Помоги проекту - поделись книгой:
Прошло четырнадцать лет с того момента, как Франц Фердинад принес свою клятву. Благодаря ей он смог жениться на Софии, но приговорил ее и их детей к существованию в тени. «Уже будет четырнадцать лет, как я вышла замуж за Его Императорское и Королевское Высочество эрцгерцога, — говорила София перед отъездом в Боснию, — но я хотела бы прожить каждый из этих дней заново». Франц Фердинанд, думая о предстоящем визите, высказывал похожие мысли. «Я часто обнаруживал, — заметил он как-то перед отъездом, — что в жизни есть события, которые мы хотели бы изменить, если бы нам представилась такая возможность. Но если бы мне дали шанс жениться снова, я бы поступил точно так же, как я поступил раньше, ничего не меняя».
Супруги отметили годовщину своей свадьбы молитвой, стоя на коленях перед алтарем в импровизированной часовне в отеле
Когда поезд пришел на украшенный цветами и флагами городской вокзал, небольшой военный оркестр 15-го армейского корпуса встретил их исполнением национального гимна. Длинный малиновый ковер был расстелен для знатных посетителей. Их встречали Потиорек, мэр города Фехим Эфенди Чурчич в черной феске на голове и множество местных чиновников. Эрцгерцог вышел первым. Он был одет в военную форму генерала кавалерии австрийской армии: брюки из черного сукна с красным кантом, блестящие черные кожаные сапоги, плотный голубой мундир из сержа с красным кантом, с золотыми погонами и тремя золотыми звездами под высоким воротником; верхнюю часть его шлема украшала впечатляющая кокарда из зеленых перьев павлина. За ним следовала София в белом летнем шелковом платье с кружевами и небольшим корсажем из бутонов красных и белых роз на талии. Страусовые перья венчали ее белую шляпу, а воздушная вуаль прикрывала лицо; плечи укрывала накидка из горностая, а в руках она держала свернутый кружевной белый зонтик.
Их первая остановка была у казарм Филипповича, расположенных напротив вокзала. Около десяти утра супругов приветствовал военный главнокомандующий Сараево генерал Михаэль фон Аппель. Перед эрцгерцогом выстроились по стойке «смирно» несколько шеренг солдат; обычно во время смотра София стояла где-нибудь в сторонке. Но в это утро она словно бы не хотела отдаляться от мужа и пошла вдоль рядов вместе с ним. Все это заняло немногим больше десяти минут, после чего эрцгерцог и его жена направились к колонне из семи автомобилей. Эскорт должен был доставить их к следующему пункту визита — зданию муниципалитета.
В первой машине должны были ехать четверо офицеров службы безопасности, но вместо них сели четверо местных полицейских, утверждавших, что на этих местах должны ехать они, и офицерам, несмотря на их громкие возражения, пришлось остаться на станции. Во второй машине находились мэр Чурчич и начальник полиции Сараево Эдмунд Герде. Франц Фердинанд и София сели в третий и самый большой из автомобилей — темно-серый венский
Кортеж вез Франца Фердинанда и Софию вниз по набережной Аппеля, вдоль северного берега Миляцки, мимо росших на обочине тополей и лип. Фасады домов украшали флаги и гирлянды; то здесь, то там над дорогой висели праздничные транспаранты со словами приветствия паре. По словам очевидца, Франц Фердинанд с интересом смотрел по сторонам, а София «мило улыбалась приветствовавшим их людям». Людей было где больше, где меньше, в основном они стояли на южной стороне улицы, там небольшая тень давала хоть какое-то спасение от солнца. Изредка были видны нечастые полицейские, обеспечивающие общественный порядок.
Пушки в старой турецкой крепости над городом выстрелили двадцать четыре раза, когда кортеж повернул на набережную Аппель, которая, следуя плавным изгибом за северным берегом Миляцки, выходила на аллею, на которой поджидали убийцы. Они встретились утром в задней комнате кондитерской Власджича
«Толпа, — вспоминал Попович, — начинала волноваться, все старались оказаться в первых рядах, поближе к дороге». Когда появилась машина с Францем Фердинандом и Софией, Мехмедбашич словно бы оцепенел и был не в состоянии действовать; позднее он утверждал, что был на глазах у полицейских и если бы бросил бомбу, то был бы пойман. В 10.10 Чабринович увидел приближающийся к нему автомобиль. В то же утро, но раньше, он со слезами прощался со своей семьей, говорил, что должен уехать в дальнюю поездку, и раздавал им свои деньги, но вскоре забрал их обратно. Он даже беззаботно посетил местное фотоателье, где снялся на портрет в темном костюме, с высоким белым накрахмаленным воротничком. «Я считал, что должен сфотографироваться в такой день для потомков, — рассказывал он, — чтобы остаться в их памяти».
В отличие от Мехмедбашича Чабринович не колебался. По его словам, заговорщики «решили» убить только эрцгерцога, «но если бы это было невозможно, тогда принесли бы в жертву и жизнь эрцгерцогини, и всех остальных». Чабринович вынул бомбу из кармана, привел ее в рабочее положение и метнул в автомобиль, целясь в зеленые перья на верхушке шлема Франца Фердинанда. Хлопок детонатора был таким громким, что графу Харраху, сидевшему спереди за рулем, показалось, что взорвалась шина автомобиля. Лойка увидел черный предмет, летящий по воздуху, и резко нажал на педаль тормоза. Автомобиль клюнул носом вперед, а бомба, отскочив от брезентового верха кабины, упала на землю. Звук привлек внимание и Франца Фердинанда, он тоже увидел летящую бомбу и нагнулся, прикрывая собой Софию. Но бомба миновала пассажиров и взорвалась под колесами второго автомобиля, со вспышкой и дымом.
От взрыва посыпались стекла, полетели обломки, закричали люди; две женщины упали в обморок, и двадцать человек получили ранения. Первый автомобиль, в котором ехали мэр и начальник полиции, продолжил следование по маршруту, им показалось, что внезапный шум был еще одним выстрелом пушки из крепости; генерал Аппель, следовавший в нескольких футах позади, тоже сначала думал, что это был лишь залп пушек крепости, по крайней мере до тех пор, пока не увидел бегущих по улице людей и не услышал крики. По просьбе Франца Фердинанда Лойка остановил машину. София наклонилась вперед, прижимая руку к затылку. Она подумала, что ее ужалило какое-то насекомое, но на самом деле это оказался осколок от бомбы, слегка поцарапавший ей шею. Шрапнель, которой была начинена бомба, прошла по автомобилю, багажнику, бензобаку и брезентовому верху кабины.
Харрах выскочил наружу, вернувшись, он доложил, что пострадали едущие в четвертой машине. Ранения от осколков получили граф Боос-Вальдек и фрейлина Софии. Внимание графини Вильмы Ланьюс фон Велленбург привлек Мерицци, тоже раненный осколками, вся голова его была залита кровью. Но быстрый осмотр показал, что раны были только поверхностными, и его увезли в гарнизонный госпиталь.
Чабринович, бросив бомбу, перелез через перила моста и спрыгнул в Миляцку. Река в этом месте была неглубокой, всего двадцать пять футов. Там он проглотил ампулу с цианидом. Преследующие Чабриновича люди вытащили его из воды и стали бить руками и ногами, а убийца кричал им: «Я — сербский герой!» Яд не подействовал; он был или слишком старым, или оказался слишком слабым. Полиция быстро поймала Чабриновича и увела его от толпы; видя это, Принцип размышлял о том, не выстрелить ли в него, чтобы сохранить секретность их заговора, но пока он размышлял, подходящий момент был упущен.
