Свобода

Я не сразу узнаю Кощея. Мы до восьмого учились в одном классе, потом он ушел в хабзу.

– Ты, говорят, в Минске? – спрашивает Кощей.

Я киваю.

– Ну и как там?

– Нормально.

– Сколько получаешь? Ладно, можешь не говорить – все равно не скажешь. Я с пацаном базарил – он на «Кока-колу» устроился. Сказал, что бумагу там подписал – нельзя говорить, сколько получаешь. Сейчас вообще никто не говорит. И я тебе не скажу. А хули ты в школу ни разу не ходишь, на вечер встречи?

– Я ж здесь не живу.

– Ну а хули? Ты ж не в Америке, бля… Приехал бы… Я каждый раз хожу, на постоянке. Вообще, наших мало ходят. Бабы все замужем, дети там, хуё-мое, а пацаны… Не знаю, знаешь ты или нет, ты ж здесь не живешь… Рыхлого завалили, давно уже, Бэню тоже… Гура и Кислый на зоне, за рэкет – давно уже, года два… Да не, каких два? Уже, может, пять… Долбоёбы, что еще сказать? Мне тоже предлагали после армии, но я им конкретно сказал: мне это не надо. Работаю шофером, вожу директора рыбозавода – и все у меня чики-пуки…

* * *

– Ну и что, что однокомнатная? – говорит Коля. – Зато своя. Я пока жениться не собираюсь, а для себя и баб на одну ночь места хватит. Окраина – а что тут такого? На машине не так далеко, пробок у нас пока нет. Вот мне говорили, что в Лондоне охеренные пробки. Я, правда, сам пока не был, но надо будет съездить. Лондон, все-таки, центр музыкальной культуры…

Мы сидим на балконе «однушки» в новом, только что заселенном доме. Мебели в квартире практически нет – только стол и две табуретки на кухне. В комнате на полу лежит широкий тюфяк. Также на полу стоят музыкальный центр, телевизор и видик.

– Ну что, еще по чуть-чуть? – спрашивает Коля.

Не дожидаясь ответа, он берет бутылку портвейна, наливает в пластиковые стаканы. У него нет обычной посуды, только одноразовая – сказал, что не хочет заморачиваться с мытьем.

Мы чокаемся, выпиваем. Я подцепляю пластмассовой вилкой кусок вареной колбасы, начинаю жевать.

– Я вот про Лондон говорю – ну, это дело будущего. А уже этим летом еду в Европу. Автобусный тур. Три страны. Испания, Германия, Франция. Одна только херня – паспорт в посольстве, а когда визу сделают – хер его знает. Ты ж в курсе, что Лукашенко послов выгнал с дач. Сказал: нечего вам там делать – в правительственном городке, где он сам живет, премьер-министр, прочие… И я считаю, правильно сделал. В этом я его поддерживаю. Он, конечно, лох, но здесь я с ним согласен. И ты прикинь, что эти пидарасы сделали в посольствах: перестали визы выдавать. Просто закрылись – и все. Вот уроды, прикинь? У них свои разборки с Лукашенкой, а почему обычный человек должен быть крайним? Почему я должен из-за этого страдать?

В промежутке между домами видна кольцевая дорога. По ней движется поток машин.

II

Занюханный Дом культуры на окраине Мурманска заполнен почти до отказа. Ждан с микрофоном в руке стоит у края сцены. Он, не мигая, смотрит в толпу, говорит:

– …Вы ведете затхлые жизни в своих затхлых квартирах. И эти ваши жизни ничего не имеют общего с тем, чего вы хотите на самом деле. Но вы боитесь потерять то, что имеете. И это неправильно! Не надо бояться перемен, не надо бояться разрушить устоявшийся порядок вещей. Этот страх – клетка, в которую вы сами себя загоняете. Обман – это, в общем, не самое худшее в жизни. Самое худшее – самообман. Вы говорите себе, что все нормально, а на самом деле все плохо.

Ждан разворачивается, подходит к столу, берет стакан с водой. Бросает взгляд на меня. Я еле заметно киваю. Он делает глоток, опять подходит к краю сцены.

