Кошки

Характер у черной кошки был совсем не такой, как у серой. Это был спокойный, упрямый, скромный зверек. Черная кошка не знала, что такое кокетство, пока не увидела серую: она не принимала картинных поз, не флиртовала, не каталась на спинке, не носилась галопом, не демонстрировала себя.

Черная киска знала, что не она в доме главная кошка, прима тут — серая. Но и у второй тоже есть свои права, и она настаивала на них. Фактически эти кошки ни разу не подрались. Их великие дуэли проходили в форме обмена взглядами. Вот они садятся по разные стороны кухни; зеленые глаза не мигая уставились в желтые. Если черная кошка творила что-то выходящее, по мнению серой, за пределы допустимого, та негромко рычала и делала неуловимые угрожающие движения, напрягая мышцы. Тогда черная кошка отступала. Серая спала на моей постели, черной это было не дозволено. Серая могла сидеть на столе, но не черная. Когда приходили гости, серая первой оказывалась у дверей. И серая кошка ела только отдельно от черной, исключительно из свежевымытого блюдца, свеженарезанную еду и в другом месте кухни. Черной же для приема пищи годился и прежний угол.

Черная кошка со всем этим соглашалась и с обитателями дома была в меру ласкова, терлась о наши ноги, мурлыкала, разговаривала — она тоже была наполовину сиамка; но все делала с оглядкой на серую.

Такое поведение не сочеталось с ее внешностью. Внешний вид серой кошки и характер всегда были согласованны: ее манеры диктовались ее внешностью.

Но черная кошка была не так уж проста и иной раз ставила нас в тупик. Взять, например, ее размеры: с виду это мелкая, хрупкая кошечка. Когда она вынашивала котят, трудно было поверить, что в ней нашлось место для них всех. Но возьмите ее на руки: она крепенькая, тяжелая; это сильное маленькое животное плотного телосложения. С виду она вовсе не была скромной, домашней, готовой к материнству, хотя и оказалась такой впоследствии.

Черная кошка элегантна. У нее благородный несимметричный профиль, как у изображения кота на мавзолее. Когда она сидит, выпрямившись, поставив лапки параллельно, глядя вперед немигающими глазами, или сворачивается, полуприкрыв глаза, тогда она спокойна, отрешена от окружающего, словно ушла куда-то глубоко в себя. В такие минуты она мрачна, вызывает благоговение. И еще она черна, черна до невозможности. У нее блестящие черные бакенбарды, черные ресницы, ни одного белого волоска. Если серую кошку создавал мастер утонченности, любитель нюансов, то творец черной решил: пусть будет кошка черная-черная, ну просто квинтэссенция черноты, кошка из Подземного мира.

Этим противникам потребовались две недели, чтобы выработать правила сосуществования. Они никогда не прикасались одна к другой, не играли, не вылизывали друг друга; они отработали расстановку сил, в основе которой лежала настороженная враждебность. И грустно было это видеть, особенно когда вспомнишь, как серая кошка играла со своим подросшим ребенком и как они умывали друг друга и свивались в один клубок. Мы надеялись, что и эти двое со временем научатся ладить.

Но потом черная кошка тяжело заболела, и бедняжка серая совсем утратила свой, с таким трудом завоеванный, приоритет.

Сначала я думала, что черная простудилась. У нее был не в порядке кишечник: она часто бегала в сад. Несколько раз ее стошнило.

Если бы я отнесла ее к врачу тогда, болезнь не оказалась бы настолько запущенной. У бедняжки был энтерит — воспаление тонкой кишки; но я не знала, насколько серьезна эта болезнь и как мало кошек ее переносит, особенно если они еще не взрослые. На вторую ночь ее болезни я проснулась и увидела, что киска скорчилась в углу, — кашляет, решила я поначалу. Но она хотела, чтобы ее вытошнило, — хотя было нечем. Челюсти и морда бедняжки оказались покрыты белой липкой пеной, которую было не так просто стереть. Я смыла ее. Кошка вернулась в угол и скорчилась, глядя прямо перед собой. Ее поза была зловещей: она была неподвижна, терпелива, но не спала. Она ждала.

Утром я отнесла кошку в ветеринарную лечебницу за углом, уже горько упрекая себя, что не сделала этого раньше. Врач заявил, что она очень больна, причем сказал это таким тоном, что я поняла: не выживет. У нее было сильное обезвоживание организма и температура все повышалась. Кошке вкололи жаропонижающее и сказали, что ее надо заставить пить, если получится. Она не станет пить, ответила я. Нет, утешили меня, кошки должны пить при этой болезни. Отказ от воды типичен лишь в определенных случаях: когда кошка решает умереть. Тогда она украдкой пробирается куда-нибудь в прохладное место, поскольку чувствует жар в крови, и, скорчившись, ждет смерти.

Когда я вернулась с черной кошкой домой, она, изможденная, прокралась в сад. Было начало осени, холодно. Бедняжка припала к холодной стене сада, скорчилась на ледяной земле и терпеливо ожидала, как предыдущей ночью.

Я внесла ее в дом, положила на одеяло, подальше от радиатора. Но она вернулась в сад и уселась там в той же позе, в той же убийственно терпеливой позе ожидания.

Я снова втащила черную кошку обратно и заперла в доме. Она пробралась к двери и уселась рядом, носом к двери, ожидая смерти.

Я искушала ее простой водой, водой с глюкозой, с мясным соком. Она не то чтобы отказывалась: бедняжка просто уже была выше этого; еда для нее относилась к прошлой, отринутой жизни. Она не хотела возвращаться и не вернется.

На следующий день в лечебнице мне сказали, что температура у нее по-прежнему очень высока — ничуть не снизилась. И кошка должна пить.

Я принесла ее домой и все тщательно продумала. Ясно было: чтобы выходить кошку, ею надо заниматься непрерывно. А я была очень занята. И, как мне напоминали остальные обитатели дома, это всего лишь просто кошка.

Но я, по разным причинам, просто не могла дать умереть живому существу.

Я смешала омерзительную, но полезную смесь из глюкозы, мясного сока и воды и стала сражаться с черной кошкой.

Она не разжимала челюстей, не желая принимать полезную смесь. Это маленькое существо, охваченное лихорадкой, легкое как тень, потеряло свою здоровую телесную плотность, она села или, скорее, упала мне на колени и сжала зубы, не впуская ложку внутрь. Так проявлялась сила ее слабости: нет, ни за что.

С трудом я все-таки заставила кошку разжать зубы, воспользовавшись ее клыками как рычагами. Жидкость попала ей в горло, но она не глотала. Я раздвинула ее челюсти, подняла их кверху, и жидкость вылилась обратно. Но какая-то часть, видимо, проникла внутрь, потому что после третьей, четвертой, пятой ложки кошка сделала слабое глотательное движение.

Вот так и шло дальше: каждые полчаса я доставала бедняжку из укромного уголка и силой заставляла ее принимать жидкость. Я боялась сломать ей челюсть, потому что сильно давила на выступающие зубы. Наверное, кошке было очень больно.

В ту ночь я положила черную кошку к себе в постель, будила ее каждый час. Хотя она по сути дела и не спала. Бедняжка скорчилась, всем телом испуская волны лихорадочного жара, глаза ее были полуприкрыты, она терпеливо ждала конца.

На следующий день лихорадка еще не пошла на убыль, это произошло только через сутки; и теперь в больнице ей стали делать уколы глюкозы. После каждого укола на ее жестком заду оставалась большая мягкая шишка. Но бедной кошке было все равно; ее вообще уже ничего не беспокоило.

Теперь, когда температура упала, кошка стала сильно мерзнуть. Я заворачивала ее в старое полотенце, укладывала возле радиатора. Каждые полчаса между нами шла война. Я сражалась с намерением черной кошки умереть, хотела любой ценой не дать ей этого сделать.

Ночью она сворачивалась возле меня на постели, прикрытая полотенцем, ее сотрясала слабая внутренняя дрожь — свидетельство невероятной слабости. Куда я ее клала, там она и оставалась; у бедняжки не было сил двигаться. Но она упорно не разжимала челюстей, чтобы принять жидкость. Просто не разжимала, и точка. Все оставшиеся у нее силы уходили на то, чтобы выразить свое нет.

Прошло десять дней. Каждый день я носила ее в лечебницу. Это была учебная больница, где практиковались молодые ветеринары. Каждое утро, с девяти до двенадцати, народ из окрестных улиц носил туда своих кошек и собак. Хозяева садились на скамейки в большом пустом зале ожидания, а несчастные больные животные метались, скулили, лаяли. Самые разные виды дружбы завязывались в этой лечебнице.

И самые разные печальные инциденты, маленькие трагедии застряли в моей памяти. Например, там была женщина средних лет, крашеная блондинка, с изможденным лицом. Ей принадлежал невероятно красивый большой пес, весь лоснящийся от сытости и ухоженности. Вряд ли он чем-то серьезно болел: пес этот всегда был оживлен и звонко лаял, гордый собой. А вот его хозяйка всегда приходила в светлом костюме, неизменно одном и том же, без пальто. В лечебнице было довольно прохладно, и мы — все остальные — сидели в легких платьях или свитерах. А женщина вечно дрожала от холода: вся она была такая худенькая, ну просто прозрачная. Понятно, что она жила впроголодь; все ее время и деньги уходили на собаку. Чтобы прокормить пса такого размера, придется тратить уйму денег. Кошка обходится, полагаю, в десять шиллингов в неделю, если это не такое избалованное животное, как наши две красавицы. Жизнь этой женщины была в ее псе. Я думаю, это чувствовали все. В нашем районе обитает в основном бедный люд; остальные смотрели на нее, дрожавшую там со своим ухоженным зверем, а потом предлагали пройти без очереди или сходить в здание погреться, пока не открыли клинику. Словом, все ее понимали и жалели бедняжку.

Или вот другая крайность — как мне показалось. Жирного бульдога — невероятно жирного, все его тело было покрыто валиками жира — привел толстый парнишка лет двенадцати. Врачи осмотрели собаку и объяснили парню, что пес должен есть столько-то и столько-то, причем лишь один раз в день. В общем-то, у бульдога ничего страшного, просто его перекормили. И не стоит давать собаке кусочки пирожных и хлеба, и сладостей, и… Толстый парень повторял снова и снова, что он вернется и скажет маме, все скажет маме; но она-то вот что хотела бы узнать — почему у бульдога одышка и сердцебиение, в конце-то концов, ему всего два года, а он не бегает, не играет, не лает, как другие собаки. Все правильно, терпеливо втолковывали парнишке врачи, собаку так же легко перекормить, как и недокормить. Если вы перекормили собаку, то, видите ли…

Ветеринары были необычайно терпеливы и очень добры. И тактичны. Если то, что надо было сделать с животным, могло огорчить владельца, это делалось за закрытыми дверями. Бедную черную кошку отняли у меня и унесли на уколы, а затем вернули спустя двадцать минут или полчаса, и ее жесткая грязная шерстка свалялась от грунтовой воды.

Черная кошечка уже давно не вылизывала себя, не умывалась. Она не могла двигаться. И бедняжке не становилось лучше. Если все мои заботы, если все умение ветеринаров не приводили к переменам, ну, возможно, тогда, в конце концов, ей надо было позволить умереть, раз уж она этого хотела. Она так и просиживала день за днем под радиатором. Шерстка ее уже стала как у мертвого кота, пыльной и полной пуха; глаза отекли, шерсть вокруг пасти сделалась жесткой из-за глюкозы, которую я пыталась в нее вливать.

Я думала о том, каково это — лежать больной в постели, чувствовать раздражение и отвращение, ненависть к себе, которая настолько укореняется, что уже воспринимаешь ее как болезнь. Вот взять человека. Волосы грязные, сальные; ощущаешь вызванный болезнью кислый запах своего дыхания, собственной кожи. Тебе кажется, что ты заключен в кокон из болезни, из ее вредных испарений. Потом придет сиделка, вымоет лицо больному, причешет, сменит пропахшие кислым простыни.

Понятно, кошки — не люди, а люди — не кошки, но все равно я не могла поверить, что такой брезгливый зверек, как черная кошка, не страдает, осознавая, какая она стала грязная и вонючая.

Но кошку не вымоешь. Сначала я взяла тонкое полотенце, намочила в горячей воде, отжала и осторожно протерла ее этим полотенцем всю с головы до лап, чтобы избавиться от грязи, пуха и липкости. На это ушло много времени. Кошечка была пассивна по-прежнему, вероятно, страдала, потому что к этому времени ее кожу уже столько раз истыкали иголкой при уколах. Потом, когда она согрелась — мех, глаза, ушки, я высушила ее нагретым полотенцем.

А потом — и думаю, что именно в этом причина перемены, — я нагрела руки в горячей воде и очень медленно растерла кошечку, все ее тельце. Я старалась втереть немного жизни в ее холодное тельце. Я растирала ее довольно долго, около получаса.

Закончив эту процедуру, я накрыла киску чистым теплым полотенцем. А потом, очень неуклюже и медленно, она встала на лапы и прошлась через кухню. Вскоре кошечка скорчилась снова, когда иссяк импульс двигаться. Но все-таки она двигалась по собственной инициативе.

На следующий день я спросила у врачей, может ли растирание кошки привести к каким-то переменам. Они сказали — вряд ли. Ветеринары считали, что перемены вызваны уколами. Хотя лично я не сомневаюсь: кошка увидела перспективу возвращения к жизни именно в тот миг, когда ее почистили и растерли. Следующие десять дней больной давали глюкозу в лечебнице. А я заставляла ее съесть жуткую смесь из мясного сока, воды и глюкозы, а также растирала и вычесывала дважды в день.

И все это время бедная серая кошка была отставлена в сторону. Есть такое понятие — приоритет. Черной кошке требовалось слишком много внимания, на серую его уже попросту не оставалось. Но серая кошка не собиралась довольствоваться объедками, быть второй — это не для нее. Она просто самоустранилась, физически и эмоционально, и наблюдала. Иногда осторожно подходила к черной кошке, без каких-либо намерений и целей, нюхала ее и удалялась на задний план. Иногда у нее шерсть вставала дыбом, когда она нюхала черную кошку. Пару раз, еще в тот период, когда черная кошка уползала в холодный сад, чтобы умереть, серая тоже шла туда, садилась в нескольких шагах и наблюдала за черной. Но враждебности в ней как будто не было; она не пыталась причинить вред черной кошке.

Все это время серая кошка ни разу не играла, не проделывала своих трюков, не предъявляла особых требований к еде. Ее не гладили, и она спала в углу спальни на подстилке, не каталась по полу, свернувшись пышным шаром, она лишь сидела, скорчившись, и следила за кроватью, на которой нянчили черную кошку.

Потом черная кошка начала выздоравливать, и наступил худший период — с точки зрения людей. И, возможно, для черной кошки тоже, потому что бедняжку заставили вернуться к жизни против ее воли. Она была похожа на котенка, который впервые познает окружающий мир, или на очень старого человека. Она не могла сдерживать своих естественных отправлений — как будто забыла, зачем существует туалет. Она ела мучительно, неловко и, пока ела — все вокруг пачкала. И в любой момент, находясь где угодно, она могла вдруг расслабиться и усесться, скорчиться и глядеть перед собой. Это зрелище очень удручало: больной равнодушный зверек все время сидит, неуклюже скорчившись, не сворачивается клубком, не вытягивается, лишь смотрит не мигая, — она была похожа на кошку-смерть, когда вот так пялилась в пространство отрешенными глазами. Некоторое время я подозревала, что черная кошка слегка повредилась в уме.

Но она явно выздоравливала. Она перестала пачкать пол. Она стала есть. А однажды, вместо того чтобы принять привычную позу — скорчиться в ожидании, она вдруг вспомнила, что можно лежать свернувшись клубком. Хотя и не сразу, но это у нее получилось. Черная кошка сделала две-три попытки, как будто ее мышцы не могли вспомнить, как это делается. Потом она свернулась клубком, носом к хвосту, и уснула. Она снова стала кошкой.

Но она все еще не вылизывала себя. Я старалась напомнить ей, как это делается: брала в руки ее переднюю лапу и терла ей щеку этой лапкой, но бедняжка роняла лапку. Время для этого еще не наступило.

А потом мне пришлось уехать на полтора месяца, и присматривать за кошками я попросила подругу.

Когда я вернулась и вошла в кухню, я увидела серую кошку на столе, она снова была главная. А на полу лоснилась и мурлыкала сверкающая чистотой черная кошка.

Восстановилось равновесие сил. И черная кошка забыла, что была больна. Но не совсем. Ее мышцы так и не восстановились до конца. Она утратила точность прыжков, хотя и прыгала довольно неплохо. На спине у нее, сразу над хвостом, осталось пятно, где шерстка была не такая густая. И где-то в мозгу сохранилось воспоминание о том периоде. Спустя год я отнесла ее в больницу — у нее была какая-то незначительная инфекция уха. Черная кошка спокойно сидела в корзине. Она не возражала против зала ожидания. Но когда ее внесли в смотровую, она стала дрожать и пускать слюну. Затем кошку унесли во внутренние помещения, где ей раньше сделали столько уколов, — на этот раз требовалось всего лишь прочистить ушки, и бедняжка вернулась ко мне оцепеневшей от страха, из пасти у нее текла слюна, и потом она долго не могла унять дрожь. Но в принципе черная кошка вновь стала нормальным животным, с нормальными инстинктами.

Глава шестая

Может быть, от того, что черная кошка была так близка к смерти, аппетит у нее стал неутолимым: эта кошка стала для нас примером того, как восстанавливается равновесие.

Теперь она ела в три-четыре раза больше, чем серая, особенно в периоды течки. Если серая кошка в свое время бывала невероятно влюбчива, то черная кошка стала просто одержимой. В течение четырех-пяти дней можно было с трепетом наблюдать за этой целеустремленной силой природы. Черная кошка объявляла о приступе потребности в самце, безумно мурлыча, катаясь по земле и требуя ласки. Она была готова совокупляться с вашей ногой, с ковром, с рукой. Черная кошка орала на весь сад. Черная кошка жаловалась во весь голос, что ей мало, мало, — а потом, когда секс ее больше не интересовал, она становилась матерью, полноценной и стопроцентной, без единой мысли о чем-то другом.

Отцом первого выводка черной кошки был новый соседский кот, молодой и пятнисто-полосатый. В то лето появилась новая популяция котов. Вивисекционисты, а может, добыватели кошачьего меха еще раз совершили набег на наш квартал, и за ночь исчезли шестеро котов.

Так что в наличии остались: красивый пятнисто-полосатый, длинношерстный черно-белый и белый в серых пятнах коты. Черная кошечка выбрала полосатого и получила его. С приложением. К концу второго дня ее течки я наблюдала следующую сцену.

Черная кошка просидела под пятнисто-полосатым уже несколько часов. Она вбежала в дом, желая, чтобы ее преследовали. Там в ожидании стала перекатываться по полу на спине. Пятнисто-полосатый вошел следом, посмотрел на нее, лизнул, потом, поскольку она все каталась и упрашивала, пришпилил ее лапой к полу. Как бы желая сказать, мол, успокойся на минутку. Снисходительно, ласково, он присел, прижав неуемную черную кошку. Под его лапой она извивалась и просила. Успокойся, сказал он. Потом она вывернулась из-под его лапы и помчалась в сад, оглядываясь — преследует ли он ее. Он на самом деле преследовал, но не спеша. В саду ждал черно-белый кот. Наша кошка каталась и соблазняла пятнисто-полосатого, а тот сидел, с виду равнодушный, вылизывая шерстку. Но он за ней следил. Она начала кататься перед черно-белым котом. Пятнисто-полосатый подошел поближе и присел возле этой парочки, наблюдая. Так и сидел, наблюдая, пока черная кошечка спаривалась с черно-белым. Но недолго. Когда черная кошка освободилась от своего нового ухажера, принятого исключительно из соображений кокетства, пятнисто-полосатый наказал ее за неверность, влепив затрещину в ухо. После чего сам залез на нее сверху. Удивительно, но он никак не отреагировал на соперника и ни разу не наказал черно-белого кота, который время от времени за эти три-четыре дня по очереди с пятнисто-полосатым обрабатывал черную кошку.

У кошек, как и у зайчих, имеется двойная матка. Черная кошка принесла шестерых котят. Один был с проседью, два черных и три черно-белых; похоже, второй партнер оказал большее влияние на потомство, чем любимый пятнисто-полосатый.

Черная кошка, как и до нее серая, вовсе не соблюдала закона природы, согласно которому котят следует рожать в темном укрытом месте. Она предпочитала окотиться в таком месте, где всегда есть люди. В то время самую верхнюю комнату занимала девушка, которая готовилась к экзаменам и поэтому в основном проводила время дома. Черная кошка облюбовала кожаное кресло этой девушки и родила под неусыпным вниманием серой кошки. Один-два раза серая кошка взбиралась на ручку кресла и протягивала лапку, трогая котят. Но в сфере материнства черная кошка была уверена в себе. Поэтому она прогнала серую, и той пришлось убраться.

Котята родились по всем правилам: чистенькие и быстро. Как всегда, мы пережили трудный период, с появлением каждого котенка надеясь, что вот это уже и последний, что на сей раз родится всего двое, ну трое, а они все появлялись и появлялись — первый, второй, третий, четвертый, пятый, шестой. Как обычно, мы решили, что трех вполне хватит, а остальных мы уничтожим. Однако потом, когда они, уже чистенькие, стояли, передними лапками опираясь о грудь мамы, энергично сосали ее, а мамаша мурлыкала, гордая собой, мы поняли, что вряд ли сможем их убить.

В противоположность серой кошке, эта не могла перенести, что иногда котят приходится оставлять одних; и больше всего была довольна, когда вокруг кресла толпились люди и восхищались ее потомством. Серая кошка, как правило, зевала, принимая знаки почтения, была высокомерна и апатична. Черная кошка, находясь в окружении котят и выслушивая, как она умна и прекрасна, зевала счастливо, ничуть не смущаясь, демонстрируя очень розовую пасть и розовый язычок на фоне черной-черной шерстки.

Черная кошка как мать была бесстрашна. Когда в доме были котята и приходили другие коты, черная кошка слетала с лестницы и кидалась вслед за ними с хриплыми воплями; они тут же уносили ноги, спешно прыгая через стены сада.

Серая же кошка, если в доме появлялся нежелательный кот, предупреждающе рычала и угрожала, поджидая, пока не придет кто-то из людей. И только тогда, получив поддержку, она кидалась за чужаком, — но не раньше. Если никто не приходил, она ждала черную кошку. Сначала нападала та, а уж затем и серая. Черная кошка шагает назад к дому целеустремленно, она занята, ее работа выполнена; серая же, трусиха, ленивой походкой возвращается в дом, останавливается, чтобы вылизать шерстку, потом вызывающе мяукает, спрятавшись за ногами человека или за дверью.

Пока черная кошка была занята котятами, серая почти, хоть и не до конца, вернула себе свой статус. Она прохаживается ночью вокруг кровати, выбирая себе уютное местечко, но теперь не под одеялом и не на моем плече, а в уголке под коленками, в изгибе ног. Серая кошка осторожно лижет мне лицо, быстро выглядывает из окна ночью, узнаёт дерево, луну, звезды, ветры или любовные игры других кошек, от которых она теперь бесконечно далека, потом укладывается. Утром, желая разбудить хозяйку, она сворачивается у меня на груди и лапой шлепает меня по лицу. А если я сплю на боку, она сворачивается клубком и заглядывает мне в лицо. Мягко-мягко прикасается лапкой. Я открываю глаза, говорю, что не хочу вставать. И снова закрываю глаза. Кошка осторожно хлопает меня по векам. Лижет меня в нос. Начинает мурлыкать в пяти сантиметрах от лица. Потом кошка, если я притворяюсь спящей, осторожно покусывает меня за нос. Я смеюсь и сажусь. Тогда она спрыгивает с кровати и мчится вниз по лестнице — чтобы ей открыли дверь в сад, если стоит зима, или чтобы ее покормили, если на календаре лето.

Черная кошка спускается из верхней комнаты дома, если считает, что пора вставать, и садится на пол, глядя на меня. Иногда я ощущаю настойчивый взгляд ее желтых глаз. Она забирается на постель. Серая кошка не слишком довольна. Но черная кошка, имея за собой поддержку — гнездо своих котят, знает свои права и не боится. Она пересекает кровать в районе моих ног и, игнорируя серую, садится у стены и ждет. Обе кошки обмениваются долгими взглядами зеленых и желтых глаз. Потом, если я не встаю, черная кошка ловко перепрыгивает через меня, приземляется на пол и отсюда смотрит, разбудил ли меня ее прыжок. Если не разбудил, она повторяет маневр снова и снова. Серая же кошка, теперь презирающая черную за отсутствие тонкости, демонстрирует ей, как это делается: она сворачивается в клубок и трогает меня лапой за лицо. Однако черная не в состоянии освоить утонченность серой: у нее не хватает терпения. Она не умеет дотрагиваться до лица, вызывая смех хозяйки, или укусить осторожно, в шутку. Она знает, что, если будет перепрыгивать через меня достаточно часто, я в конце концов проснусь и накормлю ее, а потом она сможет вернуться к своим котятам.

Я наблюдала, как она пыталась копировать серую кошку. Когда та лежала раскинувшись, чтобы вызвать восхищение, и мы говорили: «Красивая киска, краси-и-ивая киска», — черная кошка шлепалась на пол рядом с ней и принимала такую же позу. Серая кошка зевает, и черная туда же. Потом серая заползает под диван на спине, и туг черная кошка побеждена: она такого не умеет. Так что она уходит к своим котятам, прекрасно зная, что мы вскоре тоже придем туда и будем восхищаться малышами и ею.

Серая кошка заделалась охотницей. Но не с целью поиска еды. Это скорее было самовыражением, способом заявить о своих переживаниях.

Как-то в выходные я забыла купить свежего кролика, который к тому времени стал единственной ее едой. В доме были только банки с кошачьим кормом. Серая кошка, когда проголодается, садится не в том углу, где кормят черную, а по другую сторону кухни, на своем месте. Она никогда не опускается до просительного мяуканья. Просто садится возле воображаемого блюдца и смотрит на меня.

Если я не замечаю выразительных взглядов, она подходит, начинает тереться о мои ноги. Если я по-прежнему никак не реагирую, она подпрыгивает, лапами хватая меня за юбку. Потом осторожно покусывает за икры. И последнее, что ей остается, — она идет к блюдцу черной кошки, поворачивается к нему спиной и наскребает на него воображаемую грязь, желая этим сказать, что, по ее разумению, в этом блюдце только нечистоты.

Но в холодильнике в тот день кролика не было. Я открыла холодильник, когда серая кошка сидела рядом в ожидании, потом закрыла его, объяснив, что там нет ничего для нее интересного и, если она на самом деле голодна, ей придется есть еду из банки. Кошка не поняла и уселась возле воображаемого блюдца. Я снова открыла холодильник, закрыла его, показала банки с едой и занялась своими делами.

Тогда серая кошка вышла из кухни, а через несколько минут вернулась, неся две отваренные сосиски, которые положила у моих ног.

— Ах ты, плохая кошка! Кошка-воровка! Аморальная кошка! Кошка-ворующая-сосиски!

При каждом эпитете она закрывала глаза, соглашаясь с этой хулой, потом развернулась, наскребла на сосиски воображаемую грязь и в ярости покинула кухню.

Я поднялась в спальню, окно которой выходило на двор за домом и сады, разделенные стенами. Серая кошка вышла из дома и длинными шагами охотничьей собаки направилась через сад к задней стене. Она вспрыгнула на нее, пробежала вперед и исчезла. Куда она пошла, было не видно.

Я вернулась в кухню. Кошка появилась с еще одной вареной сосиской и положила ее рядом с прежними двумя. Потом, наскребя на них грязь, она покинула кухню и пошла спать на мою кровать.

На следующий день на кухонном полу я нашла целую гирлянду сырых сосисок, а рядом с ними серую кошку, она сидела и ждала, чтобы я расшифровала скрытый смысл ее заявления.

Я подумала, что, видимо, бедняги актеры из находящегося по соседству театрика лишились своего ланча. Но ошиблась. Я проследила из окна спальни, как серая кошка прошествовала по стене, потом подпрыгнула и исчезла в соседнем доме. Я заметила, что из стены этого дома вынута пара кирпичей — скорее всего, для вентиляции кухни. Кошке не так просто забраться в это небольшое отверстие, особенно после прыжка на три фута вверх с узкой стены, но именно это она и проделывала и продолжает делать до сих пор, когда желает сообщить мне, что я кормлю ее недостаточно.

Бедная женщина, которая в кухне готовит мужу к завтраку пару сосисок, поворачивается и видит, что они исчезли. Не иначе как привидение! А может, она шлепает абсолютно невиновную собаку или ребенка. Или новую порцию сырых сосисок кладет на тарелку. На миг отвернулась — те опять таинственным образом исчезли. Серая кошка бежит по нашему саду, волоча за собой связку сосисок, чтобы уложить их на полу кухни. Возможно, этот ритуал восходит к ее предкам-охотникам, которых люди натаскивали отыскивать и приносить им пищу; и генетическая память об этом сохранилась у нее в подсознании, чтобы теперь превратиться в такой весьма своеобразный, чуть ли не человеческий язык.

На большом платане, растущем в конце нашего сада, дрозды каждый год свивают себе гнездо. Каждый год они выводят тут птенчиков, и маленькие птички совершают свои первые полеты прямо в зубы поджидающих внизу котов. Бывает, коты ловят даже маму с папой, слетающих с дерева в поисках своих птенцов.

Испуганное щебетанье и писк пойманной птицы поднимают на ноги весь дом. Серая кошка принесла в дом свою добычу, но только для того, чтобы все восхищались ее ловкостью, и вот она играет с птичкой, мучает ее — да еще с какой грацией. Черная кошка свертывается клубком на лестнице и следит. Она еще ни разу не убила птицы. Однако спустя три, четыре, пять часов после того, как серая кошка поймала эту птицу и та уже мертва или почти мертва, черная кошка подхватывает ее и швыряет вверх-вниз, имитируя игры серой кошки. Каждое лето я спасаю птиц от серой кошки, бросаю их подальше от нее, в воздух или в чужой сад — конечно, если они не сильно ранены и у них есть шанс оклематься. В этих случаях серая кошка впадает в гнев, прижимает уши, глаза ее сверкают, она страшно недоумевает. Принося в дом добычу, кошка испытывает законную гордость. Вообще-то птица — подарок для меня: но я этого я не понимала до того лета в Девоне. Но я ее ругаю и отнимаю птиц, я недовольна.

— Ах ты, отвратительная кошка! Кошка-мучительница бедных птичек! Кошка-убийца! Кошка-садистка! Кошка, забывшая о правилах честной охоты! Как тебе не стыдно?!

Она буквально искрится гневом в ответ на мою сердитую проповедь и опрометью кидается вон из дома с визжащей птицей в зубах. Я запираю дверь в сад, закрываю окна ставнями, пока продолжается эта пытка. Позже, когда все кончено, серая кошка возвращается. Она уже не трется о мои ноги, не приветствует меня. Она высокомерно уходит наверх и отсыпается. А в саду остывает трупик птицы, умершей скорее от изнеможения, чем от зубов и когтей кошки.

Когда я решила нанять рабочего для подрезки большого дерева, о чем просили соседи — одним не нравилось, что оно затеняет их сады, другие считали, что «от него столько мусора, от падающих листьев», — он стал мне жаловаться. Несмотря на то что он зарабатывает этим на жизнь, рабочий был недоволен тем, что приходится избавляться от деревьев.

— Каждый божий день, — с горечью говорил он, — звонят и звонят, один заказ за другим. Я прихожу. Вижу прекрасное дерево. Оно росло сто лет — что такое мы по сравнению с этим деревом? Нет, говорят мне, спиливай, оно мешает розам. Подумаешь, розы! Что такое розы по сравнению с деревом? Я должен спиливать дерево ради каких-то там цветочков! Только вчера мне пришлось спилить чудесный ясень, оставил пень высотой около метра. «Мы хотим сделать стол», — заявила мне дамочка. Стол, видите ли, а дерево росло сто лет. Она желает за этим столом пить чай и смотреть на свои розы. Сейчас деревья никому не нужны, деревья истребляют. А выполнишь работу как следует, подрежешь маленько — нет, это не по ним, им, видите ли, надо, чтобы дерево потеряло свой истинный вид. А кто о птицах думает? Вы знали, что вон на той ветке было гнездо?

— А кошки? — возразила я. — Пусть уж птицы устраивают себе гнезда где-нибудь в другом месте.

— Ну да, — ответил он, — все так говорят: мол, в кошках дело. А где, спрашивается, жить бедным птицам, если все деревья спилят? Нет, правда, пожалуй, брошу-ка я эту работу. Просто сил нет на все это безобразие смотреть!

Будь воля этого рабочего, он бы, наверное, предпочел людям деревья и птиц — нерасторжимое единство, священное. А от кошек он бы избавился, от всех разом.

Мое дерево он не искромсал, только подрезал сучья; и следующей же весной там вновь свили гнездо дрозды и, как обычно, прилетели мелкие птахи. Как-то раз одна залетела прямо в верхнее окно со стороны сада, в свободную комнату. И провела там целый день. Птичка так дружелюбно смотрела на меня, усевшись на спинку стула, с расстояния в один фут, почти глаза в глаза. У нее не было мотива бояться людей — пока. Я не открывала дверь из комнаты, а серая кошка так и рыскала по коридору. Позже в тот летний вечер, когда все птицы уже успокоились и уснули, маленькая птичка вылетела назад из окна и села на дерево, даже не опускаясь на землю. Так что все обошлось благополучно.

Этот случай напоминает мне одну историю, рассказанную дамой, которая живет на верхнем этаже семиэтажного дома в Париже, возле площади Контрескарп. Она считает, что путешествовать надо налегке, не обременяя себя излишним багажом, и быть готовой в любую минуту к переезду куда угодно. Муж у нее моряк. И вот однажды днем с верхушки соседнего дерева к ней в комнату залетела птица и не проявляла желания улетать. Женщина эта очень аккуратна, она не станет терпеть птичий помет. Но «что-то на нее нашло». Она разложила по полу газеты и позволила птичке проявлять свое дружелюбие. Птица не улетела на юг с наступлением зимы, как ей следовало бы; и вдруг моя подруга поняла, что взяла на себя большую ответственность. Если она теперь, зимой, выгонит птицу, та просто погибнет. А этой женщине надо было уезжать через пару недель. Она не могла оставить птицу. Так что она купила клетку и взяла птицу с собой.

Потом она рассказывала, представляя, как выглядела со стороны:

— Представь себе меня — меня! Меня! Приезжаю в провинциальный отель, в одной руке чемодан, в другой клетка с птицей! Это я-то! Но что мне было делать? Птица жила в моей комнате, значит, мне приходилось улещивать администрацию отеля и соседей. Меня стали воспринимать как очень гуманного человека — Боже мой! Старухи останавливали меня на лестнице. Девушки делились со мной своими любовными проблемами. Я вернулась в Париж и хандрила до весны. Потом с руганью вышвырнула эту птицу из окна и с тех пор всегда держу окна закрытыми. Ну, не вызову я теперь симпатии ни у кого, да и черт с ним!

Черная кошка забеременела во второй раз, когда котятам от первого помета только-только исполнилось десять дней. Я решила, что это вредно для ее здоровья, но ветеринар убедил меня, что все в норме. Самый младший из помета — а самые младшие по каким-то причинам часто обладают наиболее приятным характером, может, потому, что им надо своим обаянием компенсировать недостаток силы, которая в избытке досталась старшим братьям и сестрам, — попал в квартиру, населенную студентами. Он сидел на чьем-то плече возле раскрытого окна, когда в соседней комнате залаяла собака. От страха он непроизвольно выпрыгнул из окна с третьего этажа. Все в ужасе ринулись вниз, чтобы подобрать на тротуаре трупик. Но котенок спокойно сидел внизу и вылизывался. У него не было никаких повреждений.

Черная кошка, временно оказавшись без котят, спустилась из верхней комнаты и включилась в обычную жизнь. Вероятно, серая кошка предполагала, что черная навечно поселилась наверху и будет нести груз ответственности и материнства. Так что все поле действия в ее распоряжении. Но тут же поняла, что это не так; черная кошка может вернуться обратно в любой момент. Снова началась борьба за статус, и на этот раз итог был неутешителен для нее. Черная кошка приносила котят, она стала более уверенной в себе, и ее не так просто было запугать. Например, она не собиралась спать на полу или на диване, а только вместе с хозяйкой.

Эту проблему мы разрешили так: серая кошка спала в голове кровати, а черная — в ногах. Но будить меня имела право только серая. И теперь серая кошка разыгрывала представление исключительно ради своей соперницы: она меня дразнила, похлопывала лапкой, облизывала, мурлыкала и при этом все поглядывала на черную: ну-ка, смотри на меня. А что она выделывала при приеме пищи: смотри, смотри на меня. А когда охотилась за птицами: смотри, что я могу, а ты этого не умеешь. Я думаю, что в те недели обе кошки напрочь позабыли о существовании людей. Они воспринимали только друг друга, как соперничающие дети, для которых взрослые — просто легкоуправляемые продажные существа, находящиеся за пределами их собственного мирка, в котором ребятишки осознают только существование друг друга. Весь мир сужается до ощущения противника, которого надо побить или перехитрить.

Маленький, яркий, темпераментный и страшный мирок, как при лихорадке.

Кошки потеряли свое очарование. Они делали все то же, что и раньше, и вроде бы ничего не изменилось. Но обаяние ушло.

Что такое обаяние? Безвозмездное проявление грации, полученной от природы, бесконечно растрачивающей свои дары. В этом даре природы есть что-то тревожное, что-то недопустимое, что-то беспокойное, мы замечаем некую несправедливость: почему одним своим созданиям она дает намного больше, чем другим? И должны ли они возвращать то, что им дано? Обаяние — это нечто сверх программы, чрезмерный дар, необязательное качество, по сути дела, природа разбрасывается избытком своей энергии. Когда серая кошка катается по полу в луче падающего из окна теплого солнечного света: вся такая роскошная, чувственная, восхитительная, — это и есть обаяние, от этого зрелища просто горло перехватывает. Но когда серая кошка катается, совершает те же движения, не спуская прищуренных глаз с черной кошки, смотреть на это неприятно, и даже сами движения становятся какими-то жесткими, резкими. Черная кошка внимательно наблюдает, иногда пытается копировать что-то, к чему у нее нет прирожденной способности, делает это завистливо и украдкой, как будто ворует что-то, ей не принадлежащее. Если природа расточила свои дары на какое-то существо, как она по своему капризу сверх меры одарила серую кошку умом и красотой, тогда и серая кошка должна расточать свое обаяние так же щедро.

Так же щедро, как черная кошка растрачивает себя на материнство. Когда она возлежит среди своих котят, покровительственно и деспотично простирая над ними одну изящную черную лапку, глаза ее полузакрыты, мурлыканье исходит из глубины зева, она великолепна, щедра — и беспечна в уверенности в себе. А в это время бедняжка серая, превратившаяся в существо без пола, сидит у противоположной стены. Теперь уже она полна зависти и злости и всем своим телом, и мордочкой, и прижатыми к голове ушками говорит: ненавижу ее, ненавижу!

Короче, в течение нескольких недель обе кошки не доставляли никакой радости ни обитателям дома, ни себе.

Но потом внезапно все изменилось с отъездом в деревню, где ни одна из них еще ни разу не была.

Глава седьмая

У обеих кошек с перевозкой были связаны болезненные и страшные воспоминания, и я решила, что им не понравится путешествовать в ней. Поэтому запустила их свободно бегать по заднему сиденью автомобиля. Серая кошка тут же прыгнула вперед, ко мне на колени. Она была опечалена. Всю дорогу, пока мы ехали из Лондона, она просидела, дрожа и мяукая; от этого непрерывного пронзительного жалобного вопля у нас просто голова шла крутом. Черная же кошка сетовала тихо и скорбно, ее больше волновали собственные переживания, чем то, что происходит вокруг. Серая кошка взвизгивала каждый раз, когда видела в окне очередной автомобиль или грузовик. Так что я опустила ее вниз, к себе на ноги, откуда киске не был виден проезжающий мимо транспорт. Ее это не устроило. Она хотела видеть, откуда исходят столь пугающие ее звуки. В то же время серая кошка созерцала проезжающий мимо транспорт с отвращением. Она сидела, скорчившись, у меня на колене, поднимала голову, когда звук становился громче, видела черную вибрирующую массу механизмов, пролетающую мимо или улетающую назад, — и мяукала. Испытание кошки транспортом — весьма поучительный пример: ведь именно от этого мы отгораживаемся каждый раз, забираясь в автомобиль. Мы не слышим ужасного грохота, не замечаем тряски, рева, скрежета. Если бы мы ко всему этому прислушивались, то наша психика подверглась бы тяжелому испытанию, как у серой кошки.

Мы не могли больше выносить ее страданий, так что остановили машину и попытались запихнуть бедняжку в корзинку. Но она буквально озверела, впала в истерику от страха. Мы снова ее выпустили и попробовали засунуть туда черную кошку. Та была счастлива, оказавшись в корзинке с закрытой сверху крышкой. И остаток поездки черная кошка провела, свернувшись в корзинке, только черный носик торчал наружу из отверстия в стенке корзинки. Мы гладили этот носик и спрашивали, как она там; и кошка отвечала тихим печальным мяуканьем, но особенно удрученной не казалась. Возможно, это спокойствие отчасти объяснялось ее беременностью.

Серая же кошка жаловалась беспрестанно. Она без перерыва мяукала всю дорогу, а ехать до Девоншира — шесть часов. Наконец она забилась под переднее сиденье; бессмысленное мяуканье продолжалось, не помогали никакие разговоры, успокаивания и поглаживания. Вскоре мы привыкли и перестали ее слышать, как не слышим шума транспорта.