На набережной Аппеля царил хаос. Худшие опасения эрцгерцога нашли свое подтверждение. Он обратил на генерал-губернатора Потиорека свой ледяной взгляд и произнес: «Я думал, что нечто подобное как раз и могло произойти! — Через несколько секунд он обрел самообладание. — Ну что же, ненормальные, — воскликнул он, — давайте вернемся к нашей программе!» Автомобили продолжили путь к городскому муниципалитету, проехав по набережной еще три квартала. Хотя остальные заговорщики еще оставались на месте, они не предприняли больше никаких действий, то ли из страха, то ли из инстинкта самосохранения. В конечном счете большинство из них ушли, за исключением Грабеча и Принципа.
Лучи утреннего солнца заскользили по разноцветным, исполненным в мавританском стиле стенам здания городского муниципалитета и осветили входную арку. Лойка остановил автомобиль перед входом. На ведущих к нему ступеньках был расстелен красный ковер, вдоль которого выстроились улыбающиеся чиновники: мусульмане в фесках и жилетках стояли с одной стороны, а чиновники-христиане во фраках и цилиндрах — с другой. Мэр озабоченно схватил свой листок с текстом приветственной речи; он приехал всего несколько минут назад и все еще думал, что громкий шум, который они слышали во время дороги, был звуком залпа пушек крепости. Когда эрцгерцог и герцогиня вышли из машины и начали подниматься по ступеням, мэр начал свое выступление: «Милостивый визит, которым одарили наш город Ваши Величества, переполняет наши сердца счастьем. И я тоже чувствую себя счастливым, и Ваши высочества могут прочитать на наших лицах чувства любви и преданности…»
«О какой преданности можно говорить? — гневно перебил его эрцгерцог. — Я приехал в Сараево и поздоровался с бомбами! Это возмутительно!» София наклонилась вперед и прошептала несколько слов своему мужу на ухо, нежно касаясь его руки. Наконец Франц Фердинанд успокоился и промолвил: «Хорошо, вы можете продолжать».
Обескураженный Чурчич вернулся к своему выступлению: «Жители Сараево чувствуют, что их души наполнены счастьем, и они с энтузиазмом приветствуют визит Вашего Высочества, испытывая глубокое убеждение, что пребывание в нашем любимом городе увеличит милостивый интерес Вашего Высочества к нашему прогрессу и благополучию».
Настало время ответного слова Франца Фердинанда. Румерскирх, который во время поездки сидел рядом с Мерицци, передал ему текст речи, страницы которой были теперь забрызганы кровью лейтенанта. Глубоко вздохнув, эрцгерцог выразил благодарность «за те овации, с которыми встретили меня и мою жену жители города, и тем более за ту радость, которую я вижу на их лицах после неудавшегося покушения. Я испытываю глубокое счастье и удовлетворение, которые получил за время краткого пребывания в вашем городе, и полностью удовлетворен развитием этого великолепного края, к процветанию которого я всегда проявлял самый живой интерес». В конце своей речи он добавил несколько слов на сербско-хорватском: «Могу ли я попросить вас передать мой сердечный привет жителям вашей прекрасной столицы и заверить вас в моей неизменной поддержке». Под радостные возгласы и аплодисменты собравшихся пара поднялась по ступеням и скрылась от палящего солнца в тени здания мэрии.
Когда они вошли, дочь директора ландтага сделала Софии реверанс и, смущаясь, протянула ей букет роз; несмотря на недавний ужасный инцидент, герцогиня улыбнулась, наклонилась и погладила девочку по щеке. Они еще минуту побыли вместе, простояв в восьмиугольном холле, украшенном мавританскими аркадами, а потом разошлись. София прошла по белой мраморной лестнице на второй этаж, на приватную встречу с женами местных чиновников-мусульман, в то время как Франц Фердинанд составил телеграмму для своего дяди, в которой он сообщал о неудавшемся покушении. Один из очевидцев событий позднее вспоминал: «Мы не могли оторвать глаз от эрцгерцога, но это был не тот взгляд, с которым вы смотрите на главного человека в дворцовом спектакле королевского двора. Мы не могли думать о нем как о королевской особе, что было невероятно странно. Его походка была довольно гротескной, он высоко поднимал ноги, словно бы шел «гусиным шагом». Полагаю, он пытался показать, что ему не страшно. Я скажу вам, что это было совершенно не похоже на официальный прием. Разговаривая с военным губернатором Потиореком, он шутил над ним, поддевая недостаточностью принятых мер для обеспечения безопасности. И мы все молчали. Молчали не потому, что он так нас впечатлял, он не был для нас воплощением образа боснийского героя. Но мы все чувствовали себя очень неловко, когда он уходил, потому что знали, что он будет убит. Это было не конкретное знание, но твердое ощущение. Если одному человеку не удалось бросить в него бомбу, то потом бросит еще один, и в конце концов у кого-нибудь это получится».
Звонок из гарнизонного госпиталя принес новость, что раны Мерицци только поверхностные и легко излечимые. Франц Фердинанд спросил, был ли арестован человек, бросавший бомбу; услышав ответ, он резко заметил: «Обратите внимание! Вместо обычного наказания простого исполнителя они раструбят о нем на всю Австрию и, возможно, даже дадут ему медаль!» Разговор перешел на оставшиеся пункты программы визита. Узкие и заполненные людьми улицы, по которым им предстояло проехать, могли легко скрывать очередного потенциального убийцу, волновался Франц Фердинанд. «Вы думаете, что других попыток покушения на меня сегодня не будет?» — спросил он Потиорека. Но губернатор провинции сохранял полную уверенность. «Вы можете ехать совершенно спокойно, — ответил он. — Я беру на себя полную ответственность».
Такой ответ не удовлетворил Румерскирха и Бардольфа, и они продолжили наседать на Потиорека: «Вам не кажется, что в Сараево полным-полно убийц?» Потиорек гневно отрицал. Но в конце концов он с неохотой согласился, что первоначальный план должен был быть изменен. Посещение Государственного музея должно быть отменено; поступая таким образом, они «накажут» жителей Сараево и лишат их возможности лицезреть императорскую чету, утверждал Потиорек, но продолжал настаивать на том, что обед в Конаке, его официальной резиденции, не должен отменяться. Франца Фердинанда не заботили такие тонкости, и, несмотря на возражения Потиорека, он принял решение навестить сначала в госпитале Мерицци. «Этот человек мой офицер! — кричал эрцгерцог. — Он пролил свою кровь за меня! И уж будьте добры понять это!»
Румерскирх спросил, есть ли возможность добраться до госпиталя, минуя многолюдные городские улицы. Потиорек утверждал, что самый безопасный и короткий маршрут будет пролегать обратно по набережной Аппеля, хотя в действительности этот путь лишь продлевал путешествие и включал дополнительные улицы. Предложение было самоубийственным: маршрут Потиорека направлял эрцгерцога и Софию по той же многолюдной улице, где была уже ранее брошена бомба; если заговор действительно существовал, то потенциальные убийцы могли по-прежнему находиться на этой дороге. Румерскирх задал вопрос: не было бы более разумным остаться в мэрии до тех пор, пока солдаты городского гарнизона не расположатся вдоль улицы, чтобы усилить защиту эрцгерцога и его жены? Но Потиорек возразил: у солдат нет соответствующей формы, чтобы исполнить роль почетного караула на городских улицах. Это был нонсенс: ничто не мешало Потиореку вывести на улицы солдат и обеспечить безопасность Франца Фердинанда и Софии. Раздраженный Румерскирх тогда предложил, что, если не могут быть выведены войска, тогда полиция могла бы расчистить улицы, но Потиорек снова отказался.
Эрцгерцог мог бы настоять на своем; вместо этого он решил проявить дипломатичность. Бардольф обсудил изменение маршрута с начальником полиции Эдмундом Герде. Тот также неоднократно предупреждал Потиорека об опасности, но получал в ответ только насмешки и угрозы увольнения. Согласно новому плану кортеж должен был быстро проехать по набережной Аппеля к госпиталю. Бардольф просил Герде учесть внесенные изменения и информировать о них водителей. Начальник полиции лишь рассеянно кивнул в ответ и пробормотал: «Да, конечно». Но все произошедшее, по-видимому, настолько потрясло его, что он просто забыл это сделать.
Франц Фердинанд продолжал беспокоиться, и не без оснований. «Возможно, мы получим сегодня еще бомбы», — мрачно заметил эрцгерцог. Безопасность Софии была его главной заботой. Он попросил Морсея отвезти Софию сразу в Конак или в Илидж. Но когда Морсей предложил это Софии, она отказалась. «Пока эрцгерцог будет сегодня появляться в общественных местах, я не оставлю его», — ответила она. Когда они собрались уезжать, эрцгерцог снова попытался уговорить ее, предлагал Софии хотя бы поехать на другом автомобиле. Но его супруга была непреклонна: «Нет, Франци, я буду с тобой».
В 10.45 Франц Фердинанд и София вышли из ратуши к поджидающему их кортежу. Граф Харрах помог Софии сесть в машину, Франц Фердинанд сел рядом с ней. Граф встал на подножку автомобиля со стороны эрцгерцога. Он считал, что, если нападение будет снова со стороны набережной, он сможет таким образом защитить его, закрыв своим телом. Автомобили тронулись в обратной путь вниз по набережной Аппеля. Когда они проезжали мимо Грабеча, он снова ничего не сделал.
Фотограф запечатлел этот момент несколько секунд спустя, когда машина с Францем Фердинандом и Софией миновала точку, где плавно изогнутый Латинский мост пересекал Миляцку. Толпа на набережной была уже заметно меньше, когда автомобиль повернул на улицу Франца Иосифа с аляповатой рекламой, изображавшей двенадцатифутовую бутылку вина на углу дома над магазином
Последние полчаса Принцип провел, мрачно прогуливаясь по набережной рядом с магазином
Лойка дернул за ручной тормоз, и автомобиль остановился. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог дать задний ход; Принцип, стоявший всего в полутора метрах от машины, взирал на эту сцену с немым удивлением. «Я узнал наследника, — рассказывал он, — но, увидев рядом с ним сидящую даму, заколебался, стоит стрелять или нет».
Когда двигатель автомобиля снова завелся, Принцип вытащил свой револьвер
Люди немедленно набросились на Принципа. Барон Морсей кинулся вперед, выхватывая кавалерийскую саблю. Толпа избивала Принципа; Морсей, видя, что тот все еще сжимал в руке револьвер, пустил в ход свою саблю и наносил ею удары до тех пор, пока револьвер не покатился по мостовой. Принципу все же удалось вытащить ампулу с цианидом и выпить его прежде, чем ее тоже выбили из его руки. Как и в случае с Чабриновичем, яд снова не подействовал, по всей видимости, потеряв свою силу.
«Все же это опять случилось!» — почти прошептал эрцгерцог, как показалось Потиореку. Харрах увидел маленькую струйку крови, текущую изо рта эрцгерцога. Еще в течение нескольких секунд Франц Фердинанд и София продолжали сидеть прямо. Потом София повернулась к своему мужу; увидев кровь и изумление, застывшее на его лице, она воскликнула: «Ради Бога, что с вами случилось?» Потом лицо ее дрогнуло, глаза закрылись, и она упала на колени своего мужа. Потиорек и Харрах подумали, что она упала в обморок. Они оба ясно слышали последние слова эрцгерцога, обращенные к ней: «Софи! Софи! Не умирай! Останься жить ради наших детей!» Затем он упал вперед, а пернатый шлем скатился с его головы на пол. Когда Харрах наклонился к нему, толчок крови вырвался изо рта эрцгерцога, кровь попала графу на щеку. Видя, что Франц Фердинанд ранен, Потиорек приказал Лойке ехать в Конак. Еще после нескольких мучительно долгих секунд автомобиль продолжил движение.
Лойка не знал, где находился Конак, и Потиорек показывал ему направление. Когда автомобиль мчался по Латинскому мосту, София упала рядом с рукой генерал-губернатора. Потиорек увидел кровь, текущую из открытого рта эрцгерцога. Автомобиль периодически подбрасывало на неровностях дороги. Харрах с трудом удерживал эрцгерцога в вертикальном положении, прижимая платок к его шее, по поверхностности которого алым пятном растекалась кровь из невидимой раны. «Ваше Императорское Высочество, очень больно?» — спросил он эрцгерцога. «Ничего», — тихо ответил Франц Фердинанд. Пока автомобиль мчался в сторону Конака, эрцгерцог впал в полузабытье, шесть или семь раз прошептал слово «ничего» и замолчал. Каждая деталь этой поездки врезалась в память Харраха. «Я стоял с другой стороны, — говорил он впоследствии неоднократно. — Если бы я стоял на подножке автомобиля с правой стороны, а не с левой, я бы принял пули на себя и спас их жизни».
Как тогда казалось, Франц Фердинанд и София были без сознания, когда автомобиль остановился в тени небрежно окрашенного оранжево-коричневого Конака. На ступеньках их ждал молодой офицер Людвиг Хессхаймер с портфелем, в котором были его работы по ландшафтному пейзажу, их он надеялся представить эрцгерцогу. Теперь он присоединился к другим людям, достающим эрцгерцога из машины, и поднимал его вместе с ними по каменным ступеням, мимо каменных львов, охраняющих лестницу; позднее он обнаружил, что папка с его эскизами, которую он в спешке засунул под мышку, окрасилась кровью эрцгерцога. Румерскирх и Бардольф несли на руках Софию через холл и вверх по главной лестнице, в комнаты резиденции Потиорека.
Бардольф, полковой хирург Эдуард Байер, временно замещавший Айзенменгера, д-р Фердинанд Фишер и другие склонились над Францем Фердинандом, лежащим на толстых подушках в кабинете Потиорека. Дыхание эрцгерцога было еле заметным, он уже не отвечал на вопросы, а кровь булькала у него во рту. Собравшимся никак не удавалось расстегнуть застежку его воротника, и в конце концов барон Морсей разрезал камзол и вырезал воротник. Когда они расстегнули рубашку, то увидели маленькую золотую цепочку, на которой висели семь амулетов, которые должны были принести эрцгерцогу удачу. Теперь им открылась рана — пулевое отверстие на правой стороне шеи, над ключицей Франца Фердинанда. Морсей склонился над Францем Фердинандом, взял его за руку и шепотом спросил, не хочет ли он что-нибудь передать для своих детей. Но ответа не последовало. «Его Высочество отошел в мир иной», — объявил Байер. Румерскирх закрыл ему глаза, и Морсей достал из своего кармана небольшое распятие и прислонил к губам эрцгерцога, а потом вложил его вместе с четками в его руки.
Софию положили на железную кровать в соседней комнате. Все думали, что она в обмороке, но когда д-р Карл Вольфганг, старший врач гарнизонного госпиталя, попросил графиню Ланьюс фон Велленбург раздеть свою хозяйку, они увидели кровь на ее талии, выступившую от пулевого ранения в нижней правой части живота. Врач не нашел пульс: София умерла еще во время поездки в машине. Графиня со слезами на глазах вложила ей в руки букет роз, который подарили Софии в городском муниципалитете. «Это были такие неожиданные потери, — вспоминала графиня. — Было так ужасно еще и потому, что я лишилась своей любимой хозяйки, которая была радостью в моей жизни… Я никак не могла поверить в реальность произошедшего, мне казалось, что это просто плохой сон. Я горько плакала, и эта горечь шла из самой глубины моей души».
Часы в кабинете пробили одиннадцать. Через несколько минут прибыли два священника: брат Михацеви
Когда люди опустились на колени, то услышали грохот и звон из обеденного зала этажом ниже. Потиореком была запланирована праздничная трапеза:
Глава XVII
«БОЛЬ БЫЛА НЕВЫНОСИМОЙ»
В Хлумеце стоял спокойный день начала лета. София, Макс и Эрнст только что сели обедать, когда их гувернера, Отто Станковски, неожиданно вызвали из-за стола. Морсей и Румерскирх временно перекрыли телефонные и телеграфные линии империи, чтобы печальные новости о гибели супружеской пары не могли услышать их родственники. И теперь Станковски с потрясением узнал о том, что произошло в Сараево.
Учитель задумался о том, что теперь делать. Узнав, что сестра Софии, Генриетта, направлялась из Праги в Хлумец, он решил дождаться ее приезда и пока не сообщать детям, что они потеряли своих родителей. Когда Станковски вернулся в столовую, София заметила, что он «очень бледный», и сначала подумала, что он получил плохие новости о здоровье своей матери, которая болела. Но Станковски отказался что-либо говорить. Трое детей придумывали маленькую сценку, которую хотели показать по приезде родителей, когда поздним вечером приехала их тетя Генриетта. «Мы радостно бросились к ней навстречу, — вспоминала София, — но в ее глазах стояли слезы». Она рассказала, что было нападение на их родителей и они оба находились в больнице. «Мы будем навещать их в больнице!» — заплакала София. Но Генриетта ответила, что это не нужно и что было бы лучше, если бы они все сходили в церковь и помолились за них. Тайна еще сохранялась, когда ближе к ночи в Хлумец прибыли другие братья и сестра герцогини.
Поспать практически не удалось, рассказывала София, но раньше утра они так и не узнали «страшную правду». Станковски осторожно рассказал об убийстве Максу и Эрнсту, а зять герцогини, граф Карл фон Вутенау, который провел в пути всю ночь, рассказал правду тринадцатилетней Софии. «Боль была невыносимой, — вспоминала София, — а также ощущение полной растерянности. Всю нашу жизнь мы провели, ничего не зная о невзгодах, в окружении любви и полной безопасности. Теперь мы просто не могли себе представить, что будет с нами дальше». Как сообщала
Полетели слова сочувствия. «Я глубоко потрясен страшной бедой, которая постигла всех нас, — писал Максу опальный дядя детей Фердинанд Карл. — Я молюсь за вас, вашего брата и сестру. Храни вас Бог!» Эрцгерцог Людвиг Сальватор писал: «Мое сердце истекает кровью, и шлю вам, вашему брату и сестре мои глубочайшие соболезнования». Кайзер Вильгельм телеграфировал с борта яхты
Франц Иосиф был в Ишле, когда прилетела телеграмма от Румерскирха: «Будучи ошеломленным и потрясенным произошедшим, с полностью разбитым сердцем, я сообщаю вам, что в ходе поездки в Сараево были тяжело ранены и погибли от подлых рук убийц Его Императорское Величество и Ее Высочество. Для оказания срочной медицинской помощи их сразу доставили в Конак, но уже было не в силах человека спасти их. Ее Высочество скончалась через несколько минут после ранения, не приходя в сознание».
Телеграмму принес адъютант императора граф Паар. Старый император говорил мало. Паар вспоминал, что Франц Иосиф, потрясенный пришедшими новостями, на несколько мгновений закрыл глаза, а потом в минутной слабости, которую он обычно себе не позволял, промолвил: «Ужасно! Всемогущий не позволяет оспаривать свои решения безнаказанно. Высшая сила восстановила старый порядок, который я, к сожалению, не смог отстоять».
Такие шокирующие замечания, вырвавшиеся у старого императора, были для него не характерны, но его последующее поведение подтвердило то чувство облегчения, которое он действительно испытал, когда получил эту новость. Он всегда не доверял своему племяннику и считал его морганатический брак нежелательным и унизительным, втаптывающим достоинство Габсбургов в грязь. Никто не ставил под сомнение слова дочери Франца Иосифа Марии Валерии. Узнав эту новость, она сразу прибежала к императору, хотя, как она писала в своем дневнике, знала, что произошедшее событие «не вызовет его жалости, разве что небольшое волнение». Она обнаружила своего отца «удивительно бодрым». Как она писала, он выглядел очень «энергичным и уверенным в себе», и хотя он и говорил: «Когда я думаю о бедных оставшихся детях, слезы наворачиваются мне на глаза», но «я знала, что лично его это так не трогает». В их разговоре он лишь мимоходом высказался о своих чувствах по поводу убийства своего наследника. «Для меня стало на одну большую проблему меньше», — как сказал император, по словам его дочери.
Теперь император мог действовать с развязанными руками. Он приказал немедленно закрыть
Племянник Франца Фердинанда Карл проводил лето с семьей в Райхенау, на юго-западе от Вены. Он только сел пообедать на террасе вместе с Цитой, как слуга принес срочную телеграмму от Румерскирха. Карл был озадачен. «Почему от него? — спросил он. — Он же с дядей Франци». Эрцгерцог вскрыл конверт и быстро прочитал новость о трагедии в Сараево. Он «побледнел как полотно», рассказывала Цита, и они сразу же собрались и поехали в Вену. Приехав в город, Карл после обеда отправился приветствовать императора, прибывшего из Ишля в понедельник; когда они отправились вместе во дворец Шёнбрунн, император, показывая, что Карл теперь является его наследником, попросил его сесть рядом с ним. Пятьдесят лет спустя Цита утверждала, что император разрыдался, узнав о смерти Франца Фердинанда и Софии, и, всхлипывая, говорил, что он «ничего не жалел» для своего племянника. С тех пор вышли десятки книг и комментариев, по-разному представляющих реакцию Франца Иосифа на смерть своего сына, своей жены и на убийство в Сараево.
Но большинство людей считали, что император глубоко страдал, и слова соболезнования летели со всего мира. Президент Вудро Вильсон телеграфировал, что Соединенные Штаты глубоко соболезнуют по поводу «злодейского убийства» в Сараево. «Правительство Его Величества передает свои самые искренние и почтительные соболезнования Его Императорскому Величеству», — телеграфировал британский министр иностранных дел сэр Эдвард Грей британскому послу в Вене сэру Морису де Бунзену. Грей добавил к этому свои «личные чувства глубокой симпатии, которыми он преисполнился, когда удостоился чести встретиться с Его Императорским Высочеством в прошлом году, и был свидетелем той радости, которую доставил его визит королю и всей стране». При встрече с графом Менсдорфом, австрийским послом в Лондоне, Грей так прокомментировал свои слова: «Мы все считаем, что для императора все это стало настоящим шоком и глубочайшим горем». Король Георг V, отмечая «печальные новости» в своем дневнике, писал: «Это станет страшным ударом для дорогого старого императора, огромной печалью и грустью». Королева Мария записала: «Ужасная трагедия, случившаяся с эрцгерцогом и его женой, стала для всех нас словно гром среди ясного неба… Бедный император лишился всего, что он имел… Я думаю, что это великое благословение, что Фердинанд и его жена умерли вместе, делая будущее менее сложным для их детей».
Воскресное небо Вены было «нежным» и голубым, воздух «мягким и знойным»; люди наполняли парки и скверы, устраивали пикники и слушали, как военные оркестры играли сентиментальные мелодии. Музыка резко оборвалась, как только пронеслась весть об убийстве. Многие люди, верившие в худшие слухи о Франце Фердинанде, вздохнули с облегчением. Как вспоминал Стефан Цвейг: «Это было достаточно странное горе, и на лицах людей не читалось уныния — наследник престола совсем не пользовался популярностью». По случаю траура театральные спектакли были отменены, магазины закрыты, но многие австрийцы встретили эту новость с удовлетворением. «Город воспринял все очень спокойно, — отмечал сэр Морис де Бунзен. — Нигде не видно никаких эмоций. Должно быть, они очень апатичный народ». Как замечал один очевидец, в парке «Пратер» «нет траурного настроения» и веселье продолжалось. «Бог решил быть добрым к Австрии, — писал Йозеф Редлих, — сохранив ее от этого императора». По словам Айзенменгера, во многих политических и официальных дворцовых кругах слово «убийство» произносилось «с плохо скрываемой радостью. Они были рады избавиться от столь сильного и опасного противника». Один придворный даже встретил известие о гибели эрцгерцога словами: «Огр мертв».
То же чувство облегчения ощущалось и за пределами Австрии. Не было никакого выражения горя в Венгрии, где ее премьер-министр Иштван Тиса заявил: «Господь Бог пожелал, чтобы было так, и мы должны быть благодарны Господу Богу за его волеизъявление». Король Черногории Никола признавался, что «рад» этому убийству; настроения в Париже, Будапеште, Италии и в Санкт-Петербурге были близкими к радости. Николай Гартвиг, российский министр в Белграде, устроил праздничную карточную вечеринку в ночь после убийства; он заявил, что смерть эрцгерцога была благом, и отказался приспустить флаг над посольством, хотя позднее и отрицал это, когда его коллеги призвали его дать объяснения. В Сербии открыто радовались этим новостям. «Это месть за аннексию!» — кричали в Белграде. Пресса возносила хвалы Принципу как «юному мученику» и заявляла, что австрийские власти сами организовали это убийство как повод для начала войны против Сербии.
Однако не все приветствовали это убийство. Как отмечал британский посол в Бухаресте, в Румынии эта новость была встречена «с глубоким сожалением и негодованием. Среди людей этой страны, как и среди румын в Венгрии, эрцгерцог был очень популярен. Хотя в последнее время и наметилась некоторая прохлада в отношениях с соседней империей, считалось общепризнанным, что предполагаемый наследник престола выступал за установление самых близких отношений с этой страной».
Для тех, кто возлагал свои надежды на скорое начало правления эрцгерцога, с необходимыми реформами и более либеральным подходом к решению проблем империи, Сараево стало огромной трагедией. Одна венская газета, воздавая должное эрцгерцогу, писала, что он был холодной личностью, «пренебрег показной приветливостью как мощным средством завоевания популярности… Он не был фальшиво радушным. Он не старался очаровать людей с помощью наград… Он старался быть самим собой, в отличие от принятого современного лицемерия… Он хотел заставить нас осознать наши болезни, которые вовсе не уснут после его собственной смерти».
Принц Альфонс де Клари писал о том, как «сильно болит его сердце»: «В моих глазах стоят слезы, слезы горя, гнева и ярости! Меня переполняет страдание. Он был нашим будущим, нашим лидером. Мы все смотрели на него как на того, кто должен был стать нашим спасителем, кто выведет нас из всей этой глупости старого. И его больше нет среди нас!.. И, если такой человек стал жертвой преступления, все цивилизованные люди земли должны вознести свои молитвы, чтобы огонь Божий покарал эту гнусную страну-убийцу, эту Сербию! Они уже убили своего короля и королеву и вот послали своих людей убить нашего вождя. Они знали, куда направить свое оружие, — и нашли самую болезненную точку, чтобы повредить Австрии!.. Мы теперь так бесконечно несчастны!»
Еще один потрясенный произошедшим человек писал своему другу: «Сейчас наступает конец Австрии! Я по-прежнему придерживаюсь этого мнения. Пуля настигла не просто наследника престола, но Австро-Венгрию. В последние годы правления Франца Иосифа падение стало явным, и только реализация планов Франца Фердинанда могла спасти монархию от окончательного разрушения».
Для тех, кто близко знал Франца Фердинанда и Софию, их убийство стало ужасной новостью. Полковник Брош, бывший руководитель военной канцелярии эрцгерцога, писал: «Я как раненый зверь, который хочет только уползти в угол и умереть… Я полностью потерял веру в божественный промысел в этом мире». «Для меня это стало огромной потерей, — сообщал эрцгерцог Людвиг Сальватор своему другу, — и я совершенно впал в прострацию… Всего лишь три дня назад я встречался с ним и его женой на вокзале, и мы должны были встретиться в конце лета снова. Каждый год я проводил пару дней вместе с его семьей, живущей истинно религиозной жизнью и полезной работой. Дети были очаровательные… Это большая потеря для нашей страны».
Графиня Элизабета де Байллет-Латур, племянница Софии, «онемевшая от страдания и ужаса», признавалась королеве Марии: «Потеря моей дорогой и любимой тети, самой лучшей и благороднейшей женщины из когда-либо живущих, и моего самого близкого друга погрузила меня в такое горе, что никакие слова не могут описать его. Раньше я даже не могла и помыслить, что возможно такое страдание! Мое сердце всегда принадлежало им… и я знала почти каждую их мысль, и я так хотела, чтобы ее нежная доброта и любовь никогда не исчезали… Я очень надеюсь, что тетя София не понимала, что они умирают, потому что мысль оставить своих детей была бы для нее горше мук ада… Тетю Софию всегда преследовала мысль о том, что когда-нибудь кто-то постарается лишить его жизни, и она никогда, никогда не оставляла его».
Когда роковое воскресенье подошло к концу, в Сараево вспыхнула волна насилия. Толпы турок и хорватов «бродили по городу и пели народные песни, неся портреты императора с черной траурной лентой, — докладывал генерал Микаэль фон Аппель. — Останавливаясь у домов сербов, они били окна, врывались в жилища и крушили все, что попадалось под руку». Потиорек приказал вывести на улицы сотни солдат, чтобы усилить меры безопасности, которые он отказался предпринять в ходе визита. К ночи, как рассказывала венская газета
Мрачные сцены разворачивались в Конаке. Местный патологоанатом не осмеливался проводить вскрытие члена императорской семьи; наконец после получения разрешения из Вены из Сараево прибыл патологоанатом Павао Кауниц
Их тела были покрыты белыми простынями и лежали на металлических столах, привезенных из гарнизонного госпиталя. Экспертиза началась в начале одиннадцатого. Пуля угодила Францу Фердинанду в правую сторону шеи, в 1 см над ключицей и в 2 см от гортани; рана была 5 мм в диаметре, отверстие неправильной формы, с рваными краями. Пуля пробила яремную вену, пройдя по краю трахеи, и разорвала хрящевую ткань между шейными позвонками. Кауниц исследовал рану с помощью пальцев, но, следуя инструкциям, полученным из Вены, не пытался извлечь пулю. Пуля, убившая Софию, прошла через заднюю пассажирскую дверь автомобиля; кусочек конского волоса из обивки двери был найден в ее ране, расположенной 4 см выше ее правой тазовой кости. Этот кусочек закупорил ее рану, предотвратив потерю крови. Пуля, кувыркавшаяся в воздухе, прошла через дверь машины и оставила входную рану продолговатой овальной формы, приблизительно 6 см в диаметре. Пройдя через нижнюю часть живота, пуля разорвала нижнюю полую вену — основной сосуд, по которому венозная кровь доставляется из нижней части тела к сердцу, и в результате — обширное внутреннее кровотечение. Пуля была удалена во время вскрытия.
Людмила Валик и ее муж — художник Рудольф проснулись среди ночи от телефонного звонка — их вызывали в Конак сделать посмертные маски супружеской пары. Когда это было сделано, тела погибших подверглись бальзамированию. Кровеносные сосуды были вскрыты, промыты водой и наполнены смесью формальдегида и глицерина. В семь утра следующего дня работа была закончена. Окровавленная нижняя рубашка эрцгерцога, перчатки и обувь Софии были разрезаны и пошли на мрачные сувениры в память об убитых.
Местный гробовщик доставил два лучших гроба из своих запасов — из позолоченной бронзы для Франца Фердинанда и серебряный для Софии. Они были украшены резным бисером, но гроб Софии был меньше, чем у ее мужа. Черный креп и траурные цветы превратили обеденный зал Конака во временную часовню. Окна были закрыты ставнями от лучей утреннего солнца, а цветочные венки подсвечивали мерцающие свечи. На траурном одре лежали Франц Фердинанд (справа) и София (слева). Руки эрцгерцога были в белых перчатках, в которых он держал распятие, София сжимала небольшой букет цветов, а между пальцами — четки из ляпис-лазури, которые вложила ей в руки ее фрейлина.
В шесть вечера 29 июня архиепископ Сараево Стадлер в сопровождении кафедрального капитула отслужил заупокойную мессу и благословил их тела. Солдаты вынесли гробы и уложили их на два застекленных катафалка, покрытых пальмовыми листьями. Траурный кортеж проследовал из сада Конака, вокруг Императорской мечети и на железнодорожный вокзал. По приказу Потиорека вдоль их маршрута выстроились солдаты с черными траурными лентами. Кавалерийский и пехотный батальоны и представители духовенства находились в начале кортежа, затем ехал автомобиль с траурными венками, на которые ушли все цветы, какие смогли найти в городе; после — два катафалка и наконец провожающие во главе с Морсеем, Румерскирхом, Бардольфом, графиней Ланьюс фон Велленбург и официальные лица Сараево. Железнодорожный вагон, с демонтированными сиденьями и выкрашенный в черный цвет, ждал их на станции
Траурный поезд мчался сквозь ночь, мимо станций, на которых почетные караулы стояли по стойке «смирно» и отдавали прощальный салют, а полковые оркестры исполняли траурные мелодии. Во вторник вечером 30 июня гробы подняли на борт
Несмотря на сложные чувства, которые люди испытывали к Францу Фердинанду при его жизни, его убийство и особенно убийство его жены изменили общественное мнение. Если раньше эрцгерцога презирали и боялись, то смерть придала ему ореол мученика и, казалось, смыла большую часть антипатии. Широкой волной разлилось возмущение по поводу произошедшего и появилось сочувствие к погибшим; все большее количество людей собиралось, чтобы отдать свой последний долг. Так происходило, когда они покидали Сараево, и продолжалось на всем пути следования до Триеста. Теперь, когда похоронная процессия двинулась через город до Южного вокзала, огромные толпы людей собрались под палящим солнцем. В Триест был отправлен личный железнодорожный вагон эрцгерцога, тот самый, у которого сгорела ось, когда супруги только покидали Хлумец. Генрих Стаклер, персональный кондуктор Франца Фердинанда, расстроенный тем, что подвел своего хозяина, сейчас смотрел, как гробы грузили в другой вагон. И наконец они начали свое путешествие в Вену. Так началось то, что один историк назвал «стратегией административной мелочности» Монтенуово, направленной против погибших. Как рассказывал барон Альберт фон Маргутти, похороны «вызвали серьезные затруднения. Было непросто найти прецедент для погребения покойного эрцгерцога и его морганатической супруги в соответствии с правилами придворного церемониала». Хотя «они пытались сделать все как можно лучше, — вспоминала принцесса София, — лучше бы они это не делали». Общественное мнение не было столь же лояльным: один австрийский генерал охарактеризовал траурную церемонию как «фанатичную попытку устранить погибшего эрцгерцога из сферы его прежней деятельности как можно скорее, и если получится, из памяти современников».
Все планы Монтенуово касались только Франца Фердинанда. Эрцгерцогу были предоставлены государственные похороны в Вене. В соответствии с его положением наследника престола и рангом генерал-инспектора императорской армии ему полагались все военные церемонии, до того как он присоединится к остальным Габсбургам в склепе Капуцинов. Что же касалось тела Софии, то Монтенуово считал, что оно всецело принадлежит ее семье и они могут делать с ним что хотят.
Этот план, основанный на холодном расчете, изменился после того, как Монтенуово открыл завещание эрцгерцога и узнал, что тот хотел быть похороненным в замке Артштеттен. Учитывая эти открывшиеся обстоятельства, настаивал Монтенуово, нет необходимости проводить траурную церемонию в Вене. В имперской столице могли провести некоторые траурные службы по отношению к эрцгерцогу, но тело Софии должно было быть сразу доставлено в Артштеттен. Ни при каких обстоятельствах морганатическая жена эрцгерцога не могла лежать рядом со своим мужем в императорской часовне во дворце Хофбург. Когда об этом плане узнали мачеха Франца Фердинанда Мария Тереза и новый наследник эрцгерцог Карл, они пошли к Францу Иосифу и высказали свои возражения. С неохотой, но император все же согласился с тем, что траурная церемония захоронения Франца Фердинанда и Софии будет проведена в Вене.
Похороны были не похожи на все, что когда-либо приходилось видеть Вене. Роль императора в планировании траурной церемонии давно уже стала предметом ненужных дискуссий. Как Монтенуово был одержим вопросами этикета, которые доставляли столько унижений Софии при жизни, так и Франц Иосиф был бессильным заложником традиции. На протяжении всего своего правления он всегда старался лично принимать участие в торжествах по важным поводам и рассматривал мельчайшие детали, будь это крестины, свадьбы или похороны. Так произошло и в случае траурной церемонии погребения Франца Фердинанда и Софии. Монтенуово уже не раз подвергался осуждению со стороны как современников, так и исторической критики. Но вечером 29 июня план церемонии был утвержден лично императором, а позднее он публично подтвердил, что она была проведена «в соответствии с моими намерениями». Таким образом, траурная церемония была таким же выражением желаний старого императора, как и презрения и ненависти Монтенуово к этой паре.
Королевские дворы Европы погрузились в траур: Великобритания на неделю, Россия на две, Германия и Румыния на месяц. Думая, что смерть наследника престола Австро-Венгрии будет означать государственные похороны, члены королевских семей Европы начали планировать свое участие в траурной церемонии. Король Румынии Кароль сообщил, что он приедет; король Георг V попросил своего дядю Артура, герцога Коннаутского, присутствовать на похоронах; великий князь Николай Николаевич должен был представлять царя Николая II, а король Италии Виктор Эммануил сообщил, что хотел бы лично принести последнюю дань уважения. Кайзер Вильгельм вообще заявил, что он и его брат принц Генрих будут присутствовать на церемонии в Вене.
И вдруг было объявлено, что никакие иностранные представители приглашены не будут. Официальной причиной было заявлено состояние здоровья императора. Монтенуово обратился в консульства других стран с этим объяснением, говоря, что оно продиктовано стремлением «не напрягать подорванное здоровье Его Величества необходимостью соблюдения требований протокола»; страны и королевские дома должны послать в Вену только своих послов или министров. Франц Иосиф действительно опасно болел бронхитом несколькими месяцами ранее, но его здоровье восстановилось к 23 мая, о чем заверили общественность его врачи и в чем убедил Франца Фердинанда Монтенуово, когда эрцгерцог пытался использовать предлог плохого здоровья императора, чтобы отменить свою поездку в Сараево. С момента этого объявления и похоронами прошло шесть недель: британский посол Морис де Бунзен даже сообщил в Лондон, что «к счастью, Его Величество уже так же здоров и полон сил, как и прежде».
Бунзен отмечал, что при императорском дворе было широко распространено недовольство тем, что «присутствие иностранных принцев будет доказательством всеобщей симпатии, которой пользовался эрцгерцог за пределами своей страны». Все стало складываться крайне неудачно. Король Румынии, уже отправившийся в дорогу, повернул обратно у австрийской границы, узнав о желании Вены. Несмотря на эти пожелания, кайзер заявил, что хотел бы приехать как друг покойного и ему не требуется официального приглашения. Это было совсем не то, что хотели услышать в Вене, и вскоре Вильгельм был предупрежден о готовящемся против него в Вене «заговоре». При таких обстоятельствах его визит был бы крайне неосмотрительным. Никакого заговора в действительности, конечно, не существовало, кайзер все же продолжал настаивать на своем посещении Вены. Но сопротивление австрийских властей оказалось настолько сильным, что ему пришлось отказаться от этой идеи. Чтобы скрыть свою растерянность и смущение, кайзеру даже пришлось заявить о том, что у него случился приступ люмбаго и он не сможет поехать.
После того как Вена аргументировала нежелание видеть членов королевских семей на траурной церемонии здоровьем императора и возможным заговором против высокопоставленных особ, было найдено и третье объяснение такого решения. Она настаивала на том, что в случае приглашения на похороны королевских особ придется принять и Петра, короля Сербии, страны, которая подозревалась в причастности к произошедшему убийству эрцгерцога. И, таким образом, ситуация стала бы слишком затруднительной.
Все эти «маневры оправданий», вспоминал принц Людвиг Виндишгрец, были направлены на то, чтобы удержать королевских особ от присутствия на похоронах в Вене. Основной предлог — состояние здоровья императора — восприняли без особых комментариев. В конце концов все сочувствовали старому императору и легко могли поверить в то, что церемонии, связанные с большим сбором членов королевских семей, могли действительно оказаться для него слишком утомительными. Но последующие за этим новые отговорки лишь подрывали сделанное дело. Траурная церемония могла стать для Франца Иосифа неприятным испытанием, но он мог бы, в конце концов, абстрагироваться от личных предпочтений и потерпеть временный дискомфорт. Императорский двор, желая непременно отвадить желающих приехать, выдвигал все новые и новые причины, все более слабо аргументированные, невольно показывая таким образом истинное положение дел. Он не хотел допустить приезд уважаемых особ по той причине, как писал Иоахим Ремак, что их приезд стал бы слишком большой честью для Софии, «бывшей фрейлины».
Эта неприязнь преследовала Софию всю жизнь, заставляя страдать от горьких сплетен и причиняя ее мужу горькие обиды. Теперь она продолжалась и после смерти, приготовив для изумленной Вены самые необычные императорские похороны, никогда не виденные ранее. По замыслу Монтенуово, они должны были продемонстрировать, что «муж и жена не могут быть равными в смерти», так как «они никогда не были равными при жизни». Никто не сможет забыть «поразительно простой» церемонии, «просто оскорбительной, — как писала венская
Глава XVIII
ВМЕСТЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ
Было начало одиннадцатого ночи 2 июля, когда поезд с Францем Фердинандом и Софией наконец прибыл на
Франц Фердинанд был генерал-инспектором, поэтому сразу бросалось в глаза отсутствие высших армейских офицеров. По существующей традиции в траурный кортеж должны были входить офицеры, представляющие все полки, в которых он служил; во всяком случае, надлежало присутствовать представителям всех родов войск армии и военно-морского флота. Заручившись поддержкой императора, Монтенуово отказал погибшим в этих почестях: София при жизни не имела права разделять воинские почести, полагающиеся ее мужу, и сейчас императорский двор решил, что она не могла разделить их с ее супругом и в смерти. Офицеров из 7-го лейб-гвардейского уланского полка, чтобы предотвратить их присутствие, обязали находиться в своих казармах, хотя через два дня их вызвали в Вену для участия в общей похоронной процессии. Не так давно были убиты девять низших офицеров нарождающихся имперских военно-воздушных сил, на их похоронах присутствовали самые высокопоставленные армейские чины. Но в случае с эрцгерцогом, для того чтобы встречать поезд и вынести из него гробы к траурным катафалкам, были допущены только низшие офицеры, не занимавшие важных должностей.
Стояла теплая ночь. На городском небосклоне висела тусклая луна, освещающая мрачные сцены, разыгрывающиеся на земле. На первый взгляд, когда траурная процессия прошествовала по улицам Вены, зрелище казалось очень впечатляющим. Слуги в расшитых золотом ливреях шли впереди кортежа, высоко подняв мерцающие фонари; за ними следовала небольшая группа офицеров 7-го лейб-гвардейского уланского полка; придворные верхом на лошадях, экипажи с адъютантами и официальными лицами императорского двора. Шесть черных лошадей везли два траурных катафалка. Гроб, в котором покоился Франц Фердинанд, был больше и выглядел гораздо солиднее, чем гроб Софии, покоящийся на катафалке поменьше. Пять унтер-офицеров и двенадцать лейб-гвардейцев с обнаженными саблями и алебардами по бокам кортежа печатали шаг по булыжной мостовой. Шествие замыкали снова слуги с фонарями, экипажи с придворными и лейб-гвардейцы уланского полка.
Процессия вышла из Бельведера и достигла Хофбурга, когда куранты пробили одиннадцать. Процессия миновала ренессансные
Белые стены часовни были драпированы черным крепом, черный бархат с вышитым на нем гербом эрцгерцога покрывал алтарь. Катафалк, закрытый золотой тканью, располагался перед алтарем; над ним был натянут позолоченный балдахин. Свечи в высоких серебряных подсвечниках заливали траурные катафалки мягким, мерцающим светом, освещая и почетный караул: десять лейб-гвардейцев пикинеров в красных мундирах и белых бриджах и десять венгерских лейб-гвардейцев в ярко-красных с серебром мундирах, в доломанах, накинутых на плечи; головы склонены, руки в перчатках сжимали обнаженные мечи.
И опять же все казалось очень торжественным, но первое впечатление было обманчивым. Как рассказывала дочь одного дипломата, фамильные гербы погибших выглядели так, «словно их изобразил неумелый ребенок». Тела лежали в тех же неодинаковых гробах, в которых они были доставлены из Сараево. Когда их привезли в Вену, ничто не мешало поместить их в другие гробы, но большой, из позолоченной бронзы гроб эрцгерцога и маленький, серебряный и менее украшенный гроб Софии должны были напоминать об их неравном статусе. Но это было не единственное отличие: постамент, на котором покоился гроб Франца Фердинанда, был больше и на восемнадцать дюймов выше, чем тот, на котором покоился гроб Софии, — еще одно тонкое напоминание о морганатическом статусе супруги эрцгерцога. Перед гробом Франца Фердинанда лежали массивные, красные с золотом, бархатные подушки, на которых лежали символы его императорского статуса и воинского положения: корона эрцгерцога, шляпа адмирала, шляпа генерала, его церемониальный меч, медали и награды. Перед гробом Софии также лежали подушечки, но на них располагались лишь предметы, символизирующие ее как простую благородную даму, — ее черный веер и пара белых перчаток.
Двери часовни открылись для публичного посещения в пятницу, 3 июля, в восемь часов утра. Более 50 000 человек прождали всю ночь, чтобы засвидетельствовать свое последнее почтение погибшим. Такого общественного сочувствия давно уже никто не удостаивался. С наследным принцем Рудольфом можно было прийти проститься в течение всего дня, и потом этот период был еще продлен из-за большого числа пришедших; в 1895 г. попрощаться с эрцгерцогом Альбрехтом, инспектором императорской армии, можно было в течение двух дней, утром и после обеда. На то, чтобы люди могли проводить в последний путь Франца Фердинанда и Софию, было отведено всего четыре часа. И в довершение всего Монтенуово распорядился, чтобы во время траурной мессы одновременно в часовне могли находиться не более двух человек. Один из присутствующих отмечал, что «священник, читающий молитвы, выглядел очень убого. И все это выглядело очень, очень плохо». Хотя большая очередь пришедших людей тянулась далеко вдоль Рингштрассе, в полдень двери часовни закрылись, и десяткам тысяч людей пришлось вернуться, так и не попрощавшись.
София, Макс и Эрнст прибыли в Вену вместе с братьями и сестрами их матери и остановились в Бельведере у их бабушки, Марии Терезии. Им не было разрешено присутствовать в часовне на похоронной службе; морганатические потомки морганатического брака, они были признаны недостойными находиться вместе с Францем Иосифом и другими членами Императорского дома. Им было даже запрещено проводить своих родителей в последний путь из часовни по улицам города.
Горьким напоминанием об отсутствующих на службе детях стал большой венок из белых роз около гробов их родителей. На его траурных лентах было просто написано: «София, Макс, Эрнст». Последние знаки внимания, оказанные погибшим, наполняли часовню: венок из белых роз от короля Георга и королевы Марии с подписью: «В память о дружбе и симпатии, от британской королевской семьи»; цветы от королевских семей Европы и глав иностранных государств, в том числе от американского народа и президента Вудро Вильсона; был даже венок от гильдии обувных дел мастеров Нижней Австрии. Но от Габсбургов был только венок наследной принцессы Стефании. От других членов императорской семьи не было ничего.
Похороны состоялись в четыре часа пополудни. Британский посол Морис де Бунзен отмечал, что «многих комментариев заслужило решение провести отпевание в небольшой церкви Хофбурга, вместо того чтобы выбрать место, способное вместить большее количество людей». Император, в белом кителе армейского генерала, вместе с эрцгерцогами и эрцгерцогинями императорского дома, находился на галерее часовни. Придворные, министры, представители провинций, мэры Вены и Будапешта, президент парламента Австрии, члены дипломатического корпуса, представлявшие правительства своих стран, а также другие высокопоставленные гражданские чиновники заполнили церковь. Европейцы заняли первые ряды; американский представитель оказался на второй галерее, в верхней части часовни.
Зазвонили колокола, и принц-кардинал Вены, архиепископ Пиффль окропил гробы святой водой и окурил ладаном. Церковный хор исполнил
До наступления ночи гробы шесть часов простояли в пустой часовне, с перерывом для посещения только Софии, Макса и Эрнста, которым наконец-то разрешили проститься с родителями после того, как панихида закончилась и все официальные лица ушли. В десять часов вечера унтер-офицеры вынесли гробы к
Чтобы это шествие не выглядело излишне торжественным, Монтенуово попросил камергеров двора, тайных советников, высокопоставленных придворных и рыцарей ордена Золотого руна не присоединяться к траурному кортежу, пока он не прибудет на вокзал. Это низкое распоряжение вызвало открытое неповиновение, «беспрецедентное нарушение» «недалекого» протокола, предложенного лордом-камергером. Когда катафалки покинули Хофбург, к кортежу присоединились сотни аристократов — Фуггеры и Гогенлоэ, Кински и Фюрстенберги, Лобковичи и Лихтенштейны, оказывая последнюю почесть погибшим и являя собой молчаливый упрек Монтенуово. Британский посол де Бунзен с глубоким удовлетворением отнесся к происходящему, отмечая, что «сложно было сделать что-то лучшее, чтобы подчеркнуть важность происходящего, чем то, что произошло прошлой ночью». Пока они шли в траурной процессии, вспоминал Маргутти, «многие из них отпускали нелестные замечания не только о князе Монтенуово, но также, хотя и в завуалированной форме, о старом императоре».
Возмущение сокращением траурных церемоний, утверждал один автор, было лишь среди небольшого числа слуг покойного эрцгерцога и его «чрезмерно впечатлительных друзей». Но газеты и общественное мнение нельзя было отнести к числу «чрезмерно впечатлительных друзей» Франца Фердинанда. Слишком много людей самых разных политических убеждений высказывали подобные мнения. Как писал один дипломат, люди перешептывались, что «в императорской семье не оказывают уважения даже мертвым. Ее ненависть преследует своих жертв даже за пределами могилы». «Я был возмущен, — писал принц Людвиг Виндишгрец, — что каждое ничтожество может теперь пнуть мертвого льва ногой». «Было общее чувство негодования, — писал Айзенменгер, — вызванное тем отношением, которое проявлял лорд-камергер к умершему». Евгений Кеттерл, личный камердинер императора, отмечал, что траурные церемонии в Вене справедливо «вызвали гнев и возмущение». Маргутти считал, что император «допустил серьезную ошибку», урезав «пышность погребальных обрядов до минимума». Даже британский посол сообщал, что было трудно понять такое сокращение погребальных церемоний и о «повсеместно распространенном недовольстве» этой ситуацией. «Сложно поверить в то, — писал он, — что такой порядок был обусловлен недостаточно высоким статусом погибших». Возможно, уменьшение времени траурного ритуала было произведено необходимостью сохранения здоровья императора, продолжал посол, чтобы избежать его переутомления после того, как он только вернулся с отдыха в Ишле. «Что же касается церемониала, — как заверили посла, — все старые традиции были соблюдены».
Де Бунзен находился в Вене всего шесть месяцев, и его незнание ритуалов нельзя ставить ему в вину, как можно понять и оскорбленные чувства тех, кто разбирался в традициях Габсбургов. Возмущение общественности было так велико, что Франц Иосиф решился на беспрецедентный шаг, публично защитив Монтенуово со страниц
Мстительность Монтенуово распространилась и за пределы столицы. «Я доставлю их тела вам на вокзал, к грузовому вагону поезда, — грубо сказал он Никичу-Булле, — а что с ними делать потом — это ваша забота». Монтенуово полностью дистанцировался от человека, которого он презирал при его жизни, и женщины, к которой он не имел ничего, кроме вражды. Он даже настаивал на том, чтобы София, Макс и Эрнст оплатили доставку тел их родителей в Артштеттен. Только после того как кто-то пожаловался Францу Иосифу на такую подлость, тот приказал своему лорду-камергеру оплатить эти расходы.
Чтобы организовать похороны, бывшие сотрудники Франца Фердинанда обратились в венское муниципальное похоронное бюро. Провожаемые взглядами племянника Франца Фердинанда Карла и других эрцгерцогов, унтер-офицеры пронесли гробы через Вестбанхоф. Железнодорожный вагон, который должен был доставить их тела в Артштеттен, оказался обычным грузовым вагоном, в спешке обтянутым черным крепом слугами Франца Фердинанда (Монтенуово отказался предоставить специальный транспорт). Вагон был прицеплен к обычному поезду. В 22.40 он отправился в путь, быстро скрывшись в молоке тумана, наползающего из бассейна Дуная.
Уже наступало утро, когда поезд прибыл на железнодорожную станцию в Пёхларне. Местная полиция и пожарные команды, духовенство, члены ветеранских ассамблей собрались на станции, но внезапно начавшийся ливень сделал невозможным проведение короткого молебна на площади, как планировалось изначально. Кто-то принес цветы с поезда, и зал станции был спешно украшен. В него занесли гробы, и в наполненном людьми зале прошел краткий молебен по погибшим. Когда все завершилось, двенадцать унтер-офицеров из 4-го драгунского и 7-го уланского лейб-гвардейского полков вынесли гробы в ненастную ночь и погрузили их на два черных катафалка, предоставленные венским похоронным бюро. Хотя было почти два часа ночи, жители города выстроились вдоль улиц, чтобы отдать последний долг усопшим; сильный ветер развевал черные траурные ленты, висевшие на фасадах домов, а тени, отбрасываемые светильниками, складывались под всполохами молний, освещавших небо, в пугающие фигуры.
Домашние и слуги Франца Фердинанда и Софии заняли пять арендованных экипажей, и траурная процессия тронулась к берегу Дуная. В этом месте моста через реку не было, и кортеж спустился на скользкую от дождя палубу небольшого парома. Буря была в самом разгаре, волны раскачивали паром, раскаты грома сотрясали небо, и все освещали вспышки молний. Напуганные шумом, кони шарахнулись, и одна из машин осталась на палубе только двумя колесами. Только с большим трудом и полным напряжением сил находящихся на пароме людей, удалось вернуть катафалк в безопасное положение. Наконец в пять утра, когда начало светать, промокшая под дождем похоронная процессия начала подниматься по склону Артштеттена.
Поделиться книгой: