Свобода

Диджей с бритой головой и подведенными глазами, в шортах и майке с надписью «das tier in mir» возится с вертушками. Моргает цветомузыка. Парни и девчонки танцуют. Им насрать на ПСЛ и на политику вообще.

Аня привстает на цыпочки, шепчет мне в ухо:

– Давай выйдем на воздух.

Я киваю. Мы продираемся сквозь толпу.

В темной части ангара звякают бутылки, мелькают шприцы. На полу, подстелив какую-то рвань, трахается пара. Парни-охранники курят траву с Иваном, одним из промоутеров.

– Твой босс забрал кассу, – говорит мне Иван. – Сказал, если кто-то еще придет, это его не касается.

Я киваю.

– Мы пойдем погулять, может, еще вернемся.

– О\'кей.

За ангаром начинается бетонный забор. Мы идем вдоль него.

– У нас рядом с домом была точно такая промзона, – говорит Аня. – Я там в детстве все время пропадала. Играли в войну – и пацаны, и девчонки… Я вообще была уличным ребенком… – Она улыбается. – А ты?

– А я скорей наоборот… Нет, у меня тоже был шанс стать уличным. В третьем классе, осенью, папа надолго попал в больницу – с инфарктом, и мама почти каждый вечер его навещала… Меня, естественно, никто не контролировал, у Наташи свои дела были… И я вечерами стал гулять с пацанами из параллельного класса. Мы воровали в магазине батоны, катались на лифте в девятиэтажке – это был единственный дом с лифтом во всем районе… Я тогда не понимал, что они, может, действительно были полуголодные, потому что из неблагополучных семей, и батон этот из магазина для них что-то значил, а для меня – так, прикол…

– Мы тоже воровали в гастрономах. Только не батоны, а сладкие творожные сырки…

– …А мои приключения закончились, когда нас поставили на учет в милиции…

– Ничего себе…

– Ну да… Мы разбили стекла в гусеничном тракторе на углу поля. А мимо по дороге ехали менты на своем «козле», и они нас заметили… Вот и конец истории. Меня потом до Нового года гулять не отпускали…

Бетонный забор заканчивается, впереди видны однотипные девятиэтажки спального района. Небо над ними начинает светлеть.

* * *

За окном летает пух, прилипает к стеклу. Над домами и свежей зеленью – серое небо. Собирается дождь. За стеной Ждан разговаривает с ментом-подполковником. Я могу разобрать отдельные фразы мента:

– …Незаконная предпринимательская деятельность… шарлатанство… связь с криминалом… уголовное дело…

Я встаю, выхожу из кабинета. Гена сидит за столом с газетой сканвордов.

– Ты знаешь его? – спрашиваю я, кивая на дверь кабинета Ждана.

– Да, из Курска товарищ. В начале девяностых чуть из органов не вылетел – занимался рэкетом в Польше…

– Мент – рэкетом?

– Ну да. Их там целая банда была – наберут дежурств, потом – неделю отгулов, и поехали в Польшу. А однажды что-то не поделили с другими рэкетирами: передел сфер влияния, как сейчас говорят. Началась перестрелка. Кого-то убили, этого ранили. Полиция повязала, передала России… Не знаю, как он отмазался. Сейчас вот уже какой-то начальник… Ясно, зачем он приехал, но шеф пошлет его подальше…

Я возвращаюсь в кабинет, сажусь к компьютеру, обновляю страницу почты «hotmail». Новых писем нет.

Хлопает дверь кабинета Ждана, потом входная. Я поворачиваюсь к окну. Подполковник быстрым шагом идет прочь от офиса, на ходу прикуривая зажигалкой. Он не садится ни в одну из припаркованных машин, топает в сторону метро.

* * *

– Ну, за наше поколение, – говорит Влад.

Мы чокаемся бокалами пива, делаем по глотку.

– А вообще, мы – поколение, которое как бы между… – Влад задумчиво смотрит на свой бокал.

Мы сидим в том же самом кафе, что и три месяца назад. Контингент практически не изменился: все те же богемные и криминальные типы.

– Что значит – между?

– Например, между одной реальностью и другой… Нас, как написал один хороший писатель, готовили к жизни в одной реальности, а жить приходится совершенно в другой. Плюс, мы опоздали на несколько лет, чтобы попасть в правильную струю. Рок-музыканты – они все старше лет на десять, ну или почти. Олигархи – тоже…

– А Марушевич, например – он же нашего года?

– Это – исключение, которое подтверждает правило. Те, кто младше нас, они уже другие, потому-то формируются в новой реальности, и в ней же они будут жить. Я не знаю, кем они будут. Точно, не рок-музыкантами, это – вчерашний день. Олигархами – может быть, но какими-то другими. Потому что нынешние вылезли на советском госимуществе: сумели его удачно присвоить и им распорядиться… А мы уже никем не будем, мы так и останемся между…

– В каком-то ты мрачном настроении сегодня…

– Да нет, в нормальном… – Влад делает долгий глоток. – Я говорю про реальные вещи, очень реальные… – Он ставит на стол пустой бокал. – Но на них не надо заморачиваться. Кстати, есть предложение: давай съездим в одно место. Допивай свое пиво – и вперед…

В центре тесного клуба с низким потолком – что-то вроде подиума, как на показах моделей, только с несколькими шестами. На нем танцуют два десятка девушек, снявших с себя все выше пояса, кроме лифчиков. Одна, взявшись за шест, изображает стриптизершу, но снимать с себя оставшиеся шмотки, похоже, не собирается. Кроме них, в клуб набились сотни две девушек и парней. Одни дрыгаются на крохотном танцполе в углу, другие пьют пиво или водку из пластмассовых стаканов.

Мы протискиваемся к залитой пивом стойке. Влад сует бармену пятьсот рублей, забирает мокрые купюры сдачи и два неполных стакана светлого пива. Мы встаем на крохотном пятачке у стены.

– Вот тебе настоящая Москва, – говорит Влад. – Ну, или – правильнее – настоящая андеграундная Москва. Не в смысле богемности, конечно… Клуб работает так: сначала запускают девушек – бесплатно, и напитки по символическим ценам – пиво двадцать рублей, водка – десять. Ну и музыка, соответственно – чтобы размяться. Через час, когда девчата дошли до кондиции, запускают парней – вход полтинник. И понеслась… Секс в туалете, секс в подворотне, разве что не прямо на танцполе, хотя, говорили, и такое бывало…

– Мне это напоминает сессии Ждана в начале девяностых… Секс как способ раскрепоститься…

– Посмотри! – перебивает Влад.

На помосте девушка снимает лифчик, потряхивает грудями. Ей аплодируют.

– Долго здесь находиться – слишком большая нагрузка на мозг, – говорит Влад. – Сейчас кого-нибудь зацепим – и валим, да?

Девушкам – лет по семнадцать. Обе – в черных джинсах и белых блузках. Под влажными от пота блузками просвечивают черные лифчики.

– Предложение такое, – говорит Влад. – Берем сейчас в «ночнике» водки, ловим машину и едем ко мне – я не очень далеко живу, на Переяславской… Возражения есть?

– Возражений нет! – синхронно выкрикивают девушки.

Мы проходим темный двор, оказываемся на освещенной улице.

– Я, пожалуй, домой, – говорю я.

– Ты чё, серьезно? – Влад с удивлением смотрит на меня. – Ладно, как знаешь.

Я жму ему руку, киваю девушкам.

– У тебя на такси деньги есть? – спрашивает Влад. – Метро уже закрыто…

Я киваю.

* * *

По телевизору идет футбол. Болгария – Парагвай. Я полулежу на продавленном диване. Пружины упираются в задницу и спину. За окном темнеет.

Парагвайский вратарь Чилаверт идет бить штрафной. Я беру с пола бутылку пива, делаю глоток. Чилаверт разбегается, бьет. Мяч летит под самую перекладину. Болгарский вратарь дотягивается до мяча, отбивает на угловой.

На кухне, звякнув стеклом, захлопывается форточка. По жестяному карнизу барабанят капли дождя. Начинают выть сигнализации машин. Я встаю, подхожу к окну. Дует жуткий ветер. Гнутся деревья, отламываются ветки. Я закрываю на защелку форточки в комнате и на кухне, прижимаюсь лбом к стеклу. Непрерывно сверкают молнии. В другом конце двора падает дерево. Слышится звон разбитого стекла.

* * *

У соседнего с офисом дома мужики поднимают рекламный щит – он упал на багажник старого «Москвича». На тротуаре валяются сломанные позавчера ветки и деревья. Несколько оборванных проводов покачиваются на ветру.

Я пожимаю Гене руку.

– Ну что, видел ураган? – спрашивает он.

– А что, можно было не видеть?

– Не знаю – может, он не во всех районах был. Может, у тебя, на севере, не было…

– Как это – не было? Было еще как! Стекла разбивались, деревья летали…

– А у нас и «ракушки» летали…

– Ничего себе…

– По радио говорили – это все из-за жары. Масса воздуха с температурой градусов тридцать столкнулась с другой, похолоднее – градусов пятнадцать или двадцать. И вот, в результате…

Дверь кабинета Ждана приоткрыта. Он стоит у стола, кивает мне. Я захожу.

На стуле сидит девушка в черных джинсах и белой майке с дурацким детским рисунком: розовым зайцем. Я жму Ждану руку.

– Знакомься, это – Оля. А это – Андрей, мой помощник.

Я бормочу:

– Очень приятно.

Оля кивает.

Я никогда раньше не видел Ждана с девушками.

– Ну что, Андрюша, хочешь в отпуск сходить? – спрашивает Ждан.

– Мне вроде не полагается… Я ж еще только три месяца проработал…

– У нас же не государственная контора, где все формально – одиннадцать месяцев надо отработать или сколько… Я считаю, что все должны получить оплачиваемый отпуск. Не месяц, конечно – этого мы себе не можем позволить. Но две недели – вполне реально. Все уйдем одновременно, с начала июля, а потом одновременно вернемся – и снова за работу. Много чего нужно сделать. Я вообще с оптимизмом смотрю вперед. И даже ураган этот – жаль, конечно, тех, кто погиб или пострадал, – но все равно, знак того, что будут перемены…

* * *

Наташа живет с Олеськой в блоке общежития – две маленькие комнаты и совмещенный санузел, кухня – общая для всего этажа. Блок этот выделили Стасу как «освобожденному комсоргу» института, и Наташа осталась там жить после развода.

Олеся играет с другими детьми на крыльце. Она замечает меня, подбегает. Я даю ей шоколадку.

– Мама дома? – спрашиваю я.

– Да. Ну, я побежала.

Захожу в вестибюль. На электроплитке варится в кастрюльке картошка. Вахтерша помешивает ее ложкой.

Поднимаюсь на второй этаж, прохожу по коридору до последней двери. Стучусь. В блоке напротив бубнит радио. Я стучусь еще раз. Открывает Наташа – в халате, с растрепанными волосами.

– Ой, Андрюша…

Она обнимает меня, чмокает в щеку.

– Ты проходи в ту комнату.

Через открытую дверь за ее спиной я вижу кровать и чувака под одеялом. Лицо его кажется знакомым. Андрушкевич. Кличка – Андрон. Учился в параллельном классе. После школы мы не общались.

Я прохожу в другую комнату, сажусь на стул. Это – комната Олеськи. На кровати валяются куклы, книжки-раскраски, шмотки. Окно выходит на помойку на краю оврага.

За дверью слышатся голоса.

– Не, а чего обязательно уходить? – говорит Андрон. – Мы ж с твоим братанóм в одной школе учились… Выпили бы по пять капель… Может, мне с ним поговорить интересно, я хочу спросить – а сколько он получает в Москве? А то мне тоже предлагали – рубщиком мяса… Не знаю вот – ехать, не ехать…

– Нет, все, уходи…

Хлопает входная дверь. В ванной шумит вода, кран начинает тарахтеть.

Я беру с кровати книжку-раскраску. Из нее сыплются бумажки – нарисованные фломастерами «доллары».

Входит Наташа, садится на угол кровати.

– Ну, рассказывай, как ты там – в столице…

– Зачем он тебе?

Наташа хмурится.

– Ты мне можешь объяснить: зачем тебе этот придурок?

– Мне в этом году будет тридцать лет, понимаешь? Я не хочу, чтобы кто-то влезал в мою жизнь… Я хочу решать все сама…

– Стас появляется?

– Нет.

– А алименты платит?

– Тоже нет. Он же вроде как официально нигде не работает, взять с него нечего. Иногда что-нибудь пришлет почтовым переводом… Если сделка выгорает – он коммерцией какой-то занимается… Но так все, по мелочи. А все из-за чего? Из-за водки. Если б не пил, был бы сейчас нормальным бизнесменом, у него тогда еще были задатки… Когда был комсоргом – они что-то там проворачивали с председателем профкома…

– Да, я помню – на втором курсе прямо в институте, в актовом зале продавали обувь… «Белвест», кажется… Вот был бардак…

За окном пищат ласточки. Шевелится тюлевая занавеска.

– Как вышло, так вышло… – говорит Наташа. – Нам сейчас от него, в принципе, ничего не надо. У меня зарплата, родители помогают по мере возможности…

– Сколько тебе платят в ларьке?

– Сто долларов по курсу. Если хороший месяц, то еще и премию подбрасывают…

– Ты не хочешь что-нибудь получше найти?

– А что? Кому я нужна – инженер без опыта работы, я давно уже все забыла…

– А тем же продавцом, но в нормальный магазин…

– Не знаю…

Я достаю из кармана три бумажки по сто долларов.

– На, держи. Купишь что-нибудь себе и Олеське.

– Спасибо.

* * *

Сидим с Игорем на лавке в сквере у кинотеатра «Родина». На соседних лавках несколько «челноков» торгуют привезенными из Москвы детективами, «женскими романами» и прочим барахлом. Пенсионеры распродают за копейки тома подписных изданий. Два волосатых мужика разложили «компакты» и кассеты. У соседних лавок тусуются местные околомузыкальные неформалы.

Я отпиваю из бутылки пива, Игорь тоже делает глоток. Он – под травой, а то и под «герычем». Я давно знаю, что он торчит.

– …Очень перспективные пацаны… – говорит Игорь. – Я на них возлагаю а-а-агромные надежды. Это будет самая известная белорусская группа в России – раз. Лучше, чем какой-нибудь «Ляпис»… Хочешь быть московским представителем? Тебе ничего не надо будет делать, тебе сами будут звонить: хотим, чтобы они у нас сыграли, а ты будешь координировать…

Мимо компании волосатых металлистов проходят два гопника. Они что-то говорят друг другу и, взглянув на металлистов, начинают ржать. Металлисты «прыгают» на гопников, сбивают с ног, пинают ногами.

– Круто, да? – говорит Игорь. – Неформалы замочили гопарей. Раньше было все наоборот… Это знак, разве нет? Все меняется. Так и мы… У нас планы – не только Россия. Мы будем самой известной белорусской группой в Европе… Не то, что какая-нибудь «Крама» или «Мроя». Это все херня, вчерашний день, понимаешь?

Отмудоханные гопники поднимаются с асфальта, вытирают рукавами кровь с разбитых губ и носов. Металлисты довольно улыбаются.

Я говорю:

– Ты бы завязывал с этим говном, а?

– Ну вот, и ты туда же… Мне все говорят – завязывай, завязывай, а некоторые вообще пугают… Говорят – сядешь. А я всем говорю и тебе тоже: я за наркотики никогда не сяду, можешь мне поверить, никогда – ты понял?

– Ладно, я пошел. – Я встаю, допиваю пиво, ставлю бутылку на асфальт у забитой до краев металлической мусорки.

* * *

Я сажусь на высокое сиденье над колесом. Троллейбус отъезжает от остановки.

– Привет! А я смотрю – ты или не ты?