають, а воно – знов. Прыбигло, всэ поризало. Люды взагали на шкафи позалазылы з ногамы, сыдять отамо. Оот.
А то шо було, знаешь шо то було?
Шоооо?!
Побийся Бога, ты дурный! То було – хорь! Ну той, хорёк обнаковенный. Налывай давай, чупакабра, шо сыдыш!
– Я – летчик-испытатель. Извините, я не могу не пить. У нас очень опасная работа. Извините, не пить я не могу.
– Раньше люди в поездах были очень откровенны. А теперь если и откровенны, то только в поездах…
А проводница кому-то сказала:
– Вчера купыла три килограмма слив.
Помолчала, тяжело вздохнула и добавила сокрушенно:
– Бильш нэ хучу.
Едем. В соседнем купе большой папа с трехлетней дочкой, неугомонно любопытный, ну просто крайне любопытный. Задает бесконечные вопросы, на которые мы отвечаем односложно, потому что устали и спать хотим. Наконец он удивляется:
– А почему у вашей дочки вуха нэ проколоти?
(У его трехлетнего ребенка по две дырочки и по две сережки в каждом ушке.)
– Атавизм, – отвечаю…
– Шо?!
– А-та-ви-зммм.
– Шо?! (Тревожно и сочувственно.) Болезь така?
– Ээээээ… Нет, это…
– А! Рэлигия?!
– Да!
Идет, переваливаясь, в свое купе, перед собой, держа за ручки, подталкивает дочку, мотает ушами:
– От люды… Понадумуют отых религий… Еговисты, атависты… Тьфу!
На перроне, когда прощались, говорит назидательно, видно, думал всю ночь:
– А вуха надо проколоты! Цэ ж нэ грих! То ж яка краса! А колы до вашого храму пидэтэ, так можно ж платочок надиты, та й не будэ выдно…
– Я теперь знаю, как проходит любовь. Между двумя, которые сначала стоят тесно-тесно, очень тесно, начинают откуда-то появляться камешки. Знаете, как в обуви. Маленький камешек попал в туфель, а мешает ходить, натирает ногу до крови. Так и тут. Сначала маленький камешек. Незаметный. Потом еще и еще. Потом побольше. И опять маленький. Вроде сначала они и не мешают стоять вот так вот, тесно-тесно прижавшись друг к другу.
Вы меня не понимаете? У вас нет воображения. Камешки и камни – это ложь, разочарование, невнимательность и пренебрежение, равнодушие, подозрительность и ревность. Не знаю, то ли они падают сверху, как метеориты, то ли появляются сами собой. Ну есть же в какой-то пустыне кочующие камни. Может, это как раз они? Они валятся, задевают плечи, ноги, оставляют ссадины и синяки. Постепенно гора камней между этими двумя становится все больше и больше, выше и выше, шире и шире. И тебе приходится карабкаться по этим камням, чтобы ее увидеть. Или ей приходится, обдирая руки в кровь, лезть, чтобы дотянуться, погладить. А потом вдруг карабкается только она. А тебе надоело. Тяжело. Ты устал. Тебе некогда. И потом сначала карабкайся наверх, потом спускайся с другой стороны к ней вниз – это ведь усилия. И карабкаться ведь надо не с пустыми руками – что-то там ей надо нести. А как – руки-то заняты, ты же за камни цепляешься, чтобы не упасть. Нет, конечно, бывает, что эти двое карабкаются с двух сторон одновременно и потом стоят на вершине этой горы, выросшей из их ошибок, стоят, обнявшись тесно-тесно. И эти все камни служат им опорой, постаментом. Но это редко. Так бывает очень редко.
А иногда кто-то, пытаясь спасти другого, карабкается один. И стоит потом, ветрами обдуваемый, на вершине. Один. И спуститься на другую сторону – незачем. Его там не ждут, и делать ему там нечего. В него полетят камни, булыжники, метеориты – озлобленности, недоверия, лжи, равнодушия, безответственности и презрения. И эта гора камней… Вы понимаете, что на ней же никогда ничего не вырастет. Никогда и ничего.
Куда едем? Да вот – внук. ДЦП у него. Хороший добрый мальчик. Видите, с планшетом лежит. Это он не в игры играет, он читает. Там просто буквы крупные. Шрифт увеличили ему, чтобы удобно было. Платонова он читает сейчас. «Чевенгур» называется. А лет ему тринадцать. Он просто маленький, растет плохо. Мы с дочкой с ним занимаемся постоянно. Если он не спит, мы с ним занимаемся. Он у нас все может, все умеет. Поет. Лепит. Вот этими вот скрюченными пальчиками лепит, и вы бы видели! Он своих ровесников опережает по развитию. Но уж очень болезненный. Очень. Вот, еду подлечить его. В Крым. Месяц я буду с ним, месяц – дочка, потом опять я. Потом дочка. Что делать, больше у нас никого нет. Только наш мальчик, дочь и я…
Едем-едем из Одессы. С нами в купе двое – юноша и девушка. Они оба выпускники престижной школы – золотые медалисты. Юноша наверху разгадывает кроссворд. Ну как разгадывает? Объявляет задание, количество букв, а разгадывает этот кроссворд девушка. Но тоже не всегда.
Он:
– Друг степей!
Она пожимает плечами.
Я:
– Калмык.
Он (удивленно):
– Подходит.
Поделиться книгой: