Кошки

Ту ночь мы провели в деревне, в доме подруги. Обеих кошек поместили в большую комнату, куда им поставили еду и коробку для нечистот. Их нельзя было сразу выпустить на волю, потому что в доме этом жили другие коты. Серая кошка забыла про свой страх, ей было необходимо перещеголять черную кошку. Она первой воспользовалась коробкой для нечистот, первой поела и забралась на единственную кровать. Там и уселась, с вызовом ожидая, не попытается ли ее соперница забраться тоже. Черная кошка поела, сходила в туалет и уселась на полу, глядя вверх на серую. Когда та соскочила с кровати, чтобы поесть, черная кошка запрыгнула туда, но тут же была изгнана.

Так они провели ночь. По крайней мере, когда я проснулась, черная кошка сидела на полу, взирая вверх на серую, а та настороженно восседала в ногах кровати, сверкающими глазами глядя вниз.

Мы переехали в коттедж на болоте. Этот старый дом какое-то время простоял пустым. Мебели там было очень мало. Зато имелся большой камин. Наши кошки никогда не видели открытого пламени. Когда дрова занялись, серая кошка заорала от страха, взлетела наверх по лестнице и забилась под кровать, надолго там затаившись.

Черная кошка обнюхала все углы комнаты на первом этаже, обнаружила единственное кресло и присвоила его. Ее огонь заинтересовал; она пламени не боялась, потому что не подходила очень близко.

Но ее путало все за пределами коттеджа — поля, трава, деревья, не огороженные, как в городе, прямоугольником каменных стенок, а растущие повсюду на больших пространствах, кое-где прерываемых низкими каменными оградами.

Из гигиенических соображений первые несколько дней обеих кошек приходилось выгонять из дома. Потом они сообразили и стали сами выбегать — правда, ненадолго; вначале совсем близко, на клумбы под окнами. Затем чуть подальше, до каменной стенки, сплошь обросшей сорняками. Потом на участок земли, ограниченный стенками. И из первой же своей вылазки туда серая кошка вернулась не сразу. Там росли высокая крапива, осот, наперстянка; в изобилии водились птицы и мыши. Серая кошка припала к земле на краю этого небольшого заповедника, у нее заработали ушки, усы, хвост — она слушала и воспринимала. Но она еще не была готова проявлять свою природную сущность. Достаточно было одной птичке внезапно приземлиться на ветку, как кошка стремглав кинулась назад в дом и забилась под кровать. И провела там несколько дней. Но когда приезжали на машинах гости или привозили дрова, хлеб, молоко, дом казался ей западней. Она убегала в поля, где чувствовала себя в большей безопасности. Короче, серая кошка была дезориентирована; нигде не чувствовала себя в своей тарелке, ее инстинкты не срабатывали. А еще она ничего не ела; кошка невероятно долго может ограничиваться лишь глотком молока или воды, если ей предлагают еду, которую она с презрением отвергает, или когда она испугана или заболевает.

Мы боялись, что серая кошка убежит, — возможно, сделает попытку вернуться в Лондон.

Помню, когда мне было лет шесть-семь, однажды у нас на ферме появился какой-то мужчина. Он сидел в освещенной лампой комнате под тростниковой крышей и гладил кошку. Я помню, как он поглаживал животное, разговаривал с ним; я и сейчас вижу как наяву эту картину: мужчину и кошку в пятне света, отбрасываемого лампой. Я снова переживаю свои тогдашние сильные ощущения: тревогу, беспокойство. Я стояла рядом с отцом и знала, что он чувствует то же самое. Но что происходило? Я напрягаю память, пытаюсь застать ее врасплох, подтолкнуть ее воспоминанием о теплом свете лампы, освещающем мягкую серую шерстку, снова слышу его слишком душевный голос. Но вспоминается только мое беспокойство, желание, чтобы гость скорее ушел. Что-то было не так. В общем, он хотел забрать эту кошку. Человек был дровосеком; он рубил лес возле гор в двадцати милях от нас. На выходные он возвращался в Солсбери к жене и детям. Теперь возникает естественный вопрос: зачем нужна кошка в лагере лесорубов? Зачем нужна взрослая кошка, а не котенок, который поймет, что он принадлежит этому человеку или хотя бы лагерю? Зачем тому человеку понадобилась именно эта кошка? Почему мы были готовы расстаться со взрослой кошкой, что всегда рискованно, и отдать ее человеку, который только на время поселился в лагере, ведь с наступлением сезона дождей он вернется в город? Почему? Очевидно, ответ лежит в создавшейся в тот вечер напряженной атмосфере в комнате.

Мы поехали в лагерь вместе с кошкой.

Мы оказались высоко, у подножия цепи гор, в районе, похожем на парк, среди больших неподвижных деревьев. Внизу, под деревьями, в прогалине группой разместились белые палатки. Пели цикады. Был конец сентября или октябрь, потому что чувствовалась близость сезона дождей. Было очень сухо, очень жарко. Издали, из-за деревьев, доносился постоянный, как стрекот сверчков, монотонный визг пилы. И когда он прекратился, наступила невероятная, неестественная тишина. Треск от падения очередного дерева и сильный запах нагретых листьев и травы, испускаемый ломающимися ветвями.

Мы провели там ночь, в этом жарком тихом месте. Кошку оставили лесорубам. В лагере не было телефона, но этот человек прибежал в ближайший выходной и рассказал, что кошка исчезла. Он был огорчен; он смазывал ей лапы маслом, как советовала моя мать, но кошку негде было запереть — ведь в палатке нет замков. И она убежала.

Спустя две недели, ранним душным утром, кошка прокралась в наш дом из буша. Раньше это была откормленная серая киска. Теперь она стала тощей, шерстка ее загрубела, глаза одичали и были испуганными. Она подбежала к моей матери и напряженно застыла, глядя на нее, желая убедиться, что в путающем окружающем мире хотя бы эта персона сохранилась неизменной. Потом она залезла к матери на руки и замурлыкала, заплакала от счастья, что снова оказалась дома.

Конечно, до лагеря было всего двадцать миль, а по прямой даже пятнадцать, но кошке пришлось преодолеть большее расстояние. Когда кошка ускользнула из лагеря, нос подсказал ей направление, в котором, согласно инстинкту, ей следовало идти. Но прямого пути не было: между нашей фермой и лагерем вился серпантин перепутанных дорог, и все это — грязные проселки, а за четыре-пять миль до лагеря колесная колея шла по сухой траве. Вряд ли беглянка могла проследить обратный путь нашей машины. Должно быть, топала по прямой через все это пространство, по глухой, безлюдной саванне, где было множество мышей, крыс и птиц для пропитания, но хватало и кошачьих врагов — леопардов, змей, хищных птиц. Вероятно, она путешествовала по ночам. Кошке надо было пересечь две реки — небольшие, да еще как раз заканчивался сезон засухи. Кое-где через речки были проложены камни; или она могла обследовать берега и найти такое место, где над речкой пересекались ветви растущих на разных берегах деревьев, и перебраться на другой берег по ветвям. Могла и переплыть. Я слышала, что кошки умеют плавать, хотя лично никогда этого не видела.

В последние две недели начался сезон дождей. Обе реки внезапно переполнились, причем неожиданно. Прошла буря выше по течению, в десяти, пятнадцати, двадцати милях от нас. Уровень воды поднялся, и вниз по течению пошла волна высотой от двух до пятнадцати футов. Кошка вполне могла посидеть на берегу, поджидая возможности пересечь реку, когда схлынут первые воды сезона. Но ей повезло в обоих случаях. Она промокла, шкурка ее намокала и высыхала. Когда она благополучно преодолела вторую речку, перед ней лежали десять миль необитаемой саванны. Похоже, кошка наша путешествовала вслепую, неудержимо, отчаянно, голодная, зная только одно: она должна идти и идет в нужном направлении.

Наша серая кошка не убежала, даже если и подумывала об этом; когда в доме появлялись чужие люди, она пряталась в полях. Черная же кошка в кресле чувствовала себя как дома и не вылезала из него.

Для нас наступил сезон тяжелой работы: мы красили стены, чистили полы, выпалывали буйные заросли крапивы и сорняков. Мы ели что придется, потому что стряпать было некогда. Черная кошка питалась с нами и была счастлива: серая кошка, гонимая страхом, скрылась и больше не была ей соперницей. И теперь именно черная кошка терлась о наши ноги, когда мы возвращались в дом, это она мурлыкала, это ее мы гладили. Она сидела в кресле и наблюдала, как мы тяжелыми шагами, в своих больших сапогах, ходим из дома в сад и обратно; она смотрела на огонь, на красные язычки пламени, что вечно в движении, и вскоре — но не сразу, ей потребовалось время — сообразила то, что мы считали само собой разумеющимся: кошка и камин вполне гармонично сочетаются.

Вскоре она осмелела настолько, что стала подходить ближе к огню и садиться рядом. Черная кошка взбегала по поленнице дров, сложенных в углу, и прыгала с них на старую печь для выпекания хлеба, которая, как она решила, будет более удобным местом для окота, чем кресло. Но однажды кто-то о ней забыл и запер дверцу печи. А потом в середине ветреной ночи послышался скорбный вопль, в котором звучала безнадежность перед лицом судьбы. Ни одну жалобу черной кошки нельзя было игнорировать: эта серьезная кошка, в противоположность серой, никогда не жаловалась без веской причины. Мы помчались вниз. Печальное мяуканье доносилось из стены. Черная кошка оказалась запертой в печи для выпекания хлеба. Опасности не было никакой; но она испугалась и навсегда вернулась на уровень пола и кресла, где жизнь была надежна и безопасна.

Когда серая кошка наконец решила спуститься из своего убежища, вылезти из-под кровати, черная уже стала королевой коттеджа.

Серая кошка попыталась смутить черную немигающим взглядом; пробовала испугать ее и согнать с кресла, отогнать от огня, угрожающе выгибая спину и делая неожиданные сердитые жесты. Черная кошка не обращала на нее внимания. Серая кошка попыталась начать борьбу за первенство во время приема пищи. Но ей не повезло, мы были слишком заняты и не могли играть с ней.

Черная кошка теперь сидела счастливая перед огнем камина, серая же была выдворена на приличное расстояние от него.

Серая кошка сидела на окне и вызывающе мяукала в сторону движущегося пламени. Она подошла поближе — огонь ее не тронул. И кроме того, черная кошка сидела на расстоянии от огня не большем, чем длина ее усов. Серая подошла поближе, села на коврик у камина и следила за пламенем, прижав ушки, хвост ее подергивался. Постепенно она тоже поняла, что огонь за решеткой — это благо. Она улеглась и стала кататься перед камином, подставляя свой кремовый животик приятному теплу, как делала это под лучами солнца в лондонской квартире. Она примирилась с огнем. Но не примирилась с тем, что черная кошка захватила первенство.

На несколько дней я осталась в коттедже одна. Вдруг смотрю — нет черной кошки. Серая сидела в кресле как ни в чем не бывало. Я обыскала весь дом — черной не было нигде. Серая кошка мурлыкала и лизала меня, и покусывала: серая все говорила, как, мол, приятно быть одной, как хорошо без черной кошки.

Я пошла искать черную кошку и обнаружила, что она спряталась в поле. Бедняжка печально мяукала, и я принесла ее назад в дом, и тут она в страхе убежала при виде серой кошки. Я шлепнула обидчицу.

Потом, когда я уезжала в магазин или отправлялась прогуляться, я замечала, что черная кошка идет за мной к машине, мяукая. Она вовсе не хотела ехать со мной; просто она не хотела, чтобы я уходила вообще. Я заметила, что, когда я отъезжала, она залезала на стену или на дерево, садилась и прижималась спиной — для пущей безопасности — и не спускалась оттуда до моего возвращения. В мое отсутствие серая кошка ее била. Черная была к тому времени на последних сроках беременности, и ее второе потомство должно было появиться очень скоро после первого. Серая кошка была намного сильнее ее. На этот раз я отшлепала серую кошку довольно сильно и сказала ей все, что о ней думаю. Она все прекрасно понимала. Когда я уезжала на следующий раз, я запустила черную кошку в коттедж и заперла его, а серую оставила на улице. Серая надулась. Черная кошка успокоилась; при нашей поддержке снова завладела креслом, а серую и близко не подпускала.

Поэтому серая кошка ушла в сад, который теперь представлял собой пол-акра выкошенной земли. Она ловила каких-то мышей и приносила их в дом, бросая на пол в середине комнаты. Нам это не нравилось, мы их выкидывали. Серая кошка удалилась из коттеджа и проводила все дни на открытом воздухе.

Если пройти по узенькой тропинке между каменными стенками, выйдешь на небольшую полянку, в глубине которой, когда мы скосили высоченную траву, обнаружился симпатичный прудик. Над прудиком нависало огромное дерево, под ним росла трава, а дальше виднелись кустарник и заросли.

На краю маленького пруда на камне сидела серая кошка и смотрела на воду. Не опасно ли это? Пространство воды было для нее таким же новым, как и огонь. От ветра по поверхности пруда пошла рябь, вода заколыхалась, набежала на край камня и намочила киске лапы. Та жалобно взвыла и потрусила назад, к дому. Кошка уселась возле входной двери, поводя ушами и глядя назад, на тропинку, ведущую к пруду. Медленно поднялась и снова направилась туда — но не сразу: серая кошка никогда сразу не признавала, что может в чем-то оказаться неправой. Вначале она приняла картинную позу, вылизала себя, прихорошилась, изображая равнодушие. Потом пошла к пруду окольным путем, по верхнему участку сада и вниз по каменистому валу. Камень по-прежнему лежал там же, у воды. И вода, чуть колыхаясь, заливала его край. А низко над водой нависали ветви дерева. Кошка раздраженно прошла по мокрой траве, выбирая, куда ставить лапки, как старая дама. Уселась на камень и уставилась на воду. Ветви над ней колыхались и дрожали на ветру; и снова вода плеснула ей на лапы. Кошка убрала лапки и выпрямилась, подобравшись всем телом. Она подняла голову, взглянула на дерево, которое трепетало от ветра, — но это явление было ей знакомо. Она рассматривала движущуюся воду. Потом она сделала то, что проделывают все кошки, если им предлагают незнакомую пищу: протягивают лапку и дотрагиваются до нее. Кошки, за которыми мне довелось наблюдать, обычно подталкивали еду, похлопывали ее, подносили лапку к носу и сначала нюхали и лишь потом пробовали на язык новое вещество. И теперь серая кошка протянула лапку к воде, крайне осторожно. И отдернула ее. И тут она чуть не убежала: все ее мышцы напряглись, но все же она решила остаться. Опустила мордочку и лизнула воду. Но вода ей не понравилась. Она не была похожа на ту, которую серая кошка ночью пила из моего стакана у кровати; не была похожа на капли, падающие из крана, которые она ловила, приблизив к нему мордочку. Кошка засунула лапку прямо в воду, подержала ее там, вытащила, облизала. Да, это оказалась действительно вода. Известная ей субстанция, некая ее разновидность.

Серая кошка присела на камне, вытянула мордочку над водой и рассматривала свое отражение. В этом не было ничего странного: с зеркалами она была знакома. Но из-за ряби на поверхности воды ее изображение было расплывчатым. Она протянула лапку, и, в противоположность зеркалу, лапа прошла внутрь изображения, во влажную среду. Киска выпрямилась, явно недовольная. Решив, что с нее хватит, она потрусила к дому по мокрой траве. Там, бросив на черную кошку выразительный взгляд, из которого ясно было, как она ее ненавидит, серая уселась перед огнем, спиной к сопернице, настороженно наблюдавшей за ней с кресла.

Серая кошка вернулась к пруду, к своему камню. Сидя на камне, она заметила, что это дерево — любимое место птиц, которые, как только она ушла с полянки, слетелись к воде, пили, играли в пруду, летали через него взад и вперед. Теперь серая кошка посещала пруд ради птиц. Но она никогда не поймала там ни одной птички и даже, по-моему, вообще не поймала ни одной за все время пребывания в коттедже. Может, потому что котов там было множество и птицы их остерегались?

Когда ночью едешь по проселочным дорогам, в луче света от фар всегда оказываются коты: коты на живых изгородях; коты, охотящиеся за мышами; коты, выбегающие трусцой из-под колес; коты на воротах; коты на оградах.

В первую неделю нашего проживания в коттедже, который, по сути дела, представлял собой уединенное убежище, отлично спрятанное за деревьями и оградами от дороги и других домов, несколько котов заходили посмотреть, что за люди тут поселились и нет ли у них котов.

В середине ночи я увидела, как в открытом окне исчезает чей-то рыжеватый хвост. Кот, решила я и снова уснула. На следующий день, однако, в магазине мне сообщили, что из Дартмура приходят лисы, охотятся за котами. Рассказывали самые жуткие истории о лисах и кошках. Но в сельской местности котов дома не удержишь; там столько котов, что кажется, им нечего бояться ни лис, ни кого-то другого.

Рыжий хвост, как оказалось, принадлежал красивому рыже-коричневому коту. Его выгнала из нашего коттеджа серая кошка, которая к тому времени решила, что коттедж — ее собственность. Вскоре она уже отгоняла посетителей от ворот, стоявших в ста ярдах от самого дома. Коттедж и поля вокруг него теперь стали территорией серой кошки; и мы могли наткнуться на нее, когда она грелась на солнышке в высокой траве на небольшом поле повыше дома или лежала, свернувшись клубком, на длинном поле пониже дома, где имелись заболоченные участки и куда птицы слетались на водопой.

А потом произошло настоящее нашествие. Упали заборы с одной стороны участка, и когда однажды утром я собралась разжигать огонь в камине, то обнаружила обеих наших кошек на подоконнике, в состоянии временного перемирия, потому что за окном с грохотом и треском неуклюже двигались и мычали большие вонючие животные, каких они до сих пор никогда не видели. Черная кошка издала печальный глухой стон: «Кто это? Они такие большие! Мне не справиться, прошу помощи!» А серая кошка вызывающе орала, сидя в безопасности на подоконнике. А все объяснялось просто: это стадо рогатого скота с ближайших полей прорвалось через заборы и растеклось от дома до пруда и дальше, на длинное поле, на котором, как они наверняка были в курсе, уже созрел для них подножный корм. Никто не мог помочь мне выгнать скот, это произошло гораздо позже, к концу дня. Куда же подевался фермер? Животных было штук пятьдесят, и они чувствовали себя как дома; а кошки наши просто обезумели. Короткими сердитыми перебежками они метались между подоконниками, выбегали из дома и горько жаловались, пока не пришла помощь. Страшных огромных животных выдворили назад, на поля. Опасность миновала. Кошки явно сообразили, что животные такого рода не представляют для них угрозы. Потому что позже, через пару дней, ворота остались открытыми и с болот к нам забрели пони, но кошки не стали жаловаться, даже не испугались. Восемь маленьких пони паслись в старом саду, а серая кошка пробралась к ним в сад, уселась на каменную стенку и с интересом наблюдала. Со стенки она бы вряд ли слезла, но ей было интересно, и она там торчала, пока пони не решили убраться.

Кошки могут часами наблюдать за другими существами, за их незнакомым им поведением. Застилаешь ли ты постель, подметаешь пол, собираешь или разбираешь чемодан, шьешь, вяжешь — за всем этим они внимательно наблюдают. Но что они видят в этом? Недели две назад черная кошка и двое ее котят сидели на полу в середине кухни и следили, как я раскраиваю ткань. Они наблюдали, как движутся ножницы, как движутся мои руки, как ткань раскладывается по разным кучам. Они все утро были поглощены наблюдением. Но я не уверена, что они увидели то, что видим мы. Что, например, видит серая кошка, когда полчаса не отрываясь наблюдает за движением пылинок в столбе солнечного света? Или когда смотрит, как шевелятся листья на дереве за окном? Или когда обращает свой взгляд на луну, поднявшуюся над колпаками дымовых труб?

Черная киска, как педантичный учитель своих котят, никогда не упустит возможности дать им урок или преподать мораль. Зачем она потратила целое утро, наблюдая в окружении котят с двух сторон, как блестит металл ножниц в темной ткани, зачем она обнюхивает ножницы, обнюхивает ткань, обходит поле действия и потом передает какие-то свои наблюдения детишкам, так, чтобы они делали то же, что и мать, — вперемежку с разного рода прыжками и играми, ведь они все же еще очень маленькие? Но они тоже принюхиваются и к ножницам, и к ткани, проделывают то же, что только что проделала их мамаша. Потом сидят и наблюдают. Несомненно, кошка что-то познает и чему-то обучает котят.

Глава восьмая

Перед вторым окотом черная кошка прихворнула. На спине у нее образовалась большая залысина, она похудела. И еще она очень уж нервничала: за неделю до родов нипочем не хотела оставаться одна. В коттедже было полно народу, и людям нетрудно было составить ей компанию. В те выходные в доме оказались три женщины. Погода испортилась, и мы собирались поехать на побережье посмотреть на холодное штормовое море. Но черная кошка нас не отпустила. Обстановка была напряженной, потому что мы решили оставить ей только двух котят: больше двух ей было бы не прокормить. Это означало, что еще нескольких нам придется уничтожить.

Окот начался в воскресенье, часов в десять утра, и тянулся утомительно медленно. Первый котенок появился в четыре часа дня, и мать устала. Прошло долгое время после его появления, когда наконец сработал рефлекс: кошка обернулась к новорожденному и вылизала его. Котенок был прекрасный. Но мы договорились не присматриваться к котятам, не восторгаться этими энергичными живыми комочками. И вот наконец родился второй котенок. Теперь кошка очень устала и издала свой скорбный плач, означавший «прошу мне помочь». Ну и прекрасно, решили мы: пусть останутся эти двое, а от остальных мы избавимся. Мы достали бутылку шотландского виски и выпили больше половины. Потом появился третий: ну, может, хватит? Затем стали выходить четвертый, пятый, шестой. Бедная черная кошка с таким трудом родила шестерых котят, потом их вылизала, почистила и сама почистилась — вся эта активная деятельность протекала в глубине кресла. Наконец она стала опрятной как всегда, и чистенькие котята принялись сосать мамашу. Она лежала, растянувшись, и мурлыкала в своем величии.

Храбрая кошка, умная кошка, прекрасная кошка… но все без толку, мы должны избавиться от четырех котят.

Так мы и поступили, хотя это было ужасно. Потом двое из нас вышли в темноту на длинное поле, держа в руках фонарики, выкопали яму под немилосердно льющим дождем, и мы похоронили четверых мертвых котят, вовсю ругая природу, друг друга и жизнь; а потом вернулись в просторную комнату, где в камине горел огонь и черная кошка лежала на чистом одеяле, хорошенькая гордая кошка с двумя котятами — снова восторжествовала цивилизация. И мы, не веря своим глазам, смотрели на этих котят, уже таких сильных. Невозможно представить себе их мертвыми, но выбор пал на них случайно. Все делалось наугад, и если бы моя рука нащупала их час назад — рука судьбы, — тогда эти двое теперь лежали бы под тяжелой влажной землей на политом дождем поле. Ночь была ужасной. Мы выпили очень много и твердо решили, что черную кошку надо прооперировать, потому что и впрямь хватит уже с нас этого.

Когда серая кошка взобралась на ручку кресла и присела там согнувшись, протянула лапку — дотронуться до котенка, а черная кошка молниеносно хлестнула ее своей лапкой, то серая скрылась из дома, убежала под дождь.

На следующий день нам всем было намного легче, и мы поехали посмотреть на море, которое было спокойным и синим: за ночь погода переменилась.

Мурлыканье гордой черной кошки разносилось по всей большой комнате.

А серая кошка принесла несколько мышей, которых положила на каменный пол. Я к тому времени поняла, что мыши были отчасти доказательством ее вечного превосходства, это был дар, но дар бесполезный: привлекательность мертвых мышей сомнительна. Едва она внесла свою добычу, я ее тут же выбросила, и киска смотрела на меня с обидой, прижав уши, сверкая глазами.

По утрам, когда я просыпалась, серая кошка сидела в ногах у меня на постели, а на полу лежала свежепойманная убитая мышка.

— Ах, какая старательная кошка! Умная кошка! Большое тебе спасибо, кисонька! Но я выброшу твоих мышек. А черная кошка пойдет за ними и их съест.

Как-то раз я сидела на каменной стенке сада, и мне повезло увидеть, как охотится серая кошка.

В тот день по небу быстро бежали редкие облака, так что по полям, коттеджу, деревьям и саду время от времени проплывали их тени, перемежающиеся солнечным светом, и серая кошка казалась тенью среди теней под кустом сирени. Она сидела очень неподвижно; пристально вглядываясь, можно было едва заметить шевеление ее усиков и ушей; так что она в своей неподвижности была вполне естественна, когда под легким ветерком едва трепетали листья и трава. Только глаза кошки двигались, устремленные на стерню в нескольких футах от нее. Я увидела, как она переместилась вперед, сохраняя свою низкую стойку, совсем так, как движется тень качнувшейся ветки. Три маленькие мышки копошились в горстке сохнущей травы. Они ее не видели. Они останавливались, что-то грызли, снова ползали, садились на задние лапки и оглядывались по сторонам. Тогда почему кошка не напала на них сразу? Она ведь была совсем близко от них. Я не шевелилась; кошка не шевелилась; мыши жили своей жизнью. Прошло полчаса. Кончик кошачьего хвоста шевельнулся, но без нетерпения; как зримое выражение ее мысли: мол, времени достаточно. Блистающее облако закрыло полуденное солнце, и из него пролилось десятка два крупных капель, каждая сверкала золотом. Капля упала на кошачью морду. Кошка, казалось, была недовольна, но не шевельнулась. Золотые капли брызнули на мышей. Они замерли, потом выпрямились и осмотрелись. Я видела, как заморгали их крошечные черные глазки. Пара капель упала на голову кошки. Она их стряхнула. Мыши замерли, и кошка прыгнула, словно метнулась серая молния. Раздался жалобный тихий писк. Кошка уселась, зажав в зубах мышку. Мышка отчаянно дергалась. Кошка бросила мышку; та проползла недалеко, но кошка была бдительна. Вылетела вперед лапа: расправив свои злобные когти, кошка загребающим движением подтянула к себе несчастную мышку. Та пискнула. Кошка вонзила в нее зубы. Писк прекратился. И кошка стала изящно облизываться. Потом кошка подобрала мышку и потопала ко мне, подбросила ее вверх и поймала зубами на лету, как проделывала подобные трюки со своими котятами. И положила ее к моим ногам. Она все это время видела меня, но не давала мне этого понять.

Потом все разъехались из коттеджа, я осталась одна. У меня появилось больше времени, чтобы заниматься кошками, разговаривать с ними.

Однажды я резала на кухне еду для них, раскладывая ее по блюдцам, и вдруг серая кошка вспрыгнула на стол и начала есть из одного блюдца. Черная кошка ждала на полу. Но когда я поставила на пол два блюдца, серая кошка ушла: не хватало еще есть с пола.

То же самое повторилось назавтра. Серая кошка старалась заставить меня кормить ее на столе, на самом главном месте, а черная пусть остается внизу и ест на полу. Я не собиралась ей потакать, и она в течение трех дней ничего не ела дома. Вероятно, кормилась мышами. Однако только тогда, когда ее никто не видел. На четвертый день серая кошка вспрыгнула на стол как обычно, и я подумала: ну что ж, интересно, посмотрим, что будет. Она с удовольствием съела все, что лежало на блюдце, и все это время посматривала вниз, на черную кошку, спокойно обедавшую на полу: смотри, мол, какая мне привилегия.

Через несколько дней черная кошка тоже вспрыгнула на стол, желая получить такую же привилегию. Тогда серая кошка, прижав уши назад, запрыгнула на подоконник, находящийся выше стола, и ждала, чтобы я переставила ее блюдце туда. Она решила: если черная кошка получит разрешение есть на столе, тогда она сама вправе требовать чего-то получше.

Но тут у меня лопнуло терпение, и я объяснила этой парочке, что они меня достали. Все, хватит, обе будут есть на полу, или не стану их кормить вообще.

Тогда серая кошка ушла из дома и ничего не ела и не пила несколько суток. Сначала она пропадала только днем, потом перестала приходить ночевать, и наконец она стала отсутствовать по два-три дня кряду. В Африке в такой ситуации мы бы решили, что серая кошка одичала. И мы предприняли бы какие-то меры: забеспокоились бы, стали бы ее запирать, напомнили бы ей о том, что она домашняя кошка. Но, вероятно, в густонаселенной Англии кошке одичать не так-то просто. Даже в Дартмуре всегда где-нибудь невдалеке обнаружится дом с освещенными окнами.

Когда серая кошка в очередной раз вернулась, я уступила: накормила ее на столе и похвалила; а черную кошку осадила, только осторожно: в конце концов, она мать, у нее котята. И серая кошка вернулась домой, ночами сидела в моих ногах на кровати. А когда она приносила мне в подарок мышей, я неизменно произносила всякий раз короткую хвалебную речь.

Мертвых мышей съедала черная кошка. Серая не ела их никогда. Интересно, что черная кошка никогда не начинала есть добычу, пока я ее не увижу: только когда принесенная мышка принята мной, в адрес серой прозвучала положенная похвала, только тогда черная слезала с кресла и съедала мышку, аккуратно, не торопясь. А серая кошка наблюдала за всем этим, но не делала попыток остановить черную. Хотя все-таки иногда пробовала положить свою добычу на стол, на подоконник, видимо надеясь, что уж там-то черная ее не увидит. Но черная видела мышей всегда: она неизменно забиралась куда требовалось и съедала их.

И вот однажды утром произошло нечто необычное.

Я уехала за покупками в Оукхэмптон. Возвращаюсь и вижу на полу в середине кухни небольшую пирамидку, или кучку, зелени. Рядом сидит серая кошка, наблюдает за мной. Черная с котятами ждет в своем кресле. Обе явно ждут, когда я увижу эту кучку зелени.

Я подошла посмотреть. Под зелеными листьями лежала мертвая мышь. Серая кошка поймала мышь, положила ее на пол в качестве подарка. Но меня не было дольше, чем она рассчитывала; и у нее нашлось время украсить подарок, — может, это было предупреждением для черной кошки: мол, не тронь мышь.

Наверное, серой кошке пришлось совершить три путешествия к живой изгороди, которая была только-только подстрижена, потому что она принесла три побега дикой герани и заботливо прикрыла ими мышь.

Пока я ее хвалила, она не спускала глаз с черной кошки — взгляд триумфатора, высокомерный, угрожающий.

Потом мне рассказали, что львы иногда закрывают ветками свежеубитуто добычу. Зачем, интересно? Чтобы обратить на нее внимание? Чтобы защитить ее от шакалов и гиен? Прикрыть от солнца?

Может, серая кошка спустя тысячелетия вспомнила о своем родстве со львами?

Но я пребываю в сомнении: а что, если бы в нашем доме не появилась черная кошка? Допустим, серая кошка осталась бы единственной владелицей нас и тех мест, где мы обитали, стала бы она, уже в зрелом возрасте, прилагать усилия, чтобы понравиться и польстить хозяевам? Стала бы она разрабатывать столь сложный язык самоутверждения и тщеславия? Поймала ли бы она хоть раз мышку или птичку? По моему мнению, скорее всего, нет.

Глава девятая

Пришло время возвращаться в Лондон. Серой кошке было разрешено разместиться на заднем сиденье автомобиля, и она опять монотонно жаловалась все шесть часов поездки, ненадолго притихнув, только когда задремала. Потом раздалось особенно громкое мяуканье — это она проснулась и поняла, что ее страдания еще не кончились.

И что примечательно: в пути ей недостаточно было ощущать шум, движение, неудобства; ей хотелось видеть устрашающие объекты — другие транспортные средства, которые маячили за окнами машины и уносились прочь. Могу поклясться чем угодно, теперь в мяуканье серой кошки звучало какое-то удовлетворение. Как все неврастеники, она получала удовольствие от созерцания этих объектов.

Черная кошка тихо сидела в корзинке со своими двумя котятами. Кормила их, мурлыкала, когда я просовывала палец через прутья и гладила ее по носу; и не жаловалась, пока голос серой кошки не начинал звучать особенно громко, тогда черная несколько минут мяукала в унисон с ней. Казалось, она решила: раз уж эта мяукает, наверное, так надо. Но надолго ее терпения не хватало.

Когда мы приехали, я тотчас же выпустила обеих, и они сразу почувствовали себя дома. Черная кошка потащила обоих котят в ванную: там она будет растить их недели две, пока дети не станут готовы к обучению. Серая кошка тут же отправилась наверх и завладела кроватью.

Наступила осень. Двери в сад закрыты, потому что в доме включено отопление; коробки для нечистот внесены на веранду; кошек выпускаем на улицу, как только они попросятся. Но не часто: когда наступают холода, их вполне устраивает существование в стенах дома.

В Девоне у черной кошки началась сильная течка, как обычно, через десять дней после окота. Серая кошка в это время охотилась в саду. Черная кошка оставила котят в кресле перед камином и пошла искать самца. Но почему-то рядом никого не оказалось: вероятно, серая очень далеко их отогнала. Так что никто не прибежал на призыв черной кошки, как это бывало в Лондоне, где они мчались через сады и стены в ответ на ее зов. Ей пришлось зайти подальше, в поля. Черная кошка отнесла котят наверх, поскольку считала, что там они будут в безопасности, и пошла к воротам, где и уселась, призывно воя. Временами ненадолго возвращалась в дом, потому что для черной кошки материнские чувства преобладали над всеми прочими инстинктами; покормив их, выходила к воротам снова. Она почти не ела, все выла и докричалась до того, что стала костлявой и изможденной. Просыпаясь ночью, я слышала ее вопли, доносившиеся от ворот. Но бедняжка так и не нашла себе самца; снова растолстела и стала лоснящейся.

За те два месяца, что нас не было в Лондоне, кошачья популяция изменилась. Не осталось никого из прежних котов. Исчез серый полосатый; исчез пушистый черно-белый. Остался сравнительный новичок — белый кот в серых пятнах. И больше никого не было поблизости для спаривания; так что пятнистый белый кот и стал отцом, и нам было интересно посмотреть, какие фишки выкинут гены на этот раз.

Осень была холодной и мокрой. Когда я вышла в сад, серая и черная кошки вышли вместе со мной и суетливо бегали по опавшим мокрым листьям, гоняясь друг за другом и забегая назад в дом. Похоже, их отношения переходят в дружеские. Они до сих пор ни разу не вылизывали друг друга и не спали рядом. Но понемногу начинали играть вместе; хотя чаще та, которая начинала игру, получала отпор в виде шипения. Они всегда настороженно встречались, обнюхивали носы друг друга — кто ты, друг или враг? Похоже на обмен рукопожатиями между соперниками.

Черная кошка, забеременев, много спала. Серая снова стала хозяйкой, позволяла себе излюбленные трюки. Демонстрировала себя.

Черная кошка опять родила в самой верхней комнате, и мы позволили ей оставить всех шестерых котят. Мы все еще не пришли в себя после умерщвления последнего выводка и не могли снова решиться на такое.

Когда котят стало можно переносить, черная кошка решила, что ее детеныши почему-то непременно должны расти под моей кроватью. Потому что комната на самом верху, к ее досаде, часто пустовала, а ей требовалось общество и восхищение. Девушка-студентка все рождественские каникулы веселилась на вечеринках. У черной кошки был настойчивый характер. Она перенесла вниз всех котят, я в подоле отнесла их еще ниже — в ванную. Черная кошка снова приволокла их наверх. Я спустила котят вниз. Мать принесла их назад. Наконец победила грубая сила: я просто заперла дверь.

Хотя в этом возрасте котята особенно очаровательны, от них хочется поскорее избавиться. Котята все время путаются под ногами, котята на столах, на стульях, на подоконниках, котята рвут мебель в клочья. Куда ни посмотришь, всюду черные очарованней — потому что все они на этот раз получились черными. Шесть черных котят — вот тебе и бело-серый отец.

А среди них черная кошка, неутомимая, самоотверженная, верная долгу, следившая за детенышами ежеминутно. Она пила молоко в гигантских количествах, хоть ей и не хотелось, потому что все время рядом оказывался кто-то из котят и его надо было обучать искусству пить из блюдца. Она ела каждый раз, когда рядом с блюдцем оказывался котенок. Я сама наблюдала, как черная кошка, явно не желая проглотить больше ни кусочка еды, прекратила жевать, как только котенок вышел из комнаты, облизнулась и приготовилась отдохнуть. Но тут в помещение снова вошел котенок — уж не знаю, тот самый или какой-то другой. Черная кошка наклонилась над блюдцем и стала есть, издавая тихий вибрирующий звук, каким она обычно уговаривала своих котят. Котенок подошел, сел рядом с матерью и с любопытством следил, как она ест. Кошка все ела, медленно, заставляя себя. Котенок понюхал еду, решил, что теплое молоко лучше, и подполз к соскам матери. Черная кошка повелительно мяукнула. Котенок послушно подошел к блюдцу и чуть лизнул один-два раза; потом, выполнив приказ, рванул назад к черной кошке, а та плюхнулась набок, готовая его кормить.

Или другой пример. Мы видим черную кошку возле коробки с нечистотами. Она была в саду; она только что облегчилась. Но котенку нужно преподать урок. Черная кошка залезает в коробку и принимает должную позу. Она зовет котят: все смотрите на меня. Мать садится, а котята бегают вокруг, наблюдая за ней или не наблюдая. Когда она видит, что кто-то один понял, она слезает с коробки и садится рядом, вдохновляя малыша мурлыканьем и призывами поступить так, как ему показали. Мелкий черный котенок копирует маму. Успех! Котенок явно удивлен. Мама лижет детеныша.

Ни разу не было такого, чтобы котята черной кошки пачкали пол. Действительно, мать обучала их с таким энтузиазмом, что они были очень озабочены этой проблемой. Если котенок играл на каком-то расстоянии от туалета и у него возникала потребность облегчиться, котенок издавал отчаянное мяуканье; пытался принять должную позу — и снова отчаянное мяуканье, потому что он чувствовал — место не то. Черная кошка бегом мчалась на помощь: она загоняла котенка в ту комнату, где стояла коробка с нечистотами. Малыш бежал к коробке, немного проливая по пути, мяукая. Какая радость — он на коробке, а мама сидит рядом, одобряя его поступок. Ах, какой я хороший, чистый котенок, говорят его поза и выражение мордочки. Котенок вылезает из коробки. Его в знак одобрения вылизывают наобум, и это похоже на небрежный поцелуй.

Итак, с этим котенком все в порядке. А с другими? Черная кошка очень озабочена, проверяет мордочки, хвосты, шерстку. А куда это они все разбежались? Достигнув возраста, когда их вот-вот раздадут, котята носятся по всему дому. Черная кошка в отчаянии бегает кругами, вверх-вниз по лестнице. Заглядывает в комнаты и выбегает обратно: где вы? Где вы? Котята по двое, по трое сбиваются в клубок позади ящиков или в шкафах. Мать зовет их, но они не вылезают. Так что в конце концов черная кошка шлепается на пол недалеко от них, полуприкрыв глаза, насторожившись на случай появления возможных врагов или чужих.

Она доводит себя до изнеможения. Котят одного за другим забирают. Мать замечает, что детишек поубавилось, только когда при ней остаются двое. Она беспокойно следит за оставшимися. Теперь остался один котенок. Черная кошка изливает на него всю свою материнскую страсть. И вот уходит последний. Бедная мать носится по всему дому, ищет его, мяукает. Потом как кран закрыли: черная кошка забывает, что ее так удручало. Она взбирается по лестнице и идет спать на свое место — на диван. Как будто у нее никогда и не было котят.

И так до следующего выводка. Котята, опять котята, лавина котят, демонстрирование котят. Их так много, что их уже воспринимаешь как одного Котенка с большой буквы. Это словно листья, вырастающие на голой ветке крепкими и зелеными, но потом приходит время им опадать, и так каждый год. Гости неизменно спрашивают: «А что стало с тем милым котенком?» С которым милым котенком? Они все — милые котята.

Что такое котенок? Появляется крошечное живое существо, заключенное в прозрачную оболочку, вместе со всей этой дрянью — пуповина там и прочее. А через десять минут он, мокрый, но чистый, уже пристроился к материнскому соску. А через десять дней крошечный комочек с мягкими мутными глазками разевает пасть и издает шипение, храбро бросается на склонившееся над ним существо, которое кажется ему опасным врагом. В этом возрасте, расти он на природе, он уже превратился бы в дикого кота. Но нет, к нему уже прикоснулась рука человека, запах человека его обволакивает, голос человека его ободряет. Вскоре котенок выползает из своего гнезда, уверенный, что окружающие его гигантские фигуры не причинят ему вреда. Он вначале ковыляет, пошатываясь, потом разгуливает, потом бегает по всему дому. Приседает на корточки над своей коробкой с землей, вылизывается, потягивает молоко, потом обгрызает кроличью косточку, защищает ее от остальных братьев и сестер. Чудесный котенок, хорошенький котенок, прекрасный, мохнатый, очаровательный, как ребенок, восхитительный зверек, — потом он исчезает. И его личность будут формировать новая домашняя обстановка и новый владелец, потому что, пока он при своей матери, он все еще котенок. Хотя у черной кошки все котята действительно очень хорошо воспитанные.

Скорее всего, и черная кошка, после того как мы неизбежно отнесем ее к доктору, станет воспринимать котят, как серая, бедное бесполое существо, — как будто не знает, что это такое. И ей память тоже ничего не подскажет о котятах. Но пока она их растит, все ее ночи и дни, все ее инстинкты поглощены только ими, и при необходимости она примет за детей любую смерть.

В Африке, много лет назад, у нас была кошка. Не помню, почему она одичала. Видимо, произошла какая-то ужасная трагедия, не замеченная людьми. Может, кто-то проявил чрезмерное высокомерие, которое кошачья гордость не смогла стерпеть. Эта старая кошка ушла из дома и пропадала месяцами. Красотой она не отличалась: была старой растрепой в пятнах и полосках черных, белых, серых и рыжих. Однажды она вернулась и уселась на краю полянки, на которой стоял наш дом, глядела на дом, на людей, на дверь, на других кошек, на цыплят — на семью, куда ей не было ходу. Потом уползла назад, в буш. И назавтра появилась снова. Стоял безмятежный, залитый солнцем вечер. Цыплят как раз загоняли на ночь в курятники. Мы решили, что кошка пришла за цыпленком, и шуганули ее. Она прижалась к траве и растворилась в ней, но следующим же вечером снова была тут. Моя мать подошла к краю буша, позвала ее. Но кошка держалась настороженно и не подошла. Она была на последней стадии беременности: этот большой исхудалый зверь с обвисшей кожей с трудом волок тяжелую глыбу своего тела. Бедняга была голодна. Год выдался засушливым, от долгой засухи трава завяла и пригнулась к земле, высохшие кусты стали жесткими; насколько видно глазу, повсюду торчали остовы деревьев, сухие стебли травы; и на ветках трепетали крошечные листики, больше похожие на тень листьев. Кусты превратились в сучья; и стволы, и ветви деревьев буквально просвечивали сквозь скудные остатки засохшей листвы. Степь была голой. И холм, на котором стоял наш дом, такой высокий, в сезон дождей покрытый пышной растительностью, мягкой и густой, теперь стал пустынным. Сквозь жесткую бахрому сучьев и ветвей проглядывали его очертания: невысокий подъем, ведущий к высокому гребню, а за ним резкий обрыв в долину. Птицы и грызуны, вероятно, удалились в более зеленые края. А кошка недостаточно одичала, чтобы пойти следом за ними, уйти с этого места, которое все еще считала своим домом. Или была слишком изнурена голодом и беременностью и не могла пуститься в путь.

Мы отнесли ей молока, она его выпила, но держалась осторожно, каждая ее мышца была напряжена, она была готова убежать в любую минуту. Пришли и другие домашние коты — посмотреть на беглянку. Выпив все молоко, она убежала в свое укрытие. Каждый вечер она приходила к дому, чтобы подкормиться. Один из нас удерживал остальных злопамятных кошек, а другой приносил ей молоко и еду. Мы ее охраняли, пока не наестся. Но кошка нервничала: каждый глоток хватала так, будто крадет его; время от времени отходила от тарелки, потом возвращалась. Убегала, не доев, и не позволяла себя гладить.

Однажды вечером мы проследовали за ней на приличном расстоянии. Она исчезла где-то на середине спуска с холма. Когда-то эту территорию старатели перекопали вдоль и поперек, тут было полно канав и шахт — искали золото, и какие-то канавы обвалились, потому что землю сильно размыло дождями. Стволы шахт были заброшены, возможно, в них застоялась дождевая вода глубиной фута в два. Сверху на входные отверстия шахт мы набросали старые ветки, чтобы скот не проваливался. Видимо, в одной из этих ям и нашла убежище старая кошка. Мы ее звали, но она не вышла, так что мы бросили эту затею.

Сезон дождей начался сильной, эффектной бурей, дул сильный ветер, молнии блистали, гром гремел, дождь лил потоками. Первая буря сезона могла тянуться днями, неделями. Но в тот год бури не прекращались недели две. Выросла новая трава. Кусты, деревья обросли свежей листвой. Было жарко, влажно, зелень обильно росла повсюду. Старая пару раз подходила к дому, потом исчезла. Мы решили, что она снова ловит мышей. И вот как-то ночью, когда буря была очень сильной, залаяли наши собаки, и плач кошки послышался прямо возле дома. Мы вышли, подняли штормовые фонари среди мечущихся ветвей, волнующейся травы, под серым проливным дождем. Собаки забились под веранду и облаивали старую кошку, которая скорчилась под дождем, глаза ее отсвечивали зеленым в свете фонарей. Она уже явно окотилась. От бедняги остался один скелет. Мы вынесли ей молока и отогнали собак, но кошке было нужно не это. Она сидела под проливным дождем и плакала. Ей нужна была помощь. Мы закутались в дождевики поверх ночных пижам и пошлепали за ней сквозь мглу бури. Гремел гром, молнии высвечивали пелену дождя. На краю буша мы остановились и стали вглядываться вперед — дальше находилась местность, перерытая старыми траншеями, полная старых шахт. Опасно было нырять в заросли. Но кошка вела нас вперед, она плакала, требовала. Мы осторожно шли, держа штормовые фонари, через высокую, по пояс, траву и кусты, под частый стук дождя. Потом кошка исчезла, только слышался ее плач откуда-то снизу, из-под ног. Прямо перед нами была нагромождена куча старых ветвей. Значит, мы оказались на краю шахты. Кошка была где-то внизу, в шахте. Ну, мы не собирались посреди ночи растаскивать это нагромождение скользких ветвей над осыпающейся шахтой. Мы посветили фонарями в промежутки между ветвями, и нам показалось, что мы видим кошку, и она шевелилась, но мы не были уверены. Так что мы вернулись домой, бросив на произвол судьбы бедных животных, и в теплой освещенной комнате напились какао, дрожа, пока не высохли и не согрелись.

Но спали мы плохо, все думали о бедной кошке и поднялись в пять часов утра, как только рассвело. Буря закончилась, но капало со всех ветвей. Мы вышли в холодный сумрак, на востоке уже показались красные сполохи — скоро взойдет солнце. Мы спустились через промокшие кусты к куче старых ветвей. Никаких следов кошки.

Шахта была не глубже восьмидесяти футов, в ней были прорыты два поперечных забоя: один на глубине футов десяти, другой — гораздо глубже. Мы решили, что кошка, скорее всего, положила котят в первый поперечный забой, длиной футов в двадцать, который шел под углом вниз. Не так просто было поднимать эти тяжелые мокрые ветви, мы провозились долго. Когда открылся вход в шахту, он оказался не таким правильным квадратом, как раньше. Земля по краям осыпалась, и какие-то мелкие ветки и сучки из верхней кучи попадали вниз, примерно футов на пятнадцать, застряли и образовали там подобие неровной платформы. На платформу намыло и нанесло ветром землю и мелкие камушки. Так что она стала похожа на тонкий пол, совсем тонкий: сквозь него просвечивала дождевая вода, скопившаяся на дне шахты. Немного ниже устья шахты, теперь уже на глубине футов шести, потому что верхний край шахты понизился, можно было различить вход в поперечный забой — дыру в четыре квадратных фута, тоже с осыпавшимися краями. Если лечь на живот на скользкую красную глину, держась для безопасности за кусты, можно было заглянуть в забой, увидеть его вглубь ярда на два. И там мы различили голову кошки: она неподвижно торчала из красной земли. Мы решили, что после всех этих дождей края забоя размыло и кошку наполовину засыпало, так что, вероятно, она мертва. Мы ее позвали: в ответ послышались слабые хриплые звуки. Значит, жива. Теперь встала проблема: как до нее добраться. Бесполезно было пытаться закрепить лебедку на этой промокшей земле, которая могла оползти в любую минуту. И нельзя было рисковать встать на эту ненадежную платформу из сучков и земли: просто невероятно, как она смогла выдержать вес кошки, которая, должно быть, спрыгивала туда по нескольку раз в день.

Мы привязали к дереву толстую веревку, сделали на ней толстые узлы через каждые три фута и спустили веревку через край шахты, стараясь ее не запачкать, чтобы не стала скользкой. Потом один из нас начал спускаться по веревке с корзинкой в руках, пока не добрался до этого забоя. Там и оказалась кошка, она съежилась на промокшей красной земле, одеревенев от холода и влаги. А рядом с ней обнаружилось полдюжины котят, еще слепых, дней семи от роду, не старше. Теперь ясно, что беспокоило кошку: после бурь за эти две недели в забой попало столько дождевой воды, что его стенки и крыша частично осыпались; и теперь берлога, которую она отыскала, казавшаяся еще недавно такой надежной и сухой, может превратиться в мокрую, рушащуюся, смертельную ловушку. И кошка пришла к нам за помощью, чтобы мы спасли ее котят. Она боялась подходить ближе к дому из-за враждебности остальных кошек и собак, а может, теперь боялась и нас, но преодолела свой страх, чтобы попросить помощи для котят. Но помощи мы ей не оказали. В ту ночь она, видимо, потеряла всякую надежду, ведь дождь хлестал, земля осыпалась вокруг нее, а уровень воды в темном оползающем туннеле поднимался. Но она накормила котят, и они были живы. Малыши шипели и фыркали, когда их поднимали в корзине. Кошка слишком оцепенела от холода, и ей самой было не выбраться. Вначале подняли сердитых котят, а мать ждала, скорчившись в мокрой земле. Снова спустили корзину, и на этот раз в ней подняли кошку. Все семейство отнесли в дом, там им выделили угол, накормили, обеспечили безопасность. Котята выросли и нашли новых хозяев, а их мать осталась нашей домашней кошкой — и даже, представьте, продолжала рожать котят.

Глава десятая

Весна. Двери дома открыты. От земли тянет свежестью. Серая и черная кошки гоняются друг за другом, стремглав носятся по всему саду и прыгают на стены, отделяющие наш сад от соседских. Они катаются на спине в бледном солнечном свете — но на приличном расстоянии друг от друга. Повалявшись, встают, осторожно тянутся носами друг к другу, обнюхивают носы — с одной стороны, с другой. Черная кошка возвращается в дом выполнять свои материнские обязанности; серая остается в саду, охотится.

Серая кошка привезла с собой из Девона новые привычки. Ее броски теперь более быстрые, беспощадные, точные. Она часами расслабленно лежит на стене, неподвижно наблюдая за деревом. Потом, когда птица слетает вниз, она хватает ее когтями. А иногда — вот поразительно! — не хватает. Птицы любят прилетать на плоскую крышу театра, которая выходит на соседский садовый участок. Серая кошка лежит на крыше, она не приседает, а вытягивается, опершись подбородком о лапу, хвост ее неподвижен. Она не спит. Ее глаза напряженно уставились на скворцов, дроздов, воробьев. Она наблюдает. Потом встает, медленно выгибает спину дугой, вытягивает задние лапы, потом передние. Птицы замирают, увидев ее рядом. Но кошка зевает. Игнорируя их, аккуратно пробирается вдоль стены и скрывается в доме. Или сидит у меня в ногах на постели и следит за ними через окно. Только хвостик у нее чуть подергивается, и все. Серая кошка может так просидеть полчаса, как незаинтересованный наблюдатель, или притворяясь таким. Потом вдруг, неизвестно почему, в ней моментально пробуждается охотничий инстинкт. Она принюхивается, усы ее подергиваются; и вот она уже не на постели, она слетела с лестницы и оказалась в саду. И тут это беспощадное животное подкрадывается к подножию стены и спокойно подпрыгивает — но не забирается на стену, ничего подобного: серая кошка, совсем как кот в мультфильме, цепляется передними лапами за край стены, кладет на нее подбородок, опираясь для поддержки на задние лапы, и смотрит, как обстоят дела в соседнем саду.

Она очень смешная. Невозможно не засмеяться. Но что тут особенного? Просто вы застали очень редкий момент, когда серая кошка не позирует, не смотрит на себя со стороны, не пытается вызвать восхищение и лестные замечания окружающих. Наверное, забавный эффект создает контраст между ее бесконечным напряжением, концентрацией внимания и бесполезностью цели: убить мелкое существо, которое она даже не собирается есть.

Вы все смеетесь, а серая кошка уже перескочила через стену, поймала птичку и вместе с ней вернулась обратно. Она бежит назад, несет птичку в дом, — но эти непостижимые человеческие существа ринулись вниз по лестнице и закрыли дверь в дом из сада. Так что кошка играет с птичкой в саду, пока ей не надоест.

Однажды птица спикировала мимо крыши, слишком поздно заметила выступ стены, рухнула на него и упала на землю, оглушенная или мертвая. Я в это время была в саду вместе с серой кошкой. Мы вместе подошли к птице. Серая кошка не очень заинтересовалась, — казалось, у нее в голове возникла мысль: подумаешь, мертвая птица. Я вспомнила, как оживляла черную кошку теплом своих рук, и подняла птицу, обхватила ее ладонью. Я сидела на краю клумбы, а серая кошка — рядом, наблюдала. Я держала птицу так, что она оказалась между нами. Птица затрепетала, задрожала, подняла головку, глазки ее прояснились. Я смотрела на кошку: та не шелохнулась. Птица вцепилась мне в ладонь своими холодными коготками и оттолкнулась, как ребенок ножками, когда пробует свою силу. Я дала птице посидеть на одной ладони, прикрыв ее другой. Она как будто совершенно ожила. Все это время серая кошка не реагировала. Потом я подняла повыше ту ладонь, на которой птица уже сидела. Кошка все еще не реагировала. И тут птица расправила крылья и взвилась в воздух. В этот последний миг ожили охотничьи инстинкты кошки, ее мышцы напряглись, она вся собралась для прыжка. Но к тому времени птица уже улетела, так что кошка расслабилась и уселась вылизываться. Надо же, сегодня она вела себя практически так же, как перед своим первым окотом, — когда инстинкт подсказывал ей (можно сказать, намекал), что пора готовить гнездо для котят. Какие-то телодвижения серая кошка совершала, но чисто автоматически; она просто не знала, в чем тут дело; она не участвовала в этом процессе осознанно, всей душой.