– Кризис – естественный результат того, к чему Россия шла все последние годы. Было бы удивительно, если бы он не случился. Но сейчас правительство пытается запугать людей кризисом, сказать – будьте с нами, поддерживайте нас, а мы вам поможем его преодолеть. Все это – наглая абракадабра. Власти могут пугать нас сколько угодно. Но мы должны смотреть вперед, а не только под ноги! Они хотят, чтобы мы сидели в своей норе, боясь высунуться и принимая их подачки… Но нам их подачки не нужны! Кризис – это еще и возможности!

Ждан останавливается. Обводит глазами зал. Люди – в основном средних лет и пожилые – внимательно слушают.

– Нам нужно осознать, что высшая ценность – это свобода. А нас с самого детства хотят загнать в рамки – сначала родители и учителя, потом – государство, менты, попы, начальники на работе. Но как только человек осознает, что только он сам, и больше никто, определяет для себя границы того, что правильно, а что нет, ему уже ничего не страшно. Ему не страшен кризис, не страшны любые проблемы.

Ждан снова делает паузу.

– А что вы конкретно предлагаете? – выкрикивает какой-то мужик.

– Я предлагаю принципы, по которым надо жить. Это – шире, больше, чем просто политика, чем идея партии. Но без политики, без партии я не донесу свои идеи до тех, кому они нужны. Я это понял и стал заниматься политикой…

– Значит, вы предлагаете все разрушить до основания, а потом? – говорит седая тетка в первом ряду. – Но ведь это уже было…

– А вы считаете, у нас есть что разрушать? Что можно было, все было разрушено семь, восемь, десять лет назад. И это неплохо. Плохо, что вместо этого ничего не построили. Мы живем сейчас в вакууме, в пустоте. Одна система рухнула, а взамен ничего не появилось. Вылезла только наружу вся грязь и гниль прошлой системы… То есть я не говорю, что нужно все разрушить. Что-то нужно оставить и постепенно реформировать, но есть вещи, которые нужно сделать прямо сейчас. Отменить прописку – это даст полную свободу передвижения. Отменить обязательную военную службу!.. Отменить…

Выступление закончилось. Ждан, Гена и я выходим из служебного входа ДК к машине. Небо над облезлыми пятиэтажками начинает синеть.

Рядом с нашей «Волгой» курят пятеро гопников. Заметив нас, они выбрасывают бычки.

Один, кивнув на «Волгу»:

– Ваша тачка?

Гена:

– Да, а что такое?

– Ничего. Какого хуя вы сюда приперлись, а? Хули вы тут забыли? Сидели бы дома…

Ждан смотрит на парня.

– Кто вас послал?

– Никто. Не твое дело… Тебя не касается…

– Сколько вам заплатили?

– Нисколько… Не твое…

Гопник кивает остальным. Они бросаются на нас. Один – с ходу меня в челюсть и ногой в живот. Падаю. Тут же получаю по ребрам. Хватаю одного за ногу. Он падает. Ударяется о машину. Пробую встать – в спину чья-то нога. Лечу носом в грязь. Встаю на колени. Ждан – у багажника «Волги». Напротив него – гопник с ножом. Гена дерется с троими.

Ждан:

– Давай попробуй, ударь меня.

Гопник замахивается ножом. Я вскакиваю. Бью его сзади по голове. Ждан хватает его запястье. Нож выпадает. Ждан заламывает ему руку. Прижимает мордой к багажнику.

Визжит сирена. Подъезжает ментовский «козел». Гопники – наутек. Кроме того, которого держит Ждан.

Из машины выходит мент-старлей.

– Что здесь происходит?

Ждан:

– Вот, напали на нас. Из хулиганских побуждений…

На столике – бутылка водки, остатки нарезанной колбасы и хлеба. Ждан берет бутылку. Разливает остаток ровно пополам в гостиничные граненые стаканы. Мы чокаемся, выпиваем.

Ждан:

– Да, сложный был день. Нужно расслабиться… К Гене это, правда, не относится – он вообще не пьет…

Ждан берет вторую бутылку. Открывает. Наливает в стаканы.

– Ты не жалеешь, что перешел ко мне работать?

– Не-а…

– Но тебя все устраивает?

– На сегодня – да. Я вообще стараюсь жить сегодняшним днем, не думаю про завтра… Не знаю, почему. Может, потому что я сначала жил в «совке», и не было никаких перспектив, все в жопе… Потом вдруг начало намечаться, робко так, по чуть-чуть… Может, нет, может, да… А потом вдруг пришел Лукашенко, и все накрылось медным тазом, покатилось назад…

– Я тебя понимаю, Андрюша, я тебя понимаю. И ты зря копаешься в себе, пытаешься объяснить себе, что, почему и как. Это же отлично – жить сегодняшним днем, не стараться все распланировать… У меня вот как все было? Сначала – жениться, а то, не дай бог, будет поздно, потом продвинуться по службе… Квартиру выбить себе… Но ведь все это ерунда… Можно было бы все сделать по-другому… Даже при той, советской системе… Тебе сколько лет? Двадцать семь?

– Будет. В октябре.

– Отличный возраст. И ты правильно живешь. Сегодняшним днем… Так и надо. Хотя бы до тридцати. А лучше – всю жизнь…

* * *

Сижу за компьютером, отвечаю на письма. Телефон. Внутренний. Ждан.

– Не хочешь развеяться, прогуляться? Мы собрались пойти выпить кофе…

– Да, хорошо, я с вами…

Встаю из-за стола. Беру с вешалки куртку. Просовываю руки в рукава.

В приемной на диване сидит Оля – в синих джинсах и короткой черной кожаной куртке. Встает, кивает мне. Я киваю в ответ.

Ждан выходит из кабинета. Он непривычно коротко пострижен, с легкой небритостью на щеках, в белой рубашке под пиджаком. Раньше он носил только темные.

Выходим на улицу. Теплый серый октябрьский день. Газон у входа в офис засыпан желтыми листьями.

Ждан:

– Заметил мой новый «имидж»? Это ее работа, – кивает на Олю. Она едва заметно улыбается. – Говорит, тебе надо выглядеть по-другому, не быть похожим на бывшую советскую номенклатуру. Я сопротивлялся, но она в конце концов меня убедила…

Официантка – в черном фартуке поверх джинсов и оранжевой майки. Ставит на столик три чашки кофе и блюдца с кусочками рафинада. Уходит. Оля берет один кусочек. Обмакивает в кофе. Смотрит, как он намокает, становясь коричневым.

Ждан берет свою чашку, отпивает.

– А ведь у России до сих пор нету национальной идеи. Уже семь лет Россия существует как самостоятельное государство. Уже семь лет, как нет «совка». Но национальной идеи как не было, так и нет. Есть лишь бессмысленная политическая риторика. Тем, кто наверху, важно зацепиться за власть. Это раз. И работать на свой карман. Это два. На массовом уровне единственная идея – капитализм, деньги, заработать побольше и побольше себе позволить.

Оля:

– А в Америке разве не то же самое?

Ее кусок сахара падает в чашку.

– Нет. Вернее, не только это. Их идея в том, что Америка – самая лучшая, самая сильная в мире страна, которая всем остальным несет демократию, капитализм и тэ дэ. И особенно это стало понятно после «холодной войны», которую СССР проиграл. И отсюда их этот патриотизм – порой откровенно дебильный. А потом уже, после этого, – деньги. С Восточной Европой все тоже понятно: уйти подальше от социализма. Забыть его, как кошмарный сон. Войти в Европейский Союз, в НАТО…

Спрашиваю:

– Но ведь и у нас могло быть так?

– Нет. Разница в том, что у них к власти пришли новые люди. Новая элита – диссиденты, вернувшиеся эмигранты и тому подобные. А у нас – все те же самые, только перекрасились в другие цвета. Они – не новая элита, а продукт разложения советской системы. А диссиденты и прочие – те обрадовались, что сейчас стало можно говорить всё подряд, что за это уже не посадят в тюрьму или в психушку. Вот они и говорят. И больше ничего.

* * *

Все четыре конфорки включены: отопление еще не включили, а на улице резко похолодало. На одной конфорке греется чайник.

Аня:

– Сахар кончился. С вареньем попьем, хорошо?

Я киваю, смотрю в окно. Парк с пожелтевшими деревьями. По Коровинскому шоссе проезжает автобус. Поворачивает на Ангарскую.

Аня насыпает заварку в две чашки. Достает из холодильника начатую банку сливового варенья.

– Я хотел тебе сказать…

– Не надо, я все и так понимаю… Не надо… Я какое-то время назад поняла. Может, несколько недель…

Аня берется тряпкой за ручку чайника. Снимает с плиты. Наливает в чашки кипяток.

* * *

Стук в дверь. Мужик в потертой кожаной куртке.

– Здравствуйте, а где здесь записываются в партию?

– Следующая дверь…

– А взнос что, всего десять рублей?

– Взнос – дело добровольное. Десять рублей – это минимум.

Мужик кивает. Дверь закрывается.

Встаю из-за стола. Иду по коридору. Захожу в приемную. Жданович – перед телевизором. Смотрит на экран. Света стучит пальцами по клавиатуре.

На экране мужики в форме РНЕ продают у метро газеты.

Диктор:

– …Месячник протеста, который продлится до девятого ноября, позволил маргинальным политическим силам выйти из подполья.

Ждан, кивая на экран:

– Мы тоже, можно сказать, маргинальная политическая сила. Даже, может, еще более маргинальная, чем они. Но мы растем… Света, посмотри последние данные по численности…

Света двигает мышкой по коврику. Щелкает. Открывает файл.

– По всей России – восемнадцать тысяч девятьсот тридцать четыре…

– Спасибо… Я не говорю, что мы должны себя противопоставить абсолютно всем. – Ждан смотрит на меня, улыбается. – Хотя до сих пор мы только этим, собственно, и занимались. Да, мы – не левые, не правые и не центристы. Мы просто другие. Но в политике, увы, как в дипломатии. Нужны сторонники. Поэтому мы будем сотрудничать со всеми, кто себя не дискредитировал в наших глазах. У нас немного общего с «левыми», но на сегодня они – против власти, они – оппозиция. И мы тоже в оппозиции. Значит, мы с ними, получается, на одной стороне…

На экране – престарелый Ельцин. Он что-то шамкает. Ждан берет пульт. Убирает звук, снова смотрит на меня.

– Проблема «левых» в том, что у них все примитивно. Они банально пользуются ситуацией, кризисом, социальными проблемами, чтобы набрать политические очки. Это примитивно. Мы больше, интереснее, сложнее. И поэтому к нам придут люди. К нам придут недовольные и нынешней властью, и оппозицией. Придут те, кто не согласен…

* * *

Накрапывает мелкий дождь. В толпе машут флагами. Красными советскими: коммунисты. Красно-белыми: РНЕ. Красно-бело-черными: НБП.

Плотный мужик в черной куртке и кепке слезает с грузовика-«трибуны». Парни-охранники в камуфляже помогают Ждану подняться на грузовик.

Ждан:

– Добрый день! Как вы уже, наверно, слышали, меня зовут Сергей Жданович, и я – лидер Партии саморазвития личности.

Делает паузу. В толпе – несколько хлопков.

– Возможно, некоторые из вас слышали мою историю. Я начинал как экстрасенс. Но я не давал никому ложных надежд и неискренних обещаний. Я не занимался врачеванием в кавычках, как когда-то Чумак или Кашпировский. Вы помните передачи Кашпировского? Где он стоит на сцене и кричит: а кому еще стало лучше после моих сеансов? Встаньте, расскажите… Чистая самореклама. Точно так же ведут себя люди, которые дорвались до власти, сидят на ней и ни за что не готовы с ней расстаться. Это явления одного порядка.

В толпе аплодируют. Ждан делает паузу. Снова начинает говорить.

– Я тоже владею техниками экстрасенсорной диагностики и лечения. Но я это не педалирую, потому что знаю: каким бы экстрасенсом ни был человек, он не может вылечить от всех болезней. Это обман, надувательство. Вылечить и – а это главное – помочь жить хорошо может только одно: правильные установки, правильное отношение к жизни…

* * *

За окном темно. В стекле отражается тусклая лампочка. Смотрю на часы в углу монитора. 21:48. Задерживаться допоздна в последние недели стало нормой. Выключаю компьютер, беру с вешалки куртку, иду по коридору.

В приемной, за столом Светы сидит Оля. Смотрит телевизор, MTV-Россия. На экране дрыгаются несколько черных рэпперов.

Говорю ей:

– Привет.

– Привет. Можешь нас подождать – Сергей сейчас тоже выходит. Подвезем.

Я киваю, подхожу к столу, присаживаюсь на край.

На экране – следующий клип. Eagle Eye Cherry, песня «Save Tonight».

Ждан выходит из кабинета, запирает дверь. Говорит Оле:

– Наши планы, к сожалению, придется отменить… Возникла срочная встреча… Подвезти тебя тоже не успеваем…

Оля:

– Ничего. Меня Андрюша проводит, да?

Я киваю.

Выходим на улицу. Оля и Ждан целуются. Ждан жмет мне руку, идет к «Волге». Гена заводит мотор.

Я и Оля идем к метро.

Она спрашивает:

– Ты давно в Москве?

– С конца февраля.

– А я уже больше двух лет. Поступила сначала в ГИТИС, проучилась полгода, бросила… На следующий год поступила в «плешку».

– А сама откуда?

– Из Новокузнецка.

– Не был там ни разу.

– И ничего не потерял. Уродливый город, одни только заводы, дым из труб и смог…

Вход в метро. В коляске спит обоссавшийся безногий инвалид. Рядом валяется бутылка от дешевого портвейна. – Отец всю жизнь проработал на меткомбинате, – говорит Оля. – А когда зарплату несколько месяцев не платили, он бросился в коксовую печь. Там температура больше тысячи градусов… Конечно, не только из-за зарплаты… Он пил… То есть пил он всегда, сколько я себя помню, но в последние года три-четыре до этого – много больше…

* * *

Двери вагона метро раздвигаются. Мы выходим. В тупике, под мозаикой стоя трахаются парень в косухе и девушка в длинном черном пальто и высоких сапогах. В центре зала три пацана в светлых джинсах и высоких ботинках молотят ногами «чурбана». Два мента, сидя на лавке, равнодушно наблюдают.

Оля хватает меня за руку – я чуть не наступил в красноватую лужу блевотины.

Заходим на эскалатор. На соседнем, едущем вниз, стоят четыре гопника – все с бутылками пива и зажженными сигаретами. Один показывает мне «фак».

За киосками собрались в кружок инвалиды и попрошайки. Пьют водку, передавая друг другу бутылку. Рядом несколько их «коллег», в том числе один без ноги, на костылях, играют в футбол. Вместо мяча – бумажный сверток. Вместо ворот – бутылки из-под шампанского. На костре жарится собака.

Оля:

– Ты веришь, что вот это все можно изменить?

– Не знаю…

Подходим к кирпичной пятиэтажке старой постройки.

Оля:

– Зайдешь чаю попить?

– Поздно уже… А завтра опять куча работы…

– Ладно, пока. Спасибо, что проводил. Спокойной ночи…

Она целует меня в щеку, заходит в подъезд.

* * *

Наливаю воды в электрочайник, выхожу из туалета. Иду по коридору. Захожу в свой кабинет. Всовываю вилку в розетку.

Телефон. Снимаю трубку.

Света:

– Андрей, сейчас к тебе человек зайдет. Говорит, вы с ним договаривались…

– Да, пусть проходит.

Смотрю в окно. Серый мрачный ноябрьский день.

В коридоре – шаги. Стук в дверь.

Говорю:

– Войдите!

Заходит дядька. Узнаю его сразу: фанат Лукашенко с апрельской презентации. Он – в той же турецкой кожаной куртке, с тем же ободранным дипломатом.

Говорит:

– Здравствуйте.

Я киваю.