Записки полицейского (сборник)

Я отправился в отель «Уэбс» к господину Рептону, тому адвокату, о котором говорил мне суперинтендант, и застал его с перчатками в руках и в шляпе – он собирался отправиться в город.

При моем появлении господин Рептон, высокий старик, с открытым и исполненным достоинства лицом, удивленно повернул голову в мою сторону и, наконец, спросил, чему он обязан моим посещением. Вместо ответа я подал ему рекомендательное письмо, которое мне вручил суперинтендант. Быстро пробежав его глазами, адвокат с подчеркнутой учтивостью сказал:

– Одно весьма важное обстоятельство вынуждает меня отложить до завтрашнего утра рассказ об этом происшествии, требующем моего присутствия в Лондоне. Будьте же любезны, соблаговолите пожаловать ко мне завтра. Тогда мы спокойно и обстоятельно побеседуем, ибо то, о чем мне нужно сообщить вам, должно быть выслушано со всем вниманием. Впрочем, – прибавил он, – если вы сейчас проводите меня до театра «Ковент-Гарден», то там мы увидим, в чем я совершенно уверен, одного человека, с которым вам нужно будет познакомиться, – именно того, с которым вы будете поддерживать непосредственную связь. Мне нельзя будет остаться на время представления, да и общество мое ничем вам не поможет; достаточно будет, если вы заметите и тщательно изучите человека, которого я вам укажу.

Разумеется, я принял предложение, и карета, дожидавшаяся господина Рептона у подъезда гостиницы, вскоре доставила нас к театру.

– Вот, – сказал Рептон, обращая мое внимание на одну из первых лож по правой стороне зала, – внимательно рассмотрите лица всех, кто находится в этой ложе. Теперь прощайте, вынужден вас покинуть, до завтра. Меня не должны здесь видеть.

Адвокат вышел из залы, что сделал и я спустя два часа. Ложу, на которой я сосредоточил все свое внимание, занимали несколько человек: мужчина лет тридцати, женщина замечательной наружности, казавшаяся моложе своего кавалера, и трое детей, старшему из которых было лет семь или восемь.

На другой день утром я нанес визит почтенному адвокату, мы позавтракали в его номере и, как только убрали со стола, приступили к делу, которое было причиной нашей встречи.

– Я полагаю, – сказал господин Рептон, – что вы внимательно рассмотрели сэра Чарльза Мальерна?

– Я тщательно изучил физиономию, повадки и манеры той особы, на которую вы вчера указали, и как нельзя лучше рассмотрел сэра Чарльза Мальерна.

– Да, это он самый, или, во всяком случае, так полагают… Но об этом мы поговорим позже. Прежде всего позвольте вам объяснить, что сэр Чарльз Мальерн когда то был игроком – игроком, которому не везло – и вел почти нищенскую жизнь. Ныне он имеет прелестную жену и детей, которых, кажется, очень любит, также поместье, нигде не заложенное, приносящее ему двенадцать тысяч фунтов стерлингов годового дохода. С тех пор как Чарльз стал обладателем этого прекрасного состояния, он ведет себя как истинный джентльмен и больше не прикасается к картам. Таким образом, господин Уотерс, я сообщил вам первый факт. Теперь потрудитесь сказать, не увидели ли вы чего нибудь особенно примечательного в физиономии сэра Чарльза?

– Я заметил, что его тревожит какая то глубокая грусть, терзают какие то заботы, и если бы смел, то прибавил бы, – угрызения совести. Сэр Чарльз был чрезвычайно рассеян, он не следил за своими манерами. Заметно было также, что он не обращал никакого внимания на то, что происходило на сцене. Несколько раз жена его и дети заговаривали с ним, и он отвечал на замечания одной и вопросы других отрывисто и с явным нетерпением. В довершение всего, услышав скрип притворенной двери или чей то чуть повышенный голос, он начинал дрожать всем телом.

– Что ж, вы отлично рассмотрели его, – одобрительно кивнул господин Рептон, – это я вижу. Не вас одного поразило нервное поведение сэра Чарльза Мальерна, его лихорадочные содрогания, тем более что причиной всему этому – вовсе не болезнь или недомогание в организме. Все эти симптомы стали проявляться с того дня, когда он, вследствие одного ужасного происшествия, сделался владельцем Редвудского замка. Однако, чтобы по возможности полно посвятить вас в детали, мне следует рассказать о том, что предшествовало этому событию.

Сэр Томас Редвуд, владевший имениями в Ланкашире, которые находятся в окрестностях Ливерпуля, скончался, так же как и единственный сын его – сэр Арчибальд Редвуд.

Однажды утром отец и сын занимались выездкой чудесной лошади, только что купленной сэром Томасом; когда наконец, после продолжительных усилий, удалось запрячь ее в кабриолет, они отправились на прогулку в сопровождении двух слуг на конях, готовых немедленно прийти на помощь своим господам в том случае, если ретивое животное слишком разгорячится. Все шло своим чередом до той минуты, пока оба помещика не доехали до дома господина Мередита, богатого баронета, имевшего дурную привычку устраивать пальбу из пушек в честь своих именин и дня рождения.

Этот день именин отмечался особенной стрельбой. В ту минуту, когда сэр Томас и его сын проезжали мимо дома баронета, вспышка яркого света промелькнула перед глазами лошади, и вслед за этим последовал громовой раскат. Испуганное животное, закусив удила, с ужасающей скоростью помчалось по дороге. К несчастью, дорога была узкая, извилистая; бегунья, прискакав к повороту, задела правым колесом экипажа за каменную тумбу. Сильный толчок выбросил обоих джентльменов на дорогу, экипаж разбился вдребезги и так сильно поранил лошадь, что она на другой же день издохла.

Слуги не смогли вовремя подоспеть на помощь своим господам, они в отдалении следовали за взбешенным животным. Прибыв к месту трагедии, они нашли господина Арчибальда уже мертвым: у него был сломан позвоночник у самого крестца и голова свешивалась к туловищу. Сэр Томас же еще дышал, и его тотчас перенесли в замок Редвуд. Хирурги со всей возможной поспешностью прибыли в замок, но раны были до того тяжелы, что добрый старик скончался спустя несколько часов после возвращения в дом. По распоряжению сэра Томаса меня позвали прежде медиков. Когда я вошел в комнату, умирающий еще был в силах говорить. Он сообщил мне свою волю и попросил строго проследить после его смерти за ее исполнением.

Мне было известно, между прочим, что сэр Арчибальд совсем недавно, несколько дней тому назад, возвратился в дом своего родителя, который знал, что сын его был тайно обвенчан с бедной девушкой, принадлежавшей к одной из древних графских фамилий. Молодой человек возвратился в отчий дом с намерением признаться в своем проступке, питая надежду на милостивое прощение, между тем молодая жена уже готовилась подарить ему наследника, отчего Арчибальд и хотел как можно скорее испросить для нее право войти в фамильный замок Редвудов.

После первого взрыва справедливого негодования сэр Томас, добрейший из людей, простил сыну его ветреный поступок, хотя это и разрушило мечту, которую старик лелеял с давних пор, – соединить Арчибальда с наследницей одного богатого баронета, поместье которого соседствовало с владениями сэра Томаса.

– Теперь, господин Уотерс, слушайте с особенным вниманием, – предупредил меня адвокат. – Госпожа Арчибальд Редвуд, ныне вдова, дожидалась в Честере возвращения своего мужа, прибывшего, как мы уже сказали, в отчий дом, чтобы выпросить у отца прощение и получить разрешение привести в замок свою жену. Арчибальд нисколько не сомневался в милостивом прощении отца и потому дал слово госпоже Редвуд приехать за ней на следующее утро.

Перед своей кончиной сэр Томас несколько раз велел мне передать супруге его сына, что он почел бы за счастье прижать ее к своей груди, если бы Небо даровало ему это счастье, и что он умирает с надеждой увидеть с небес, как знаменитый род Редвудов возродится в его внуке.

– Вам необходимо знать, – продолжал адвокат, – что поместье Редвуд может перейти по наследству только лицам мужского пола и поэтому, если бы у господина Арчибальда не было сыновей, все недвижимое имущество рода Редвуд перешло бы в руки сэра Чарльза Мальерна, двоюродного брата сэра Томаса Редвуда. Впрочем, сэр Томас очень любил Чарльза и уже дал ему однажды доказательство своего расположения, поспешив к нему на помощь, когда своей страстью к игре и расточительностью сэр Чарльз был доведен до последней крайности.

Я очень быстро составил по приказанию сэра Томаса короткое духовное завещание. В нем был параграф, в котором говорилось о том, что Чарльз Мальерн имеет право получить сумму размером в двадцать тысяч фунтов стерлингов. Вы должны понимать, что крайняя слабость умирающего требовала чрезвычайной точности и тщательного соблюдения законов в исполнении его приказаний. Закончив писать, я вложил перо в бесчувственную руку сэра Томаса. Баронет бросал на меня горестные взгляды, его пальцы едва удерживали перо, и он только и смог что начертать на бумаге непонятный знак.

Спустя час после кончины сэра Томаса господин Чарльз Мальерн явился в родовой замок Редвудов. Было ясно видно сквозь дымку меланхолии, подернувшую его лицо, что он испытывал несказанную радость при мысли, что получит наследство, разбогатеет, обретет пышность и высокое положение в обществе. Этому честолюбцу предстояло пережить жестокое поражение, крушение всех его надежд. Я невольно почувствовал к нему жалость, однако открыл ему настоящее положение дел. Для надменного молодого человека это был сокрушительный удар, и он целый час после оглашения завещания провел в каком то умственном расстройстве, не позволявшем ему здраво оценить свое положение в истинном его значении.

К вечеру, однако, сэр Чарльз как будто бы без особенного сожаления покорился последней воле покойного: он вызвался исполнить перед вдовой, своей родственницей, печальный долг – объявить ей трагическое известие.

Несколько дней спустя я получил письмо, в котором он извещал, что леди Редвуд, разрешившаяся преждевременно от бремени, дала жизнь дочери, что мать и ребенок находятся в полном здравии. Согласитесь, господин Уотерс, что трудно было не усомниться в истинности слов этого письма.

– О да! – согласился я. – Их можно было опровергнуть.

– Таково было и мое мнение. Рождение этой девочки делало сэра Чарльза Мальерна хозяином всех владений Редвуда, правда, с обязательством выплачивать вдове пожизненную пенсию в тысячу фунтов стерлингов.

Итак, сэр Чарльз расположился в родовом замке со своей женой и детьми, дав мне понять, что леди Редвуд намерена, как только восстановит свои силы, отправиться к своей матери, госпоже Эштон.

Спустя два месяца после смерти сэра Томаса я представился леди Редвуд, чтобы условиться с ней об устройстве некоторых дел, касающихся ее состояния. Во время этого то посещения, господин Уотерс, у меня родилось ужасное подозрение…

– Что же случилось? – воскликнул я, прерывая адвоката, ибо сгорал от нетерпения.

– Леди Редвуд, – спокойно продолжал свой рассказ господин Рептон, – была убеждена, что дала жизнь двойне.

– Боже мой! И вы подозреваете?..

– Мы только и можем, что подозревать, но если убеждение леди Редвуд обоснованно, исчезнувшее дитя может быть мальчиком!

– Есть ли какое нибудь свидетельство, которое может подтвердить это подозрение?

– О да! Доктор и его жена, по фамилии Уильямс, которые неотлучно находились с леди Редвуд во время родов, покинули Честер, причем отъезд их не имеет никаких оснований, потому как их дела шли очень хорошо. Сверх того я узнал несколько дней тому назад, что Уильямса встретили в Бирмингеме щегольски разодетого и, по всем признакам, ведущего праздную жизнь. Теперь, – продолжал господин Рептон, – обращаюсь к вам, взываю к вашей проницательности и опыту: найдите средство, которое поможет нам установить истину.

– Полагаю, – сказал я, – что перво-наперво следует выяснить образ жизни, которого Уильямс придерживается в Бирмингеме. Вам, без сомнения, известны приметы супругов?

– А как же! – с готовностью отозвался господин Рептон. – В дополнение к этому у меня в портфеле хранится описание примет дочери леди Редвуд, ведь двойняшки, и особенно близнецы, обыкновенно бывают очень похожи друг на друга. Вот эти приметы, – продолжал он, открывая портфель и доставая бумагу, – белокурые волосы, голубые глаза, ямочка на подбородке… Леди Редвуд – очаровательная особа, каких редко можно встретить, – мечтает только об одном: отыскать свое дитя. И если вы решились, господин Уотерс, то нам предстоят серьезные расследования, – заключил он.

Я расстался с господином Рептоном, пообещав ему быть на другой же день в Бирмингеме.

По истечении нескольких дней, которые я провел в скучнейших изысканиях, мне довелось узнать, что господин и госпожа Уильямс проживают в очень красивом домике, расположенном в двух милях от Бирмингема, по дороге в Вольвергемптон. Семейство Уильямс стало называться Беридж, и я через их служанку, которая ежедневно приходила за пивом в таверну по соседству с моей гостиницей, узнал, что у супругов Уильямс, или Беридж, есть ребенок нескольких месяцев от роду, которого и хозяйка, и ее муж, кажется, не слишком любят; это дитя было мальчиком.

Благодаря упорству и настойчивости мне удалось завоевать расположение мнимого господина Бериджа, ибо он все вечера проводил в таверне, но, вопреки всем моим желаниям, я смог выяснить, после трех недель неустанных стараний, только одно и, по видимому, весьма незначительное обстоятельство, а именно – что господин Уильямс затеял, после посещения одного очень богатого и имеющего значительный вес родственника, отправиться в Америку или, во всяком случае, уехать за границу. Я сделал вид, будто бы не придаю никакого значения этому известию, но из предосторожности решил ни днем, ни ночью не выпускать из виду господина Уильямса.

В результате усилия мои были вознаграждены. Однажды утром в таверну явился наш доктор, по обыкновению щегольски одетый. Выпив стакан пива, он направился к железнодорожному вокзалу и тут, по прибытии каждого поезда, беспокойно оглядывал путешественников, выходивших из вагона первого класса.

Наконец, один джентльмен, в котором я тотчас узнал сэра Чарльза Мальерна, невзирая на теплую одежду, в которую он был закутан, прибыл поездом из Лондона. Уильямс побежал к нему навстречу, в ту же минуту подъехала карета, в которую уселся сэр Чарльз, а за ним и Уильямс.

Я следил за экипажем до гостиницы на Нью-стрит. Джентльмены скрылись в ней, я же принялся дожидаться. Отчасти догадавшись, какова была причина приезда сэра Чарльза, я увидел Уильямса, выходившего из гостиницы и направляющегося к моему дому. Я подошел к нему.

– Никак не могу принять ваше предложение, – сказал он мне в ответ на приглашение позавтракать вместе, – потому как завтра жене моей и мне предстоит заняться одним весьма важным делом вместе с родственником, которого мы ожидаем, и нет никаких сомнений, что по завершении этого дела мы тотчас отправимся за границу.

Час спустя после этого разговора офицер бирмингемской полиции, я и владелец гостиницы на Нью-стрит заперлись в кабинете. Владелец гостиницы был человеком весьма почтенным и очень благожелательным, он пообещал нам свое полное содействие. Он рассказал, что сэр Чарльз велел отвести себе особый номер, чтобы иметь возможность спокойно заняться каким то важным делом, которое следующим же днем хотел уладить с некоторыми лицами. Я поспешно набросал план действий, и мы расстались.

На другой день в одиннадцать часов утра я уже был с моим сослуживцем в гостинице на Нью-стрит. Номер, снятый сэром Чарльзом и превращенный в гостиную, обыкновенно использовался как спальня, и по углам этой комнаты находились платяные шкафы. Мы не без труда спрятались в этих шкафах, и хозяин условным сигналом известил нас о прибытии сэра Чарльза в сопровождении супругов Уильямс.

Не имеет смысла пересказывать здесь беседу троих заговорщиков. Дело заключалось в том, что благодаря значительной сумме сэру Чарльзу удалось убедить акушера и его жену скрыть ребенка мужского пола, рожденного леди Редвуд. Это дитя и было тем самым мальчиком, которого воспитывала госпожа Уильямс. Следовало отдать должное баронету: он требовал от воспитателей постоянного надзора и заботы о здоровье ребенка.

Господин и госпожа Уильямс желали, чтобы обязательство о ежегодной выплате некой суммы денег, принятое на себя сэром Чарльзом, было написано им собственноручно. Баронет, хотя и сопротивлялся этому требованию и приводил различные доводы, вынужден был, наконец, выполнить их желание, заметив супругам Уильямс, что если они не будут обращаться с ребенком как с родным сыном, то ни шиллинга не получат, потому что, как заявил баронет, он был намерен спустя определенное время усыновить дитя и оставить ему значительное состояние.

После этих слов последовало непродолжительное молчание. Оно нарушалось только скрипом пера, касавшегося бумаги. Так прошло полчаса.

– Я полагаю, что это удовлетворит вас? – спросил сэр Чарльз, зачитав написанное.

Господин и госпожа Уильямс выразили свое полное одобрение. Пока они переговаривались, я осторожно повернул ключ в замке и без малейшего шума отворил дверцы шкафа. Все присутствующие сидели ко мне спинами, и поскольку расстеленный на паркете ворсистый ковер скрадывал шум моих шагов, то я приблизился к ним совершенно незаметно.

Невозможно описать ужас и удивление, исказившие физиономии этих троих, когда чья то рука протянулась через их головы и завладела столь драгоценным документом, уличавшим их в преступлении. Свирепый возглас вырвался из уст господина Мальерна, и он вскочил со своего стула; со сдавленным криком госпожа Уильямс опустилась в кресло, с которого она было приподнялась, между тем как муж ее оглядывал безумным взглядом комнату.

В это время из другого шкафа вышел и офицер бирмингемской полиции. Господину Мальерну было достаточно одного мгновения, чтобы понять всю опасность своего положения. Он бросился ко мне, чтобы вырвать бумагу, но не преуспел в своем намерении.

Два часа спустя мы уже были на пути в Лондон, сопровождая малютку, которого мы поручили служанке господина Уильямса. Господин Рептон еще не выезжал из Лондона, горя желанием узнать, чем окончилось мое расследование. Леди Редвуд с матерью на протяжении нескольких дней были неразлучны с адвокатом.

Я имел удовольствие сопровождать господина Рептона с малюткой и его временной няней до замка Осборн, в Адельфи, где проживала молодая мать, леди Редвуд. В первые минуты я опасался за рассудок леди Редвуд – до того неудержима была радость матери.

Когда мальчика уложили в люльку рядом с сестрой, оба личика оказались поразительно схожи, и различить их не было никакой возможности. Этого было достаточно. В довершение ко всему мы имели доказательства еще более убедительные, на тот случай, если бы кто то решился утверждать в уголовном суде о подложности ребенка.

Впрочем, это дело не повлекло за собой никаких последствий, кроме одного: арестованные мною в Бирмингеме лица были на непродолжительное время заключены в тюрьму, потому что леди Редвуд отказалась подавать жалобу на преступников. Госпожа Эштон и дочь ее, леди Редвуд, на третий день вместе с детьми выехали из Осборна и прибыли в замок Редвуд.

Чарльз Мальерн вместе с женой покинул Англию, оставив законному наследнику сэра Томаса все права, положенные ему по духовному завещанию покойного.

Уильямс и жена его, не смея возвратиться в Честер, отправились в Америку.

Невинно осужденный

Я получил предписание заняться расследованием одного чрезвычайно сложного дела о серьезной краже и последовавшем за ней убийстве, совершенном в доме господина Бэксгейва, который, имея огромное состояние, жил только на одни проценты со своих капиталов. Дом этот находился близ Кендала, в графстве Уэстморленд.

Сведения, доставленные в канцелярию лондонской полиции от местных властей, заключались в следующем:

«Господин Бэксгейв, уже некоторое время проживающий в Лемингтоне, графство Уорвикшир, со своим семейством, писал своей молодой экономке, Саре Кинг, что он скоро приедет домой и потому поручает ей приготовить и протопить указанную им комнату и запастись всем необходимым, чтобы принять его племянника, господина Роберта Бристоу, возвращавшегося из Индии. Племянник, прожив несколько дней в Лондоне, должен был прибыть в его загородный дом Файв Оук.

Об официальном приезде этого племянника в день получения письма, утром, Сара Кинг сообщила некоторым поставщикам Кендала, постоянно снабжавшим дом провизией. Это известие было передано им накануне кражи и убийства. В соответствии с данными им распоряжениями поставщики отправили в Файв Оук припасы, заготовленные к приезду племянника.

Мальчик, разносчик рыбы, рассказывал, что в полуотворенную дверь залы нижнего этажа видел молодого незнакомого ему человека.

На следующий день окна в Файв Оуке были заперты до полудня. Это возбудило некоторое беспокойство, тем более что Сара Кинг, известная своей пунктуальностью, всегда отворяла ставни в шесть часов утра. Всеобщий встревоженный ропот вынудил полицейского комиссара послать за слесарем и по его приходе выломать дверь. Оказалось, что двери были заперты изнутри, а не снаружи, как можно было заключить по состоянию замков и задвижек.

Сару Кинг, мертвую, нашли распростертой на полу. Голова ее находилась на нижней ступени лестницы. Несчастная девушка, пронзенная несколькими ударами ножа, как оказалось, была мертва уже более двенадцати часов, потому что ее обнаружили совершенно окоченевшей. Из одежды на ней была рубашка, ночная блуза и чулки. В правой руке она сжимала подсвечник со свечой.

Вероятно, какой нибудь необычный шум, раздавшийся снизу, разбудил ее, и она, соскочив с постели, сбежала вниз, чтобы узнать причину шума, и воры, застигнутые врасплох на месте преступления, убили ее.

Господин Бэксгейв, извещенный об этом ужасном и трагическом происшествии, прибыл на следующее же утро в Файв Оук. Тогда стало известно, что было похищено: лучшее из серебряной утвари, деньги суммой четыре тысячи фунтов стерлингов золотом и в банковских билетах, вырученных за месяц до того от продажи государственных облигаций.

Кроме племянницы, проживавшей с Бэксгейвом, о существовании этой суммы, хранившейся в загородном доме, знал и племянник Бэксгейва, Роберт Бристоу. Бэксгейв писал об этом своему племяннику в одну из гостиниц Лондона. В письме он уведомлял Бристоу, что означенная сумма, выделенная на покупку имения Райленд, хранится в Файв Оуке. В письме он также говорил, что согласится на это приобретение только в том случае, если Роберт Бристоу одобрит его намерение. А поскольку Роберта Бристоу не увидели на другой день в Файв Оуке и не знали, что с ним сталось, то это обстоятельство заставило подозревать племянника как в похищении серебра, золота и банковских билетов, так и в убийстве Сары Кинг. К тому же давал повод для обвинения его в преступлении и обрывок письма его дяди, найденный в одном из буфетов, с адресом Роберта Бристоу».

В связи с тем что розыски не дали никаких результатов и обнаружить племянника или получить какие либо сведения о нем в окрестностях Кендала не представлялось возможным, то предположили, что Бристоу, скорее всего, со всей похищенной им добычей вернулся в Лондон. Его точнейший словесный портрет и самое подробное описание одежды, которую он носил, были даны мальчиком-рыбаком, видевшим его в раскрытую дверь. Вот какие сведения были предоставлены мне в качестве руководства.

Кстати, я забыл упомянуть о том, что уже был арестован некто Джоз Барнес. Его дружба с несчастной Сарой Кинг навлекла на него подозрение судей. Со смышленой физиономии Джоза не сходило лукавое выражение. За несколько дней до убийства Сара Кинг с ним рассталась. Она неоднократно жаловалась приятельницам на непреодолимую лень и беспробудное пьянство своего друга, что и удерживало девушку от такого решительного шага, как вступление в брак.

Эти причины казались достаточными для того, чтобы задержать Барнеса. Но он представил такие ясные и неопровержимые доказательства своей непричастности, что просидел в тюрьме не больше восьми часов, после чего был освобожден. Джоз Барнес, разъяренный убийством женщины, которую он действительно любил, предоставил себя в распоряжение полиции, обещая употребить всю свою проницательность и ловкость для поимки убийцы. Этот человек зарабатывал себе на пропитание игрой на скрипке, пением, ходьбой по канату и чревовещанием, искусством которого владел в совершенстве.

Благодаря этим дарованиям, а также ремеслу плотника, которым Барнес занимался с удивительным умением и ловкостью в те немногие часы, когда расположен был работать, он мог бы жить довольно обеспеченно. Но деньги непостижимым образом не задерживались в его руках, что и стало главной причиной их разрыва с Сарой Кинг, девушкой добропорядочной и рассудительной, которая ни за что на свете не вверила бы свою жизнь бездомному бродяге и транжире.

Мне дали поручение разыскать убийцу, назначив в помощники добровольца Барнеса. Он мог быть полезен мне уже хотя бы потому, что знал в лицо Роберта Бристоу. Мы вместе покинули полицейское управление и отправились в одну из лондонских гостиниц, где якобы проживал Роберт. Там мне сообщили, что господин Роберт Бристоу оставил гостиницу дня три или четыре тому назад, а куда отправился – неизвестно. Хозяин гостиницы прибавил, что он по беспечности даже забыл захватить свои вещи.

– В какой одежде был молодой человек, когда исчез из гостиницы? – поинтересовался я.

– В своей обычной одежде, как всегда ходил… – ответил хозяин. – В полицейской фуражке с золотым галуном, в военном сюртуке синего цвета и в легких брюках, заправленных в сапоги.

Это был тот самый наряд, который описывал рыбак-разносчик.

Я немедленно отправился с Барнесом в банк. Там мне надо было выяснить, не предъявлял ли кто нибудь хотя бы один из похищенных банковских билетов для получения наличных денег. При этом я предоставил опись с указанными номерами этих билетов, переданную мне господином Бэксгейвом. Мне ответили, что все эти билеты накануне были предъявлены одним джентльменом, одетым в нечто похожее на военный мундир. Кроме того, на нем была полицейская фуражка.

Незнакомец, на чье имя были записаны эти билеты, назвался поручиком Джеймсом, проживающим на Мэрли-стрит Кавендиш-сквер. Конечно, адрес был вымышленным. Я отправился по нему ради очистки совести. Беглый опрос показал, что никто никогда никакого господина Джеймса там не видел. Я возвратился в банк и продолжил расспросы. Кассир сообщил, что не запомнил лица молодого джентльмена, но обратил особенное внимание на его наряд.

Я вернулся в Скотленд-Ярд. К стыду моему, дело не продвинулось вперед с тех самых пор, как я за него взялся. Решено было распространить по городу листовки с описанием примет Бристоу и обещанием награды тому, кто задержит подозреваемого или сможет указать его местонахождение. Едва были сделаны надлежащие распоряжения, соответствовавшие этому решению, как я заметил молодого человека, которого не мог не принять за самого господина Роберта Бристоу. Он с растерянным видом блуждал по управлению полиции, как человек, не имеющий никакого понятия о той опасности, которая ему угрожает.

Роберт Бристоу, потому что это действительно оказался он, довольно смущенно рассказал инспектору, что дня четыре тому назад его обокрали. Подозревать он никого не мог, но на другой день после происшествия к нему заявился какой то человек, выдававший себя за полицейского. Этот человек объявил, что располагает сведениями о воре, так как вел наблюдение и следовал за ним по самым бедным кварталам Лондона. Но незнакомец, видно, посмеялся над ним и, вполне возможно, был заодно со злоумышленником.

Потерпевшего просили дать максимально подробные сведения об этом человеке, потому что описанные им одежда и приметы были так расплывчаты и подходили ко всякому, что невозможно было вести поиски, руководствуясь одними этими данными.

Инспектор терпеливо выслушал показания Бристоу, заставил их подписать, однако, принял происходящее за какой то розыгрыш. Затем он объявил, что полиция займется расследованием этого дела, и с тем отпустил Роберта. Как только наш подозреваемый вышел из управления полиции, я тут же последовал за ним.

Господин Бристоу шел не торопясь и не останавливался, пока не оказался рядом с конторой почтовых экипажей в Сарасенс-хед, Сноу-хилл. Тут, к крайнему моему удивлению, он записался в число пассажиров, отправлявшихся в Уэстморленд, и, получив билет, зашел в кофейню, примыкавшую к конторе дилижансов, где велел подать полбутылки хереса и бисквитов.

Стало быть, я мог оставить его на некоторое время. Я решил воспользоваться этим временем, пройтись по улице и обдумать, как вести дело дальше, чтобы не спугнуть подозреваемого. Тут вдруг я заметил троих молодцов с чрезвычайно подозрительными лицами, выделявшихся своей фальшивой респектабельностью. Я сразу заподозрил, что эти трое – отъявленные мошенники.

Они также вошли в почтовую контору. Какое то предчувствие подсказывало мне, что мне придется заняться и этими тремя молодцами. Я приблизился к полуотворенной двери и услышал, как один из них спросил, есть ли свободные места в почтовой карете, отъезжающей вечером в Уэстморленд. Звук этого голоса вызвал у меня какое то мимолетное смутное воспоминание – он показался мне отдаленно знакомым.

«За каким чертом этот отряд отчаянных сорвиголов едет в сельское захолустье?» – спросил я себя.

Вновь послышался тот же голос, показавшийся мне знакомым:

– Скажите, пожалуйста, господин в полицейской фуражке, который только что вышел отсюда, также едет с нами?

– А как же! – ответил конторщик. – Едет. Если он вам нужен, вы можете найти его в соседнем трактире.

– Благодарю вас, – послышался тот же голос. – Прощайте.

Едва я успел свернуть в один из пассажей, примыкавших к главному помещению конторы, как эти три молодца прошли мимо, то ли не заметив меня, то ли посчитав, что я не заслуживаю их внимания.

С той минуты, как я увидел их, мною овладело необъяснимое подозрение, что они каким то образом причастны к приключениям молодого человека в полицейской фуражке и к злополучному событию, которое произошло в Кендале. Это было тем более вероятно, что, призвав на помощь свою память, я вспомнил того молодого человека, чей голос показался мне знакомым: он был замешан в другом деле, но суд, сделав снисхождение из за его юного возраста, проявил к нему особое милосердие.

Интуиция подсказывала мне, что я не должен упускать эту троицу из виду, нечто необъяснимое так и влекло меня следом за ними, а потому я решился не спускать глаз с этих молодцов.

Чтобы лучше исполнить свое намерение, я взял в конторе два места на имена Джоза Барнеса и Джеймса Дженкинса, моих приятеля и земляка, возвращавшихся на север, а затем вошел в трактир. Господин Бристоу, сидевший у стола, казалось, был погружен в какие то печальные размышления. Я написал записку и отправил ее с трактирным слугой. С этой минуты я стал наблюдать за человеком, подозреваемым в двойном преступлении – краже и убийстве.

Роберт Бристоу был молодым человеком лет двадцати четырех или двадцати пяти, с болезненным, но умным выражением лица и приятными чертами, довольно хрупкого сложения. При одном взгляде на его кроткое открытое лицо становилось ясно, что он не способен на преступные деяния. Чем дольше я всматривался, тем больше убеждался в том, что он порядочный человек.

Обязанность полицейского, прежде всего, состоит в том, чтобы оправдывать и защищать невинных и вместе с тем раскрывать преступления и преследовать виновных. Я вознамерился по возможности удостовериться в невиновности господина Бристоу и вызволить его из положения, в котором он находился, сам того не подозревая.

Я вышел из трактира, а через несколько минут внезапно вернулся и, быстро и незаметно подойдя к столу, за которым сидел молодой человек, тряхнул его за руку, вскрикнув: