Записки полицейского (сборник)

– Да я уже знаю об этом из твоей записки, но какие ты можешь представить доказательства?

– А вот какие! Обманутые моим бесчувственным состоянием после выпитого, они в моем присутствии обменялись несколькими словами, которые убедили меня, что эта шайка не только убила Сару Кинг, но и собралась с той целью, чтобы вывезти серебряную утварь, зарытую ими в соседнем лесу. Сегодня ночью они намерены туда отправиться.

– Ну, а больше ты ничего не можешь мне сказать?

– Постойте. Вы знаете, что я владею искусством чревовещания и что довольно долгое время промышлял этим ремеслом. Вот тут то мне и представился случай пустить в ход мой дар. Младший из этих трех мошенников, тот самый, что сидел в карете с господином Бристоу и вечером второго дня нашей поездки пересел на козлы, уверяя, что ему жарко…

Я прервал Барнеса, воскликнув:

– Как же, черт возьми! Помню! Какой же я простофиля, что не припомнил это обстоятельство! Ну, продолжай, продолжай!

– Я расстался с этой компанией всего каких то часа три тому назад. Я, разумеется, не трезвел и продолжал лежать в бесчувственно пьяном состоянии. Решив посмотреть, какое действие это произведет на негодяя, хотя он сидел в противоположном от меня конце залы, я заговорил голосом Сары Кинг, который за время своего знакомства с ней я весьма хорошо изучил, и ушей его достигли слова: «Кто там возится с серебром?» Ах, если бы вы только видели, как он затрясся всем телом, как он вскочил и какой ужас отразился на его лице, наконец, каким диким взглядом он стал озираться по сторонам! Увидев все это, вы бы ни минуты больше не сомневались, что перед вами настоящий преступник.

– Это только доказывает, между нами, любезный Барнес, что ты отличный чревовещатель, но поверь мне, что этого еще недостаточно для того, чтобы убедить судей. Однако, быть может, нам еще удастся что нибудь извлечь из этого обстоятельства. Тот, с которым тебе больше приходилось иметь дело, кажется, сухощав и белокур, одного роста с господином Бристоу?

– Именно.

– Так постой! Может быть, нам еще удастся что нибудь сделать. Поезжай обратно в трактир, а ближе к ночи и я приеду, одетый по прежнему.

Барнес удалился. Чтобы выполнить данное ему слово, или, лучше сказать, чтобы сдержать его перед самим собой, я в тот же вечер отправился в трактир, стоявший на большой дороге и известный под названием «Тембот», и занял место в общей зале. В ней находились все наши молодцы, а также сам Барнес. Я пошел прямо к этой компании, сидевшей за одним из столов.

– Неужели этот олух до сих пор еще пьян? – спросил я, указывая на Барнеса.

– Как видите, – ответил один из мошенников, – он все время сидел на этом стуле. Пил да храпел. Правда, около полудня он исчез куда то, кажется, ходил поспать, да, видно, не удалось ему.

Я пожал плечами и уселся в одиночестве в углу. Когда мне удалось остаться с Барнесом наедине, я спросил, чем занимались наши молодцы.

– Один из них ходил в Кендал за лошадью и телегой, через час все трое должны уехать, как говорили, в один из соседних городов, где намерены заночевать.

Я тут же составил и обдумал план действий, вернулся в залу, из которой вышел, чтобы переговорить с Барнесом. Случай вполне благоприятствовал мне: высокий белокурый молодец, которому чревовещатель Барнес так расстроил нервы, стоял в стороне, у печки, и читал газету.

Я уже говорил, что этот молодой человек был одним из давнишних моих знакомых и что нас будто сама судьба опять свела вместе. Я подошел к нему.

– Господин Дик Степл, – обратился я к нему, – мне нужно с вами перемолвиться несколькими словечками в соседней комнате.

