Записки полицейского (сборник)

– А! Наконец то я поймал вас!

Молодой человек приподнял голову. Он был печален, но я напрасно старался обнаружить в нем ту нервную дрожь, которую даже самые закоренелые злодеи не всегда могут скрыть; лицо его выражало только удивление и некоторое раздражение.

– Что вы хотите этим сказать, сударь, и что вам от меня надо?

– Извините за беспокойство, – сказал я, – слуга из гостиницы дал мне знать, что один из моих приятелей, Бэксгейв, находится здесь, и я ошибочно принял вас за него.

– Беда не велика, сударь! – произнес он довольно кротким тоном. – Однако удивительно, какая странная случайность! Ведь, хоть я и ношу фамилию Бристоу, у меня есть дядя в деревне, которого зовут точно так, как вы только что назвали своего приятеля.

Я еще раз извинился, что так фамильярно обошелся с ним, и удалился, почти полностью убежденный в том, что человек, так спокойно выдержавший испытание, которому я его подверг, не может быть преступником. В эту минуту трактирный слуга принес ответ на мою записку. Тот, за кем я посылал, дожидался меня у ворот – это был полицейский. Я поручил ему не выпускать из виду господина Бристоу до той минуты, пока он вечером не сядет в дилижанс, отправляющийся в Уэстморленд. Подстраховавшись таким образом на всякий случай, я отправился делать надлежащие приготовления к отъезду.

Белокурый парик, шляпа с обвисшими полями, зеленые очки, жилет и шали превратили меня в очень плотного мужчину пожилых лет. Я отправился в контору в сопровождении Барнеса, которого заблаговременно предупредил, как ему вести себя на протяжении нашей поездки и как говорить со спутниками.

Мы оказались в Сарасенс-хед за несколько минут до назначенного времени отправления дилижанса. Господин Бристоу, имевший при себе билет, уже сидел в карете. Я заметил, что трое приятелей с любопытством осматривались, вероятно, желая понять, кто будет их спутниками, прежде чем окажутся с ними наедине в тесном замкнутом пространстве, из которого в критическую минуту трудно будет вырваться.

Моя физиономия и наружность Барнеса, походившего на крестьянина, совершенно успокоили наших попутчиков. Они быстро запрыгнули в дилижанс, абсолютно удостоверившись в полнейшей своей безопасности. Через несколько минут дилижанс тронулся в путь.

Мне никогда не случалось бывать в таком молчаливом и неприятном обществе, как то, которое собралось в нашей карете. Каждый путешественник будто бы имел свои причины, чтобы упорно молчать. Только один или два раза за все время продолжительного и утомительного пути соседи обменялись несколькими вежливыми словами. Со стороны эти мимолетные диалоги могли показаться совсем незначительными, но поскольку даже малейшие обстоятельства имеют важное значение для полицейского, то я узнал, между прочим, что трое приятелей едут не до Кендала, а остановятся на большой дороге у трактира, не доезжая двух миль до города.

На первой же станции я вылез из кареты и сделал Барнесу знак следовать за мной.

– Известен ли тебе тот трактир, у которого эти господа намерены остановиться? – спросил я Барнеса.

– Как нельзя лучше! Он находится в двух милях от Файв Оука.

– Черт возьми! Кому то из нас двоих придется остаться с ними.

– Уж лучше мне. Я ту местность хорошо знаю, – заметил Барнес.

– Тем более, – согласился я, – мне необходимо ехать до Кендала с Бристоу. Значит, решено: ты останешься и будешь наблюдать за всеми действиями наших подозрительных незнакомцев.

– Что ж, пожалуй, – сказал Барнес с готовностью.

– Однако скажи, любезный мой, – произнес я с некоторым беспокойством, – в том случае, если они поинтересуются, с какой целью ты остался в трактире, какую причину ты назовешь? Они знают, что ты оплатил место до Кендала. Такого рода люди имеют все основания быть подозрительными, так что, зная это обстоятельство, ты не должен возбудить по отношению к себе и тени недоверия!

– Будьте спокойны, – ответил Барнес, – уж это мое дело.

– В таком случае, – заключил я, – сядем в карету.

Мы едва успели тронуться в путь, как наш Джоз Барнес, вытащив из кармана огромную флягу, с жадностью припал к горлышку. Эти действия возобновлялись почти каждые четверть часа, учащаясь во время остановок, и продолжались все время нашего путешествия. Нет сомнения, что жидкость, находившаяся во фляге, была чистейшим спиртом, поскольку наш спутник вскоре стал выказывать все признаки опьянения. По прошествии часа с начала возлияний у него не только начал заплетаться язык – спирт подействовал также на глаза, руки, ноги, одним словом, на весь организм Барнеса. Он казался совершенно пьяным. Надо полагать, что вино, или, лучше сказать, спирт, нехорошо действовало на господина Барнеса, потому что он стал страшным забиякой и до того невыносимым болтуном, что я ежеминутно опасался, как бы он не выдал мое инкогнито и не возбудил подозрения в наших попутчиках. Но странное дело: за все время своей несвязной болтовни и безумного вранья он ни разу не коснулся опасной темы. Наконец, когда почтовая карета остановилась перед намеченным трактиром, Барнес поплелся к нему, уж не знаю как, выделывая всю дорогу от самой подножки кареты до залы трактира невообразимые вензеля. И уже там, опустившись на скамью и уронив голову на стол, заявил, что даже за все богатства мира его не сдвинут с места до завтрашнего утра.

Напрасно кондуктор силился растолковать ему, что место оплачено до Кендала, тщетно пытался переубедить упрямого пассажира – речи его были что горох об стену. Наконец, устав увещевать, он решил бросить Барнеса на волю случая.

Что касается меня, я был в отчаянии. Чего я мог ожидать от своего помощника, оставив его наблюдать в таком непотребно-пьяном состоянии за тремя столь отъявленными сорвиголовами, какими были наши попутчики? И потому я подошел к нему, в свою очередь, и, воспользовавшись удобным моментом, когда никого рядом не было, сказал:

– Барнес, побойся бога! Что ты натворил, в какое затруднение меня поставил, напившись в стельку!.. Что мне теперь делать?! Не могу же я одновременно быть в двух местах: сопровождать Бристоу в Кендал и не спускать глаз с этих трех мошенников!

Но Джоз Барнес, смекнув, что я говорю с ним, потому что мы оказались наедине, быстро поднял голову, оглянулся и, лихо выскочив из за стола, воскликнул:

– Ну что! Не говорил ли я вам, что всех проведу? Зря я не хвастал, что и вы попадетесь на этот обман! Стало быть, я вдвойне победитель!

Тут отворилась дверь, и Джоз с быстротой молнии вновь прикинулся бесчувственно-пьяным, проделав это с таким неподражаемым совершенством, которого я не видел и в театре. Успокоенный этим, я оставил Барнеса и опять устроился в почтовой карете. Кондуктор крикнул: «Трогай!» – и почтовая карета помчалась во всю прыть.

Оставшись с господином Бристоу в карете вдвоем, я счел ненужным продолжать маскарад и потому стал сбрасывать с себя лишнюю одежду, освободился от седого парика, скинул зеленые очки. И вот, спустя несколько минут благодаря небольшому узелку, который был у меня с собой, я предстал перед своим изумленным попутчиком в том же виде, в котором так фамильярно поприветствовал его в кофейне.

– Боже милостивый! – вскрикнул Бристоу. – Пожалуйста, объясните причину такого превращения! Нечего сказать, вы мастерски гримируетесь, позвольте мне сообщить это вам без тени лести.

– Боюсь, сударь, как бы это объяснение не было бы вам неприятно.

– Отчего же? – недоумевал он. – Что может быть общего между мной и вашим переодеванием?

Я объяснил ему то ужасное положение, в котором он оказался. Бристоу некоторое время сидел будто громом пораженный – больше от удивления, нежели от страха и ужаса. Он ничего не знал о том кошмарном происшествии, которое случилось в доме его дяди. Однако, как ни был он ошеломлен этим известием и ужасом своего положения, ни одно его слово, ни одно движение не обнаружили в нем виновного.

– Я не хочу вынуждать вас открыть мне все ваши тайны, господин Бристоу, – сказал я ему после продолжительного молчания, – но вы должны понять, что если в суде будут представлены лишь те сведения, которые я вам только что сообщил, то вы окажетесь в крайне опасном положении.

– Вы правы, – согласился он, – я и сам вижу, что попал – уму непостижимо как – в ужасную западню, но я не виновен и не сомневаюсь, что вы, сударь, сможете найти способ доказать мою непричастность.

Он снова впал в задумчивость, и мы ни слова не сказали друг другу вплоть до приближения к тюрьме Кендала, где по моему приказанию остановилась наемная карета. При виде этих мрачных крепких ворот, железных решеток на окнах и часового, прохаживавшегося перед воротами взад-вперед, господин Бристоу вздрогнул и изменился в лице, но тут же, сумев совладать с нахлынувшими эмоциями, спокойно проговорил:

– Я на вас нисколько не сетую, сударь: вы только исполняете свои обязанности, а я исполню свои, вверившись Провидению, которое беспристрастно и справедливо.

Мы вошли в тюрьму, где в приемной со всей возможной деликатностью осмотрели привезенного и его багаж. К крайнему моему удивлению и даже ужасу, должен сказать, что при осмотре вещей Роберта Бристоу мы нашли у него в кошельке испанский золотой, а в чемодане, за подкладкой, крест, усыпанный бриллиантами. Я знал из сведений, полученных полицией по этому делу, что похищенное золото было испанским, а крест, украшенный бриллиантами, находился в перечне вещей, исчезнувших из Файв Оука.

Подозреваемый утверждал, что совершенно не понимает, как эти два предмета оказались среди его вещей. На это возмущенное заявление тюремщик ответил иронической улыбкой. Я же стоял совершенно онемевший и словно громом пораженный, ведь на моих глазах рушилась возведенная мной стройная теория невиновности Бристоу, основанная на наблюдениях за молодым человеком, обнаруживших в нем столько простодушия и открытости в поведении и такую неколебимую твердость души. Тюремщик не удовольствовался улыбкой.

– Вероятно, – несколько насмешливым тоном сказал он, – эти вещи попали к вам во сне.

– Ах! – невольно воскликнул я, догадавшись вдруг. – Как это сразу не пришло мне в голову!

На другой день в зале суда собралось множество любопытных. Вот-вот должны были начаться предварительные слушания по делу несчастного Бристоу. Его положение и таинственные обстоятельства, при которых произошло это страшное двойное преступление, возбуждали живейший интерес во всех жителях города и его окрестностей.

На лице обвиняемого, сохранившем следы печальных раздумий, отражались глубокие страдания, а я надеялся увидеть в его твердом смелом взгляде искру той отваги и честности, которых ничто не в силах заглушить.

Сначала были опрошены несколько второстепенных свидетелей, после этого в залу суда был введен мальчик-рыбак. Его спросили, узнает ли он того человека, которого видел в Файв Оуке накануне убийства Сары Кинг. Мальчик пристально посмотрел на подсудимого, подозреваемого в совершении преступления, и сказал:

– Молодой человек стоял лицом к огню; когда я его увидел, у него на голове была полицейская фуражка. Я хотел бы попросить, чтобы подсудимый надел эту самую фуражку, и тогда я буду в состоянии сказать…

Роберт Бристоу в ту же минуту, не дожидаясь, пока его попросят судьи, надел полицейскую фуражку, и тогда мальчик-рыбак вскрикнул:

– Он самый!.. Он!..

Господин Ковент, адвокат, на котором лежала обязанность представлять интересы потерпевшего, господина Бэксгейва, попросил позволения высказать свое мнение и заметил судьям, что это показание основано только на сходстве полицейской фуражки и одежды, так как мальчик-рыбак с самого начала признавал, что не видел лица человека, а разглядел только то, как преступник был одет. Председатель суда принял к сведению замечание господина Ковента, но постановил, что все-таки не следует пренебрегать этим показанием.

Многие свидетели утверждали, что Сара Кинг совершенно точно говорила им накануне своей смерти, что приехал племянник ее господина. Обвиняемый, в свою очередь, ответил, что Сара Кинг поступила в услужение к его дяде недавно, в то время, когда он путешествовал по Индии, а потому она его совершенно не знала, точно так же как и он не был знаком с ней. Следовательно, очень может быть, что некто другой, вместо него, объявился в городе под его именем и совершил и кражу, и убийство.

Председатель объявил, что все полученные во время этого заседания показания будут представлены в свое время куда следует, но в сложившихся обстоятельствах необходимо решить: следует ли подсудимого содержать в тюрьме и подвергать формальному суду?

Свидетель, представивший дополнительные показания по делу, был одним из агентов полиции, производивших предварительное расследование по горячим следам. Он то и нашел в одном из шкафов в Файв Оуке обрывок письма, написанного господином Бэксгейвом, хозяином дома, к племяннику.

Вследствие этого господин Бэксгейв был приглашен в суд, чтобы, ознакомившись с вещественным доказательством, сказать, является ли этот обрывок частью письма, собственноручно написанного им своему племяннику.

Когда было отдано приказание ввести в зал суда господина Бэксгейва, подсудимый разволновался еще больше: он встал и, как особой милости, просил избавить дядю и его самого, после столь длительной разлуки, от встречи, крайне неприятной при таких обстоятельствах.

Эта смиренная просьба была произнесена таким голосом, что возбудила сострадание к несчастному, однако председатель суда с видом искреннего участия ответил:

– В данной ситуации мы должны это сделать, иначе мы не сможем принять никакого решения ни в вашу пользу, ни против вас. Будьте спокойны, ответ на вопрос, который мы намерены задать вашему дяде, должен ограничиться словами «да» или «нет», поэтому он будет короток, но вместе с тем необходим.

– По крайней мере, господин Ковент, – с тревогой проговорил молодой человек, взглянув на адвоката своего дяди, – не впускайте сюда с господином Бэксгейвом мою сестру. Клянусь, я не в силах буду этого вынести.

Подсудимому объявили, что сестра не придет. В самом деле, со дня происшествия девушка занемогла от ужаса и горя.

Распахнулась дверь. Многочисленное собрание в глубоком гнетущем молчании дожидалось появления нового свидетеля. Вскоре он возник на пороге зала. Это оказался седой старик, которому на вид было по меньшей мере лет шестьдесят пять: стан его уже согнулся, но не столько от количества прожитых лет, сколько под грузом горя; взгляд его был потуплен, а походка свидетельствовала о крайнем его смущении и растерянности.

– Дядюшка! Бедный дядюшка! – вскрикнул молодой человек, кинувшись ему навстречу.

Старик приподнял голову, пристально посмотрел в глаза племяннику, протянул к нему руки и бросился в его объятия, воскликнув:

– Прости меня, прости, Роберт, за то, что я мог усомниться в тебе! Сестра твоя ни одной минуты не думала о тебе так…

В зале воцарилась глубокая тишина, и прошло несколько минут, прежде чем судебный пристав, по знаку председателя, коснулся руки господина Бэксгейва и напомнил, где они находятся и по какому случаю.

– Да, действительно, – произнес старик, поспешно утирая слезы, и, обращаясь к судьям, продолжил: – Извините меня, господа, это мой родной племянник, сын моей любимой сестры, – и он посмотрел на судей умоляющим взглядом, – племянник мой, с самого детства разлученный со мной. И вот теперь, когда он наконец вернулся на родину, я нахожу его в суде, где его обвиняют в таких преступлениях, на которые он не способен. Я уверен, господа, что вы извините мои невольные чувства.

– Вам оправдываться не в чем, господин Бэксгейв, – участливо проговорил председатель, – однако на нас лежит обязанность разобраться в деле.

Потом, обращаясь к судебному приставу, председатель продолжил:

– Господин секретарь, предъявите обрывок письма, найденного в Файв Оуке.

Обрывок письма был подан старику.

– Теперь скажите нам, – произнес председатель суда, – не часть ли это письма, написанного вами племяннику, в котором вы сообщаете о распоряжениях, отданных Саре Кинг, и о том, что в Файв Оуке хранятся денежные средства для покупки поместья Райленд?

– Действительно, сударь, это моя рука, – подтвердил господин Бэксгейв.

Настала моя очередь.

– Теперь, – сказал председатель суда, обращаясь ко мне, – не угодно ли вам представить свои доказательства?

Я положил золотую испанскую монету и крест с бриллиантами на стол, на который обычно кладут вещественные доказательства во время судебного заседания.

– Не угодно ли вам взглянуть на эту золотую монету и этот крест, господин Бэксгейв? – попросил председатель.

Старик повиновался и принялся внимательно рассматривать вещи.

– Скажите, сударь, чистосердечно, – продолжал председатель суда, – являются ли эти вещи вашей собственностью?

Старый джентльмен со всех сторон изучил монету и крест с бриллиантами, руки его тряслись, и взглядом, полным сомнений, он смотрел на племянника, все еще не решаясь дать окончательный ответ.

– Вам достаточно только сказать «да» или «нет», господин Бэксгейв, – заметил судебный пристав.

– Отвечайте, отвечайте, дядюшка, – простодушно произнес молодой человек, – смелее, говорите всю правду и нисколько не опасайтесь за меня. С Божьей помощью и благодаря моей невиновности я выпутаюсь из этих сетей, которые, как вижу, кто то очень старательно для меня расставил.

– Да благословит тебя Бог, Роберт! – воскликнул старик. – Да благословит тебя Бог!.. Господа! – продолжал он, обращаясь к судьям. – Эта монета и этот крест действительно украдены у меня.

Сдерживаемые до сего момента возгласы, выражавшие сочувствие всех присутствовавших к почтенному старцу, сорвались с уст участников разбирательства и слились в единый крик.

От меня потребовали пояснений. Я рассказал, каким образом эти вещи были найдены у обвиняемого. Когда я закончил, судьи стали совещаться; спустя несколько минут председатель обратился к Роберту Бристоу.

– Подсудимый, – провозгласил он, – к крайнему моему прискорбию, суд пришел к выводу, что против вас представлено достаточно доказательств и что рассмотрение вашего дела должно быть передано в суд высшей инстанции, а до тех пор вы подлежите тюремному заключению. Наша обязанность – выслушать все, что вам угодно будет сказать в свое оправдание, но защитник, вероятно, посоветует вам приберечь ваши аргументы до другого судебного разбирательства, здесь они будут бесполезны.

Господин Ковент объявил, что он тоже придерживается такого мнения, но подсудимый решительно запротестовал в ответ и заявил, что не может молчать, потому как это послужит подтверждением его вины.

– Мне нечего скрывать! – воскликнул он с жаром. – Нечего скрывать! Я не хочу, чтобы адвокат защищал меня от этого гнусного обвинения. Я должен выйти отсюда с незапятнанным именем. Выслушайте же мое оправдание, или, лучше выразиться, то, что я могу сказать в свою защиту. Вечером того дня, когда я получил письмо от дядюшки, я был в лондонском театре «Дрюрилэйн» и взял там билет в партер. Из театра я отправился в кофейню. По возвращении в гостиницу, около часу ночи, раздевшись, я хватился, что у меня из кармана вытащили бумажник, в котором находилось не только письмо моего дяди, обрывок которого здесь представлен, но и значительная сумма в банковских билетах, а также весьма важные для меня бумаги. В полицию идти было слишком поздно, и я решил отложить этот визит до следующего утра, но на другое утро, в то самое время, как я одевался, чтобы отправиться в полицию с заявлением о моей потере, мне пришли сообщить, что какой то человек хочет меня видеть по весьма важному делу. Он выдавал себя за полицейского. Полиции уже известно, сказал он мне, о совершенной у меня краже. Дело это открылось через одного из его участников, которому его товарищи не захотели отдать причитающейся доли добычи, и если я надеюсь вернуть себе украденное, то сию же минуту должен следовать за ним к полицейскому агенту, которому поручены розыски.

Мы вместе вышли из отеля. Протаскав меня весь день по разным закоулкам и местам, выглядевшим чрезвычайно подозрительными, мой услужливый приятель, около восьми часов вечера указав на один дом, где я должен был найти полицейского комиссара, вдруг объявил, что мошенники уехали из Лондона в неизвестном направлении в надежде добраться до большого города, где им удастся обменять банковские билеты на золото, прежде чем станет известно о совершенном ими преступлении.

Надо было преследовать их, не теряя времени. Я хотел вернуться в гостиницу, чтобы переодеться, потому что был легко одет, но мнимый агент полиции ничего не хотел слушать, уверяя, что почтовая карета отходит через считаные минуты, и вслед за тем, порывшись в своем чемодане, вынул полицейский плащ и теплую дорожную фуражку и отдал их мне.

Мы приехали в Бристоль, где я двое суток потерял в напрасных поисках. Наконец, мой проводник исчез. Тогда, поняв, что, по всей вероятности, был обманут одним из моих грабителей, я со всей возможной поспешностью отправился обратно, в Лондон.

Спустя час после возвращения я отправился в полицию. Там сообщил начальству Скотленд-Ярда обо всем, что со мной случилось, потом поспешил запастись билетом на вечерний рейс почтовой кареты в Кендал. Вот и все, что я хотел сказать.

К несчастью, вся эта история, и сама по себе довольно странная, произвела на судей и на слушателей довольно неприятное впечатление. Один я, кажется, был убежден, что все сказанное молодым человеком – чистая правда. Рассказ этот был недостаточно убедителен, чтобы оказаться достоверным.

– В таком случае, господин Бристоу, – заметил один из судей, – если принимать этот любопытный рассказ за истину, то вам наверняка не составит никакого труда доказать, что вы побывали в Бристоле.

– Мне приходила в голову такая мысль, потому что это стало бы для меня единственным оправданием, сударь, – тихо произнес обвиняемый. – Я мог бы вернуться и найти свидетелей, но как только я вспомнил, по каким закоулкам меня водили, в какую шапку и плащ нарядили, то, признаюсь, с чувством отвращения оставил это намерение. Теперь же, боюсь, представить доказательства правдивости моих показаний не представляется возможным.

– Тем более, – с иронией заметил судья, указывая на золотую испанскую монету и на крест с бриллиантами, – что эти вещи, найденные в вашем чемодане, требуют новых объяснений, столь же невероятных, как и предыдущие.

Обвиняемый кивнул и пожал плечами, выражая тем самым невозможность представить судьям хоть какое то правдоподобное объяснение, и совершенно спокойно сказал:

– Действительно, сударь, этого обстоятельства я никак не могу объяснить.

На этом допрос подсудимого закончился, и вслед за тем приказано было отвести Роберта Бристоу в тюрьму Апполоби и там держать его, как обвиненного в умышленном воровстве и убийстве. В эту минуту мне сунули в руку записку, на которой я узнал почерк Барнеса.

Едва успев прочесть ее, я тут же обратился к судьям с просьбой отложить отправку дела Бристоу в суд высшей инстанции до следующего дня, обязуясь представить существенные дополнения к моим показаниям. Эту просьбу, разумеется, удовлетворили. Суд отложил вынесение решения до следующего дня, и все присутствовавшие на заседании разошлись.

Провожая господина Бристоу до стоявшей у ворот кареты, которая должна была доставить его в тюрьму, я не мог удержаться и сказал ему:

– Не отчаивайтесь, сударь, мы разгадаем эту тайну.

Он бросил на меня быстрый вопросительный взгляд и, ничего не ответив, дружески пожал мне руку и запрыгнул в карету. Я смотрел вслед экипажу, пока он не повернул за угол. Вспомнив о записке Барнеса, я поспешил в гостиницу, где он назначил мне свидание. В записке был указан номер занимаемой им комнаты. Я поспешил туда, отворил дверь, потом, заперев ее на замок и убедившись, что мы совершенно одни, спросил:

– Ну что, Барнес, что же ты выяснил?

– То, что убийца Сары Кинг находится в том трактире, где вы меня оставили.