Я говорил своим обычным голосом и приподнял парик, чтобы он совершенно точно узнал меня. Он вспомнил меня тут же, зная, что я один из старших агентов полиции. Это потрясло его и привело в неописуемый ужас. Зубы его выбивали дробь, как при сильнейшей лихорадке. Едва он узнал меня, как тотчас понял, что все его тайны открыты. Другие два члена шайки играли в карты, чтобы убить время, и не замечали нас.

– Ну, – продолжал я все тем же тихим голосом, – время дорого, любезный мой, если хочешь спастись от смерти и выпутаться из этого серьезного дела, в котором ты замешан.

– О! Я готов, но что мне надо делать?

– Надо последовать за мной и рассказать всю правду.

Он вышел следом за мной. Я отвел его в соседнюю комнату, запер дверь, и, вынув из кармана пистолет, приставил дуло к его груди и сказал:

– Ты видишь, мошенник, комедия окончена, но я стоял за кулисами и все видел. В «Дрюрилэйн» ты вытащил из кармана господина Бристоу бумажник, в нем ты нашел письмо его дяди и, не удовольствовавшись шестьюстами фунтами стерлингов, которые лежали в этом бумажнике, надумал воспользоваться ста тысячами франков, о которых упоминалось в письме. Тогда ты, Степл, надел платье, совершенно схожее с нарядом молодого человека, и под именем племянника хозяина заявился к Саре Кинг. Разумеется, тебя приняли без всяких сомнений, и тебе не составило никакого труда попасть в дом. Ты усердно тщился казаться в этой одежде Робертом Бристоу, но только старался поворачиваться ко всем спиной, чтобы никто не мог заметить и запомнить твое лицо. Потом, когда настал вечер, ты зарезал Сару и отворил дверь своим сообщникам.

– Ах! Нет, нет! – закричал Степл. – Не я зарезал ее, клянусь вам, господин Уотерс!

– Все равно, убийство было совершено в твоем присутствии, значит, и наказание тебя ждет такое же, как и непосредственного убийцу, – виселица.

Степл тяжело вздохнул.

– Ты же, мошенник, засунул руку в карман джентльмена во время его поездки из Лондона в Кендал и ловко подсунул испанский золотой в его бумажник, потом пересел на козлы, уверяя, что тебе стало жарко в карете; там ты же нашел способ засунуть за подкладку чемодана крест с бриллиантами. Теперь ступай в залу, я последую за тобой, но знай, что я с тебя глаз не спущу, и помни, что при малейшем подозрении я убью тебя, как собаку.

Степл выполнил мое приказание, я направился за ним. Никто не заметил нашего отсутствия. Десять минут спустя двое разбойников уже ехали в телеге. Я же, Барнес и Степл крадучись шли за ними. Руки Степла мы связали за спиной и отдали его под надзор трактирного конюха, которого я на всякий случай тоже взял с собой. Ночь была темной, шум, производимый колесами телеги, заглушал наши шаги. Наконец, колымага остановилась возле леса, из нее выбрались двое мужчин. Они, не теряя времени, принялись рыть землю и перетаскивать серебро к телеге.

Мы, со своей стороны, стали осторожно подкрадываться к ним и успели подойти на расстояние десятка футов от того места, где был устроен тайник.

– Полезай, что ли, в телегу, – проговорил один из мошенников, – а я буду подавать вещи.

Товарищ повиновался.

– Эй! – вдруг вскрикнул первый. – Я же сказал тебе…

– Что вы арестованы! – крикнул я, заканчивая начатую им речь, и повалил его на землю.

– Что такое? – вскрикнул его подельник, стоявший в телеге.

– А то, дружище, – проговорил Барнес, – что, если ты только пошевельнешься или тронешься с места, я влеплю тебе пулю в лоб!

Оба бандита так испугались, что уже не стали сопротивляться и даже не помышляли о бегстве. В ту же минуту мы надели на них кандалы для большей уверенности, что они уже никуда не денутся. Оставшаяся часть похищенного серебра была уложена в телегу, и мы отправились в кендалскую тюрьму, где оказались уже часов в одиннадцать ночи и где я имел удовольствие лично поместить злодеев в достойные их жилища – камеры.

Известие это разнеслось по округе с быстротой молнии, и сочувствие, которое возбудил к себе Роберт Бристоу, доходило до того, что ко мне наведывались люди со всех концов города и поздравляли со счастливым окончанием этого запутанного дела. Но что было для меня приятнее всего, так это признательность и объятия почтенного старика, который, видя во мне спасителя своего племянника, прибежал ко мне на квартиру, чтобы удостовериться в истинности услышанного им, и, убедившись, что Роберт Бристоу оправдан и спасен, стал призывать на меня благодать Небесную.

Утром следующего дня сэр Роберт Бристоу был освобожден из под стражи. Степл участвовал в судебном разбирательстве в качестве свидетеля, Уильям, настоящий убийца, был повешен, соучастник его сослан в Ботани-Бей; часть похищенных ценностей была найдена, а бродяга-мошенник, способствовавший совершению преступления и уговоривший господина Бристоу ехать с ним в Бристоль, был схвачен по другому уголовному делу, совершенному раньше этого, и сослан в Новую Голландию.

Вдова

Зимой 1837 года я был спешно отправлен начальством на розыски джентльмена, оказавшегося уличенным в самом гнусном преступлении – злоупотреблении доверием и краже. Несколько дней спустя я добрался до одного из островов пролива Ла-Манш – Гернси, где предположительно скрылся мошенник.

Господин Р., обвиняемый, пользовался на лондонской бирже весьма достойной репутацией, и это всеобщее уважение, хотя и не вполне им заслуженное, помогло приобрести господину Р. доверие многих лиц. В их числе оказался и один богатый баронет, который до того ему доверился, что как то раз вручил значительную сумму, предназначенную для покупки акций железной дороги.

Р. бежал из Лондона с третьей частью всего состояния своего слишком доверчивого друга. На почтовых я отправился до Уэймута, чтобы там занять место на пароходе, который отходил из этого порта в субботу вечером к островам пролива Ла-Манш.

Я прибыл в Гернси. Но все мои розыски в Гернси оказались безуспешными, несмотря на содействие, оказанное представителями власти острова. Я продолжал свое расследование, расширив круг поисков и достигнув даже Джерси, как вдруг получил письмо, в котором меня извещали, что господин Р., безосновательно обвиненный в похищении денег, возвратился в свою контору, предъявил всю сумму и грозит завести с почтенным баронетом одну из тех постыдных тяжб, столь привычных в Англии.

Выходит, возложенное на меня поручение утратило свой смысл. Мне оставалось подумать только о возвращении в Лондон. К несчастью, отъезду моему препятствовала плохая погода, обычная для этого времени года, и я вынужден был провести мучительную неделю в Гернси.

Меня стали одолевать скука и нетерпение, и, чтобы успешнее побороть этих двух докучливых незваных гостей, я ежедневно по нескольку часов подряд проводил на холоде, надеясь найти если не развлечение, то по крайней мере надежду на перемены в атмосфере или на прибытие пакетбота[6].

Благодаря моим частым визитам на пристань мне вскоре представился случай заметить двух особ, которые, по видимому, не меньше меня желали покинуть Гернси. Это были вдова лет тридцати и прелестный мальчик лет девяти или десяти, с длинными, завивающимися в локоны волосами, но природная жизнерадостность этого нежного создания, казалось, сдерживалась глубоким горем, отражавшимся на печальном лице его матери.

Этот чудесный ребенок почти не выпускал руку дамы, и туман, казалось, застилал его невинный взор, когда он полуудивленно-полуиспуганно всматривался в бушующие морские волны. Обособленность этих двух беззащитных существ вызвала во мне странное чувство. Быть может, участие это происходило от моего собственного одиночества. Не знаю и не пытаюсь установить истинную его причину, меня занимает только предмет, пробудивший это состояние.

Казалось, молодая женщина лишилась своего прежнего прекрасного положения. Ее скромная и не соответствующая времени года одежда подчеркивала хрупкость ее телосложения, белизну рук и особенную грациозность всего ее облика. С первого взгляда на это очаровательное лицо становилось понятно, что хватило бы не много счастья, чтобы возвратить ему первоначальный вид.

Мое искреннее внимание к незнакомке вскоре было отвлечено появлением в поле зрения мужчины крепкого телосложения. На вид ему было лет сорок. Одетый изысканно, по последней моде, в совершенно новом платье, в лакированных сапогах, в шляпе самого лучшего бархата, в атласном разноцветном галстуке, с цепочкой, часами, лорнетом – одним словом, экипированный всеми атрибутами модника, он казался завзятым щеголем.

Лицо этого человека, – потому что одежда его, как поймет каждый, уже сделалась для меня предметом второстепенным, – так вот, лицо этого человека было мертвенно-бледным, и эта зловещая белизна местами переходила в синевато-красноватые пятна, ясно свидетельствовавшие о том, какой чрезмерной невоздержанности хозяина они обязаны своим появлением.

Мое отвращение к наружности этого странного господина еще более усилилось, когда я взглянул на его грязные пальцы, украшенные дорогими перстнями вычурной формы. Внимательно изучив этого незнакомца, я совершенно уверился в том, что где то уже встречал его, и это наблюдение подтвердилось, когда наши взгляды впервые встретились, потому что сразу же после этого он заметно изменился в лице и удалился с набережной.

На другой день я обратил внимание, что наш новый денди непонятно по какой причине, но находится в приятельских отношениях с миловидной вдовушкой или по меньшей мере имеет честь быть с ней знакомым, потому что при всякой встрече, случайной или невольной, незнакомец с нарочитой вежливостью раскланивался с печальной дамой, на что молодая вдова, в свою очередь, отвечала легким наклоном головы, причем яркий румянец внезапно заливал ее щеки.

Эти поклоны и перемены в лице оставались для меня загадкой: они могли выражать удовольствие так же, как и негодование и даже презрение.

Я не мог прийти ни к какому выводу – так сложно было найти объяснение переменам в поведении молодой вдовы.

Однако же наконец мне представился случай разрешить загадку. Кроме этой дамы и меня, на пирсе не было почти никого, и я предложил ее сыну свою подзорную трубу, в которую он смотрел на море, как вдруг наш завзятый щеголь появился на пристани.

Едва завидев нас, он тотчас повернул в нашу сторону и поспешно направился ко вдове, которая в эту минуту находилась на довольно большом от меня расстоянии и почти не обращала внимание на то, что происходило вокруг. Из-за этой рассеянности произошло следующее небольшое происшествие: прежде чем дама заметила этого щеголя и поняла его желание, последний уже успел схватить ее руку и припасть к ней устами. Прикосновение этого дерзкого наглеца заставило ее вздрогнуть и порывисто отдернуть руку. Тотчас после этого, окинув джентльмена презрительным взглядом, молодая вдова поспешно отошла в сторону.

В то время как незнакомец, удивленный и вместе с тем раздосадованный холодным приемом, которого, без сомнения, совершенно не ожидал, пытался смягчить впечатление, вызванное явным негодованием молодой дамы, взор его встретился с моим. В моих глазах, вероятно, читались возмущение и гнев, потому что он тотчас отвернулся и удалился, бормоча что то невнятное. Вдова подозвала к себе сына, поклонилась мне и сошла с пирса.

Я направился вслед за незнакомцем и, поравнявшись с ним, проговорил так, чтобы он мог слышать мои слова:

– Женщины так же своенравны, как ветер, и так же непостоянны, как волны, не правда ли, любезный? И прелестная вдовушка, кажется, сегодня не совсем в добром расположении духа.

– Вы правы, господин Уот… – с грубым смехом ответил денди. Потом, спохватившись, что ему не следовало произносить мою фамилию, тут же поправился: – Однако, извините, с кем я имею честь говорить?

– С господином Уотерсом, – ответил я, – и сделайте одолжение, милостивый государь, не прикидывайтесь, будто бы вы не знаете, как меня зовут. Насчет вашего имени я не столь уверен, но если в эту минуту я и не до конца убежден, с кем говорю, если и не узнаю эту роскошную одежду и изобилие всевозможных украшений, то все таки припоминаю лицо, которое уже точно где то видел.

– Очень может быть, что вы действительно когда нибудь видели меня, господин Уотерс, и что я все таки несколько знаком с вами, – напыщенно проговорил фанфарон. – Я адвокат, часто защищаю интересы невиновных в суде Олд-Бейли и уже не единожды видел вас в залах судейской палаты, или, лучше сказать, в приемной зале. В ту пору вы не казались таким джентльменом, как теперь. Нет, вашим единственным украшением тогда был полицейский значок на воротнике камзола.

Я имел глупость показать, что обижен оскорблениями этого негодяя.

– Ну, полно вам, не сердитесь, – продолжал он с весьма довольным видом, – я вовсе не желал вас огорчать и не хочу никаких распрей. Напротив, я не желал бы видеть вас среди своих врагов. Ну, полно вам, пойдемте выпьем вместе рюмочку-другую хересу.

Я колебался, раздумывая, стоит ли принять это приглашение, и, чтобы дать хоть какое то объяснение своей нерешительности, со смехом произнес:

– Вы сказали, что вы адвокат, но не назвали вашего имени, сударь. Могу ли я спросить, с кем имею честь беседовать?

– С господином Гейтсом, Уильямом Гейтсом, бывшим адвокатом…

– Гейтс, Гейтс? Надеюсь, что вы не тот господин Гейтс, который занимался делами Брайта?

– Как же, как же, тот самый! Позвольте же сказать, господин Уотерс, что замечания судьи по этому делу и комментарии, возникшие впоследствии, совершенно непозволительны. Мои друзья, знакомые – одним словом, все, кто знал об этом гнусном деле до самых ничтожных мелочей, советовали мне подать жалобу в палату, но я этим предложением пренебрег, быть может, не совсем дальновидно, но уж что сделано, то сделано.

– Не жалейте ни о чем, господин Гейтс, поверьте мне.

– Я очень хорошо вижу насмешку, или, лучше сказать, едкую иронию в ваших словах, любезный господин Уотерс, но, если правду сказать, знайте, что я все так же хорошо обстряпываю свои дела, как во времена членства в коллегии. Ныне я занимаюсь делами господина Престона, вы меня поняли, я надеюсь?

– Как нельзя лучше, и теперь я припоминаю, где вас видел. Однако скажите, пожалуйста, что же произошло, раз вы стали таким денди?

– О, вы заметили, что я одет по последней моде, не правда ли, любезнейший? Да, это облачение обошлось мне в кругленькую сумму. Вся одежда и аксессуары, которые вы на мне видите, получены с Бонд-стрит и Риджент-стрит. Это результат одного успешно завершенного славного дельца, которым я занимался недели две. Благодаря ему у меня появилась возможность оставить на целую неделю удушливую атмосферу многолюдного города. Я приехал сюда подышать свежим чистым воздухом ла-маншских островов.

– Какое чудное время вы выбрали для своих идиллических наслаждений, любезный господин Гейтс! Но позволите ли вы сказать вам…

– Скажите.

– Я не верю ни одному из произнесенных вами слов.

– Как это?!

– Послушайте, сознайтесь лучше, что вы приехали сюда, чтобы видеться, или, лучше сказать, чтобы сблизиться с предметом ваших мечтаний. Надеюсь, скоро она станет более расположена к встречам с вами.

– Может быть, вы и правы, любезнейший, но в настоящую минуту речь идет не об этом. Кстати, вот и трактир, не хотите ли выпить чего нибудь?

– Выпью, отчего же нет.

Мы вошли. Гейтс потребовал вина. Всякий поймет, что я имел веские причины усесться за стол с таким человеком. Когда несколько стаканов вина подействовали на него и он достаточно разгорячился, я с улыбкой проговорил:

– Перестаньте скрытничать и скажите мне имя вашей прекрасной дамы.

Гейтс сделал выразительный жест, свидетельствовавший о его сердечной страсти, но ничего не ответил.

– Ваша прелестница небогата, как мне кажется? – спросил я.

– Беднее нищенки, любезнейший, – сказал он, пожав плечами.

– Вероятно, она необдуманно вступила в брак.

– Ищите, предполагайте, угадывайте, и я уверен, что все ваши предположения окажутся совершенно противоположными истине, что ваши умозаключения будут нелепы и, наконец, что вы ровным счетом ничего не угадаете. Но поскольку дама очаровательна, то это извиняет вашу любознательность; сделаем вид, что вы никакого вопроса мне не задавали. Что вы думаете, господин Уотерс, о новом учрежденном министерстве ее королевского величества?

Я понял, что от этого пронырливого плута ответа будет невозможно добиться. Поэтому, завершив разговор и пожелав ему доброго утра, я отправился домой. Но эти обстоятельства, вместо того чтобы унять мое любопытство, еще более его распалили – до того казалась мне невозможной всякая связь, какого бы рода она ни была, между благородной вдовой и этим гнусным Гейтсом.

На другой день погода позволила нам отправиться в Уэймут, и вскоре на пароходе я заметил госпожу Грей и ее сына. Я прочел имя этой дамы на ее скромных пожитках. За госпожой Грей показалась, наконец, и пренеприятная физиономия господина Гейтса.

Путь оказался длинным и утомительным, и я тогда только снова увидел моих попутчиков, когда пакетбот пристал к уэймутской набережной. Тут, перед вечной, может быть, разлукой с молоденькой и хорошенькой вдовушкой, я, полный сожаления, послал ей прощальный привет и отправился в город. Но на другой день, к своему величайшему удовольствию, я увидел у почтовой кареты, отправлявшейся из Уэймута через Саутгемптон в Лондон, госпожу Грей и ее сына.

В то время как я приблизился к почтовому дилижансу, мать и ее дитя взбирались на империал[7] почтовой кареты, а спустя несколько минут после того, как уселись прочие пассажиры, явился, наконец, Гейтс и занял место внутри тяжелого экипажа.

Было очень холодно, и мне удалось, заручившись поддержкой кучера, уговорить молодую женщину закутаться в несколько пледов, чтобы защититься от непогоды, продолжавшейся уже несколько часов подряд. С наступлением ночи я надеялся уговорить ее ради сына устроиться внутри кареты.

Настала ночь, немалого труда мне стоило сманить госпожу Грей с империала кареты. Было очевидно, что причиной ее упорного сопротивления являлся именно Гейтс, но наконец она, кажется, поняла, что мое присутствие защитит ее от посягательств этого негодяя.

Выходя из кареты на Риджент-стрит, я рассчитывал найти в толпе, собравшейся у конторы и дожидавшейся прибытия почтового экипажа, хоть одного человека, который пришел бы встречать вдову, но бедная женщина была совершенно одинока и никого не надеялась увидеть. Глаза ее, грустные и рассеянные, смотрели будто в пустоту, не замечая ничего, что происходило вокруг. В то время как с кареты снимали поклажу, Гейтс, которого я ненадолго потерял из виду, приблизился к нам с очевидным намерением заговорить с молодой вдовой.

Я опередил его, подошел со шляпой на голове к госпоже Грей и с почтительнейшей вежливостью обратился к ней: