Кошки

Тогда она была очень хорошенькой, просто совершенством; даже красивее той, прежней моей любимицы, с которой, как я считала очень много лет назад, никто никогда не сравнится. Так и было, конечно, потому что та кошка была существом необыкновенным — ну просто воплощенные тактичность, учтивость, сердечность и милосердие, — вот поэтому, как говорят сказки и старухи, ей и довелось умереть молодой.

Наша кошка-принцесса и сейчас невероятно красива, но, будем называть вещи своими именами, она — животное эгоистичное.

Коты выстраивались вдоль стен сада. Во-первых, старый, хмурый зимний кот, король всех садов. Потом красивый черно-белый из соседнего дома, судя по внешности — его сын. Следом — пятнисто-полосатый, весь в боевых шрамах. Серо-белый кот, настолько неуверенный в успехе, что никогда не спускался со стены. И потрясающий, тигровой окраски, молодой кот, которым наша красотка она явно восхищалась. Но все было бесполезно, старый король не собирался сдавать позиций. Когда наша кошка прогуливалась по саду, задрав хвост, явно игнорируя всех кавалеров, но изредка все же посматривая на красивого кота тигровой окраски, тот прыгал со стены в ее сторону. Однако зимнему коту достаточно было шевельнуться на своем месте на стене, и молодой мигом запрыгивал назад, на стену, подальше от опасности. И так продолжалось неделями.

Как-то раз Г. и С. пришли навестить свою любимицу. С. посетовала, как ужасно и несправедливо, что принцесса не может сама сделать выбор. А Г. заявил, что все как раз идет так, как должно: принцесса должна получить короля, даже если он стар и безобразен. У этого кота потрясающее чувство собственного достоинства, сказал Г. А какая осанка! И еще он заслужил эту молодую красотку своей благородной стойкостью в течение долгой зимы.

К тому времени мы прозвали безобразного кота Мефистофелем (дома его звали Билли, как нам потом стало известно). Нашу кошку называли по-разному, но ни одно имя к ней не пристало. Мелисса и Франни, Мэрилин и Сафо, Цирцея, и Эйеша, и Сюзет. Но когда с ней разговаривали или ее ласкали, она мяукала и мурлыкала и хрипло пела в ответ на слова с протяжными гласными — краса-вица, вос-хити-тельная кис-ка.

В один очень жаркий выходной, единственный на моей памяти в то жуткое лето, у нее наступил любовный экстаз.

В воскресенье на ланч пришли Г. и С. Мы сидели на веранде, выходящей в сад, и наблюдали, как осуществляет свой выбор природа. Не мы. И даже не наша кошка.

Две ночи шли боевые действия, ужасные драки, коты вовсю выли и вопили в саду. Тем временем серая кошечка сидела на кровати у меня в ногах, глядя в темноту; настороженные ушки двигались, а кончик хвоста чуть подрагивал в такт ее мыслям.

В то воскресенье в нашем поле зрения был только Мефистофель. Серая кошка каталась в экстазе по всему саду. Она пришла к нам и каталась вокруг наших ног, покусывая их. Затем принялась носиться вверх и вниз по дереву. Каталась и орала, звала, приглашала.

— Никогда не видела такого бесстыдного проявления похоти, — заметила С., наблюдая за Г., который был влюблен в нашу кошку.

— Бедная киска, — сказал Г., — на месте Мефистофеля я бы не отнесся к тебе так плохо.

— Ах, Г., — отреагировала С., — ты такой гадкий! Если кому сказать, что ты тут говоришь, никто не поверит. Но я всегда говорила, что ты гадкий.

— Да, ты всегда так говорила! — Г. ласкал кошку, бившуюся в экстазе.

День был очень жарким, к ланчу подали много вина, и любовные игры шли весь день.

Наконец Мефистофель спрыгнул со стены туда, где извивалась и каталась серая кошка, — но, увы, он промахнулся.

— Боже мой! — Г. искренне переживал. — Такой промах просто непростителен.

С., страдая, следила за мучениями нашей кошки и часто трагически и громко выражала свои сомнения, в одном ли сексе тут дело?

— Да вы только посмотрите, — говорила она, — это ведь мы. Мы именно такие.

— Да вовсе мы не такие, — возражал Г. — Во всем виноват Мефистофель. Его бы надо застрелить.

Причем немедленно, решили мы все; или хотя бы запереть, чтобы дать шанс молодому красавцу из соседнего дома.

Но красивого молодого кота тигровой окраски не было видно.

Мы всё сидели за вином, солнце вовсю сияло; наша принцесса танцевала, каталась, кидалась по дереву вверх и вниз, и при каждом удобном случае старый кот прихватывал ее снова и снова.

— Беда в том, — заметил Г., — что он слишком стар для нее.

— Боже мой, — не выдержала С., — пора уводить тебя домой. Потому что, если не уведу, клянусь, ты сам трахнешь эту кошку.

— Да я бы не возражал, — ответил Г., — такое совершенство, такое очаровательное создание. И такая сказочная принцесса растрачивает себя на старого кота, не могу этого видеть.

На следующий день вернулась зима: сад стал холодным и мокрым. И наша серая кошка тоже вернулась к своему образу жизни — капризам и надменности. А старый кот лежал на садовой стене под медленным английским дождем, по-прежнему победитель среди всех остальных соискателей, и выжидал.

Глава четвертая

Серая кошка легко переносила беременность. Она рысью мчалась в сад, снова и снова носилась вверх-вниз по дереву, а затем, припав к дереву, поворачивала головку с полузакрытыми глазами, готовая выслушать аплодисменты. Она перепрыгивала сразу три-четыре ступеньки. Она залезала, подтягиваясь на лапах, под диван. И поскольку уже поняла, что любой при первом взгляде на нее готов впасть в экстаз: «Ах, какая прекрасная кошка!» — к приходу гостей всегда оказывалась возле входной двери и сидела в соответствующей позе.

Но в какой-то момент, стараясь проскользнуть между столбиками перил, чтобы спрыгнуть на нижний лестничный пролет, киска вдруг почувствовала, что у нее не получается. Она снова попробовала — и снова не смогла. Униженная этим, она притворилась, что вовсе и не собиралась ничего такого делать, что она предпочитает пройтись по длинному пути, исследуя все повороты лестницы.

Ее скачки вверх и вниз по дереву стали медленнее, а потом и вовсе прекратились.

А когда котята зашевелились в ее животе, кошка удивилась и рассердилась.

Обычно за две недели до окота кошка обходит все углы и шкафы, обнюхивает все, выбирает подходящее место, а это не так-то просто. Эта кошка не делала ничего подобного. Я вытащила все туфли из шкафа в спальне, показала ей хорошее место — темное, удобное, защищенное. Она заглянула в шкаф и тут же вышла обратно. Я предлагала ей другие места. Они не то чтобы не понравились кошке; казалось, она просто не понимает, о чем речь.

За день до окота она все же покаталась на стуле по каким-то старым газетам, но как-то автоматически, без всякой цели. Какая-то железа, вырабатывающая гормоны, или что у них там есть, действовала, подсказывала ей, что необходимо двигаться; кошка подчинилась, но в основе ее действий не лежал личный жизненный опыт, по крайней мере, так казалось, потому что больше она не пробовала.

В день окота только через три часа схваток бедняга поняла, что происходит, и удивленно замяукала, сидя на кухонном полу, а когда я приказала ей идти наверх, в шкаф, она повиновалась. Но не осталась там. Она бесцельно бродила по всему дому, принюхиваясь на этой последней стадии к разным углам, но, не проявив интереса ни к одному, снова спустилась в кухню. Боль или болезненные ощущения ослабли, и она моментально о них забыла и была готова и дальше вести привычную жизнь — избалованного, обожаемого котенка. Вообще-то она, по сути дела, и была еще котенком.

Я отнесла киску наверх и заставила остаться в шкафу. Она не хотела. Она не проявляла ни одной из полагающихся природой реакций. В сущности, она была трогательна, несуразна — и смешна, и смотреть на нее было забавно. Когда схватки стали сильнее, кошечка рассердилась. Когда под конец боль стала сильной, она замяукала, но только желая выразить свой протест, свое неудовольствие. Мы ее раздражали тем, что одобряли этот навязанный ей процесс.

Завораживает зрелище рождения первого котенка, тот момент, когда крошечное корчащееся создание появляется в своей оболочке, сделанной как будто из белого целлофана, созерцание того, как кошка слизывает эту оболочку, перекусывает нить, съедает послед, все так чистенько, так умело, хотя лично она все эти действия совершает впервые. Всегда бывает минутная пауза, когда котенок вылез, лежит у ног кошки. Кошка смотрит на это новое существо, как-то прикрепленное к ней; в первую минуту ее охватывает рефлективное желание убежать, потом снова смотрит, не понимая, что это такое; затем срабатывает инстинкт, и, подчинившись ему, она становится матерью, мурлычет, она счастлива.

Я не припомню, чтобы какая-то кошка так долго рассматривала новорожденного котенка, как эта. Она смотрела на него, на меня, затем пошевелилась, проверяя — не отделится ли прикрепленный к ней предмет, — и тут сработал инстинкт. Она вылизала котенка, сделала все, что от нее требовалось, мурлыкнула, а потом встала и пошла вниз, где уселась на дальней веранде, глядя в сад. Казалось, она думала: ну наконец-то это кончилось. Потом у нее снова сжались бока, она обернулась и посмотрела на меня — раздраженно, гневно. Ее мордочка, поза безошибочно говорили: что за ужасная досада!

— Иди наверх! — приказала я. — Наверх!

Кошка пошла, надувшись. Она кралась по этой лестнице, прижав уши назад — почти как собака, когда ее ругают или стыдят, но в ней не было никакой пристыженности, свойственной псам. Наоборот, ее раздражали и я, и весь процесс. Снова увидев первого котенка, она его узнала, снова сработал инстинкт, и она его вылизала. Родив в общей сложности четырех котят, бедняга улеглась спать. Зрелище было очаровательным: изящная кошка свернулась клубочком, вокруг четыре крохотных котенка сосут мать. Котята были очень милы. Первый, девочка — точная копия матери, даже с такими же черными кругами вокруг глаз, как бы нарисованными карандашом, черными штрихами на груди и лапках, кремовым в бледных пятнышках животиком. Потом шла еще одна девочка, серовато-голубая; позже при определенном освещении котенок казался темно-пурпурным. И черный котенок, мальчик, выросший в совершенно черного кота, с желтыми глазами, сплошное воплощение элегантности и силы. А еще был папин сын, точная копия отца: довольно грузный, непривлекательный котенок, черно-белого окраса. Первые трое были изящными и легкими, что объяснялось сиамскими генами.

Проснувшись, кошка взглянула на котят, еще спящих, встала, встряхнулась и побрела вниз. Она выпила немного молока, съела немного сырого мяса, вылизала себя с головы до ног. Она не вернулась к потомству.

С. и Г., пришедшие восхищаться котятами, нашли маму-кошку позирующей в профиль у подножия лестницы. Потом она выскользнула из дома и снова пробежалась вверх-вниз по дереву — несколько раз. Затем взобралась на самый верх лестницы и изящными прыжками проследовала вниз. После чего, мурлыкая, принялась тереться о ноги Г.

— Ты же как будто стала матерью! — С. была потрясена. — Почему ты не возле своих котят?

Судя по всему, о котятах наша красавица просто забыла. Ход ее мыслей был таким: по необъяснимым причинам ей пришлось выполнить неприятную работу; она ее выполнила; все уже закончено; вот и все. Кошка шалила и резвилась по всему дому, пока поздно ночью я не приказала ей идти наверх. Она не хотела. Я подхватила ее на руки и отнесла к котятам. Она, похоже, и не собиралась их кормить. Я ее заставила силой. Но стоило мне отвернуться, как мать убежала от детенышей. Пришлось сидеть рядом, пока она не накормит котят.

Я ушла готовиться ко сну. Когда вернулась в спальню, кошка уже уснула под моим одеялом. Я вернула мать к котятам. Она смотрела на них, недовольно прижав уши, и снова просто сбежала бы от них, если бы я не стояла рядом, указывая на котят, воплощая собой безжалостную власть. Кошка подошла к ним, рухнула, как бы говоря: ну уж раз ты настаиваешь. Как только котята пристроились к ее соскам, сработал, хоть и слабый, материнский инстинкт, и некоторое время она даже помурлыкала.

Всю ту ночь кошка потихоньку прокрадывалась в спальню и забиралась на свое привычное место в моей постели. Каждый раз я заставляла ее вернуться к котятам. Как только я уснула, она вернулась ко мне, а котята жалобно плакали.

К утру кошка поняла, что ответственна за этих котят. Но, будь она предоставлена самой себе, невзирая на требования этой великой матери, Природы, она бы спокойно дала им умереть с голоду.

На следующий день, когда мы сидели за ланчем, серая кошка вбежала в комнату, в зубах у нее болтался котенок. Она положила его на пол в середине комнаты и пошла за остальными. Она снесла вниз всех четырех, одного за другим, потом растянулась на кухонном полу рядом с ними. Похоже, мать решила не оставаться с ними наедине, вдали от общества людей; и весь тот месяц, пока котята были беспомощны, мы постоянно натыкались во всех уголках дома на серую кошку, которая повсюду таскала за собой, зажав в зубах, своих котят. Нас поражало, как небрежно она с ними обращается. Ночью, когда бы я ни проснулась, неизменно обнаруживалось, что серая кошка уже тихонько пристроилась под моим боком, — она молчала в надежде, что я ее не замечу. А когда понимала, что хозяйка все-таки заметила, то мурлыкала, надеясь меня смягчить, лизала мне лицо и покусывала за нос. Все было бесполезно: я приказывала ей вернуться к котятам, и она, надувшись, уходила.

Короче, мать она была отвратительная. Мы объясняли это ее молодостью. Когда котятам исполнился один день, она пыталась играть с ними, как нормальная кошка играет с котятами в возрасте четырех или пяти недель. В любую минуту она могла оттолкнуть своими большими задними лапами этот беспомощный комочек или в игре укусить, пусть и ласково, хотя он всего лишь хотел добраться до материнских сосков. Печальное зрелище, признаю, и мы все на нее сердились, а потом смеялись. Но это было еще хуже, потому что единственное, чего наша киска не терпела, — это когда над ней смеялись.

Несмотря на плохое обращение со стороны матери, те котята выросли очаровательными, лучших никогда не появлялось в этом доме, каждый из них был по-своему замечательным. Даже тот, который был копией старого Мефистофеля.

Однажды я поднялась наверх и обнаружила у себя в спальне старого кота-отца. Он смотрел на свое потомство. Серой кошки, конечно, не было. Мефистофель стоял в нескольких футах от котят, вытянув вперед голову, из отвисшей челюсти, как всегда, капала слюна. Но он не хотел причинить им вреда, просто ему было интересно.

Котята, такие привлекательные, сразу обрели хозяев. Но судьба их сложилась печально. Не прошло и полутора лет, как старшая кошечка, копия матери, однажды исчезла из своего дома, и ее так и не нашли. То же самое произошло с черным котом. Папина сыночка, похожего как две капли воды на Мефистофеля, взяли за его силу и смелость служить на складе, но он умер от кошачьей болезни — воспаления тонких кишок. Пурпурная кошка, принеся самое замечательное потомство, таких котят я никогда не видела (трех совершенно сиамских, кремовой расцветки, с розовыми глазками, и трех лондонских мусорных маленьких растреп), лишилась своего дома. Но, как мы узнали, обрела новый дом на соседней улице.

И мы решили, что серая кошка не должна больше рожать. Она просто не годилась для материнства. Но было поздно: она уже вновь была беременна, и на этот раз не от Мефистофеля.

Наш район был известен тем, кто занимается «кошачьим бизнесом», как страна кошек. Я предполагаю, что они колесят по улицам и подбирают всех животных, какие им понравятся, если только те не находятся в безопасности в доме. Это происходит ночью. И неприятно думать, каким образом воры заставляют котов молчать, чтобы не проснулись их владельцы. Обитатели улицы подозревают больницы, окружающие наш район. Опять эти вивисекторы, говорят жители; и они, вероятно, правы. Во всяком случае, как-то ночью пропало шесть котов, среди них Мефистофель. И теперь серой кошке стал доступен ее любимый тигровый молодой кот с белой шелковой грудкой.

И снова роды наступили для нее внезапно, но теперь ей не потребовалось так долго приходить в себя. После разрешения от бремени она встала и отправилась вниз и не возвращалась, пока ей не было приказано; однако, как мне кажется, ей понравился второй выводок. Котята в этот раз были вполне обычными: довольно симпатичные, серо-черные и белые в полосочку, но ничего особенного, необычного, и для них труднее было найти хозяев.

Осень, тропинки густо усыпаны коричневыми листьями большого платана. Кошка учит своих четырех котят охотиться, выслеживать и прыгать, пока листья падают с дерева. Листья исполняли роль мышей и птиц — а потом их притаскивали в дом. Один котенок старательно разодрал свой лист на кусочки. Видимо, он унаследовал самую странную черту серой кошки: она могла по полчаса методично разрывать газету зубами, кусок за куском. Возможно, это свойство присуще всем сиамкам. У моей подруги жили две сиамские кошки. Когда у нее в доме появлялись розы, кошки зубами доставали цветы из вазы, раскладывали и отрывали один лепесток за другим, как бы выполняя необходимую работу. Возможно, в природных условиях лист, газета, роза могли бы послужить материалом для построения гнезда.

Серая кошка с большим удовольствием учила своих котят искусству охоты. Будь они деревенскими кошками, они стали бы весьма учеными в этом отношении. А еще она успешно прививала им гигиенические навыки: ни один из ее котят ни разу не напачкал в углу. Но сама она была взыскательна в еде, и ей было не интересно обучать детей застольным манерам. Этому они учились сами.

Один котенок из этого выводка оставался в нашем доме намного дольше других. Так что в ту зиму у нас было двое котов, серая кошка и ее сын, роскошного коричнево-оранжевого цвета, с грудкой как у отца.

Серая кошка опять превратилась в котенка, и эти двое играли целыми днями и спали вместе, свернувшись клубком. Молодой кот был намного крупнее матери; но она его запугивала и даже била, когда была им недовольна. Они часами могли лежать, вылизывая мордочки друг другу, и мурлыкать.

Сыночек был потрясающий обжора, сметал все подряд. Мы надеялись, что его пример научит и мать быть проще в еде, но увы. Она всегда, как принято у котов, позволяла ему, своему ребенку, есть и пить первому, сама же, свернувшись, ждала. Когда он заканчивал трапезу, подходила, фыркала на кошачью еду или объедки, потом направлялась ко мне и очень деликатно покусывала мою ногу, напоминая, что она ест кролика, сырое мясо или сырую рыбу, поданные небольшими порциями, как положено, на чистом блюдце.

Над своим блюдцем — принадлежавшим ей по праву — кошка агрессивно наклонялась, гневно поглядывая на сына, и неспешно съедала ровно столько, сколько ей требовалось. Она редко доедала до конца то, что ей было предложено; почти всегда оставляла немного — мещанские хорошие манеры? Когда я наблюдала их в этом контексте, на примере серой кошки, меня вдруг осенило: а ведь в основе этих манер, вероятно, лежит злобная агрессия. Их надо понимать так: «Я не собираюсь доедать эту еду — я не голоден, ты приготовила слишком много, и твоя вина, если еда пропадет». «У меня столько своей еды, мне нет никакой необходимости съедать все это». «Я изящное суперсущество, я на самом деле выше такого грубого предмета, как еда». Последняя фраза отражает настрой серой кошки.

Молодой кот доедал за ней все, не замечая, что ее пища намного приятнее, чем то, что подавалось ему; и потом они опрометью убегали гоняться друг за другом по дому и саду. Или садились в ногах моей постели, глядя в окно, время от времени облизывая друг друга и мурлыча.

Это время было апогеем для серой кошки, пиком ее счастья и очарования. Она не была одинока; ее компаньон ей не угрожал, потому что она доминировала над ним. И она была так прекрасна — действительно очень прекрасна.

Лучше всего она смотрелась, когда сидела на кровати и глядела в окно. Обе ее кремовые в светлых полосках передние лапки выпрямлены, она опирается на две серебристые задние. Ее ушки, опушенные белым с серебряным отливом, поднимались и двигались взад-вперед, слушая и улавливая все. Наша киска шустро поворачивала мордочку, не упуская ни одного нового впечатления. Ее хвостик вертелся во всех направлениях, как будто его кончиком она ловила сообщения, недоступные другим органам восприятия. Когда она принимала позу, вся такая воздушно-легкая, приглядывалась, прислушивалась, принюхивалась, дышала, то казалось, что все в ней — мех, усики, ушки — тонко вибрирует. Если рыба — физическое воплощение движения воды, то кошка — это ожившее графическое изображение и образ неуловимых токов воздуха.

Ах, кошка! — все, что я могла ей сказать. Прекра-а-асная кошка! Восхитительная кошка! Шелковистая кошка! Такая мяконькая; с лапками словно бабочки; бриллиантовая кошка, чудесная кошка! Кошка, кошка, кошка, кошка.

Вначале она игнорирует меня; потом с вызывающим выражением поворачивает шелковистую головку и прищуривает глаза от каждой похвалы, от каждой в отдельности. А когда я заканчивала свои дифирамбы, она нарочито зевала, щегольски демонстрируя розовую, как мороженое, пасть и свернутый розовый язычок.

Или она могла нарочно свернуться клубком и обольщать меня своими глазами. Я смотрела в эти миндалевидные глаза, обведенные, как карандашом, тонкой темной полоской, а за ней второй, кремовой линией. И под каждым — темное пятнышко, как удар кистью. Зеленые-зеленые глаза; но в их глубине темное дымное золото — такая вот кошка с темными глазами. А на свету глаза эти зеленые, как ясный холодный изумруд. За прозрачным шариком глазного яблока — диск пронизанного жилками, сияющего крылышка бабочки. Крылышки как драгоценность — такова их суть.

Насекомое, живущее на листике — листовертка не должна отличаться от листа, — при поверхностном взгляде. Но вглядитесь: эта копия листика — свернутого, испещренного прожилками, изящного — как будто создана ювелиром, но ювелиром лукавым, так что насекомое чуть ли не пародирует лист, на котором живет. Посмотри, говорит насекомое, ну разве может какой-то листик быть таким изящным, как я? Да я же само совершенство всегда, даже если воспроизвожу несовершенства своего листика. Захочется ли смотреть на настоящий простой листик тому, кто увидел меня, прекрасную копию?

В глубине глаз серой кошки сверкает зеленый янтарный блеск бабочкиного крыла, как будто художник сказал: что может быть грациознее, изящнее, чем кошка? Какому существу больше подходит быть воплощением воздуха? Какое порождение воздуха сродни кошке? Бабочка, конечно бабочка! И там, глубоко в глазах кошки, таится намек на это, полунасмешливый намек, и прячутся за бахромой ресниц, за тонкой коричневой внутренней заслонкой уловки кошачьего кокетства.

Серая кошка, совершенство, утонченность, королева; серая кошка с ее намеками на леопарда и змею; намеками на бабочку и сову; это миниатюрный лев, со стальными когтями для убийства, серая кошка полна тайн, обаяния, секретов — серая кошка в возрасте восемнадцати месяцев, молодая дама в расцвете своей красоты, принесла третий выводок котят, на этот раз от серо-белого кота, который в период царствования короля был так пуглив, что не рисковал спускаться со стены. Она родила четырех котят, и ее старший сын сидел рядом во все время окота и наблюдал, вылизывая мать в промежутках между схватками, а также вылизывая котят. Он пытался забраться в гнездо вместе с ними, но получил по ушам: нечего впадать в инфантильность.

Глава пятая

Снова пришла весна, мы открыли дверь в сад, и серая кошка, ее взрослый сын и четверо котят с наслаждением торчали в саду. Но серая кошка предпочитала котятам общество старшего сына; и опять С. просто возмутилась, потому что, как только окот подошел к концу, серая кошка встала, отошла от котят и попала прямо в лапы своего взрослого сына, и они стали кататься и мурлыкать.

Старший сын играл роль отца для этого выводка: он участвовал в их воспитании не меньше, чем мать.

А тем временем уже замаячила, едва намеченная и неясная, как всегда вначале, перспектива потери серой кошкой своего статуса королевы и единственной богини в доме.

Там, вверху, в мире людей, происходили страшные бури, волнения и драмы; и с приходом лета в доме появилась прекрасная молодая грустная блондинка вместе с аккуратной, элегантной черной кошечкой, по сути дела подростком, и эту чужую поселили в подвальном помещении, конечно, только на время, пока у нее не было дома.

У маленькой черной кошки имелись красный ошейник и красный поводок, и на этом этапе жизни она была только собственностью и декоративным атрибутом прекрасной девушки. Кошечку держали подальше от царившей наверху королевы: им не давали возможности встретиться.

Потом вдруг сразу для серой кошки наступила полоса неудач. Прежде всего, наконец забрали ее сына: новые хозяева увезли его жить в Кензингтон. Четыре котенка тоже обрели новые дома. И мы решили, что хватит, ей не стоит больше рожать.

Я тогда не очень представляла себе, в чем заключается кастрация кошки. Я знала людей, которые «врачевали» котов и кошек. Когда я обратилась за советом в Королевское общество защиты животных от жестокости, они настойчиво советовали кастрацию. И их можно понять: им каждую неделю надо было уничтожать сотни нежелательных кошек, — каждая из которых, я полагаю, была для кого-то «Ах, какой милый котенок», пока не вырастет.

Причем в голосах дам из Королевского общества защиты животных от жестокости звучала та же нотка, что и в голосе продавщицы бакалейной лавки на углу, которая всегда говорила мне, когда я ходила по соседям, пытаясь пристроить котят: «Вы до сих пор еще не сделали это? Бедное животное! По-моему, жестоко заставлять ее проходить через такие пытки». — «Но ведь для кошки естественно иметь котят», — настаивала я, хотя по отношению к серой кошке была неискренней: уж в нее-то материнский инстинкт приходилось буквально вколачивать.

Мои контакты с жительницами нашей улицы в основном ограничивались кошками — потерянными или приходящими в гости, или котятами, которых дети хотят посмотреть, или котятами, которых они готовы взять к себе. И представьте, не было ни одной соседки, которая бы не настаивала, что заставлять кошку рожать — жестоко; они заявляли это страстно, истерично или, как минимум, хмуро и враждебно.

Старый холостяк, владелец овощного магазина на углу — который теперь закрыли (во-первых, из-за конкуренции с супермаркетом, а во-вторых, потому, что хозяин, не имея семьи, объявлял свой бизнес семейным), — тучный старик со щеками, красными до черноты, так отозвался об этих женщинах: «Сами-то они рожают все время, но о своих детях не заботятся, верно?» У зеленщика не было своих детей, и он был уверен, что прекрасно разбирается в чужих проблемах.

Правда, у него была престарелая мать, лет восьмидесяти, полный инвалид, и он взял на себя все заботы о ней. У его брата и трех сестер имелись свои семьи и дети, и они решили, что в обязанности неженатого брата как раз и входит заботиться о старой матери, а им хватает хлопот со своими детьми.

Он стоял в своем крошечном магазинчике, где на полках лежали брюква, турнепс, картофель, лук, морковь, капуста — остальные овощи, как всегда бывает в таких кварталах, появлялись только в замороженном виде, — и, наблюдая за детьми, бегавшими по улицам, недоброжелательно отзывался об их матерях.

Зеленщик тоже был за то, чтобы «сделать это» серой кошке. В мире слишком много людей, слишком много животных, слишком мало еды, никто сейчас ничего не покупает, куда катится мир?

Я позвонила трем ветеринарам и спросила, необходимо ли удалять у кошки матку и трубы, — нельзя ли только перевязать ей трубы? Мне не хотелось превращать беднягу в бесполое существо. Все трое с чувством настаивали, что лучше будет убрать все. «Все это хозяйство» — так выразился один из них; кстати, именно эту фразу как-то сказал моей подруге гинеколог: «Я бы избавился на вашем месте от всего этого хозяйства».

Очень интересно.

Г. и С., португальцы по происхождению, рассказали, что в Португалии среди представительниц буржуазии принято обсуждать на чаепитиях медицинские операции и свои женские проблемы. Причем описывают они эти органы весьма оригинально, словно речь идет о домашней птице — словом «потроха». Так и говорят: «Мои потроха, твои потроха, наши потроха».

Действительно, очень интересно.

Я посадила серую кошку в перевозку и отнесла ее к ветеринару. До сих пор ее никогда не запирали, и бедняга стала жаловаться: оскорблено было ее достоинство и попрано чувство самоуважения. Я оставила кошку у ветеринара и вернулась за ней в тот же день, попозже.

Она лежала в перевозке; от нее пахло эфиром, она была вялая, сонная, ее тошнило. На одном боку было выбрито большое пятно, и обнаженную светло-серую кожу пересекал красный шрам длиной в пять сантиметров, аккуратно зашитый кетгутом. Бедняжка смотрела на меня огромными темными возмущенными глазами. Ее предали, и она это понимала. Ее предал друг, тот, кто ее кормил, защищал, с кем она разделяла постель. С ней сделали что-то ужасное. Я не могла вынести ее взгляда. Я отвезла кошку домой на такси, и она стонала всю дорогу — издавала безнадежный, беспомощный, испуганный звук. Дома я посадила ее в корзину и убрала подальше перевозку, чтобы не напоминать ей о ветеринаре и боли. Я укрыла киску одеялом, поставила корзину возле радиатора и села рядом. Нельзя было ее считать очень уж больной, да и осложнений после таких операций почти не бывает. Просто бедняжка перенесла сильное потрясение. И безболезненно оправиться от такого жизненного опыта не может, по-моему, ни одно живое существо.

Два дня киска неподвижно пролежала в корзине. Потом с трудом воспользовалась кошачьей коробкой. Выпила немного молока и ползком вернулась, снова улеглась.

В конце недели на безобразном пятне, изуродованном швом, выросла щетина. Вскоре мне надо было снова нести ее к ветеринару, чтобы снять шов. Это путешествие далось мне труднее, чем первое, потому что теперь бедная кошка знала, что поездка в машине означает боль и страх.

Она кричала и бушевала в перевозке. Таксист, всегда готовый помочь, на некоторое время остановил машину, дал мне возможность попытаться успокоить кошку, но потом мы решили, что уж лучше покончить с этим сразу. Я ждала, пока снимали швы. Затем с трудом затолкала кошку обратно в перевозку и снова отнесла ее в то же такси. От страха она обмочилась и жалобно плакала.

Таксист оказался любителем кошек. Он удивлялся: почему бы этим врачам не изобрести противозачаточные таблетки для кошек? Неправильно, сказал он, что мы лишаем кошек их истинной природы ради собственного удобства.

Когда я вошла в дом и открыла перевозку, серая кошка, ожив наконец, выскочила из дома и взлетела на стену сада, проходящую под деревом. Глаза у нее снова были большими и испуганными. Ночью она пришла поесть. И спала не на моей кровати, а на диване. Она не разрешала до себя дотрагиваться еще много дней.

В течение месяца после операции ее очертания изменились. Не постепенно, но вдруг, сразу, она лишилась своего изящества, природной грации; и вообще все в ней стало грубее. Кожа вокруг глаз едва уловимо обвисла, сморщилась; изменилась форма мордочки — она стала шире. И сразу она стала пухлой кошкой, хоть и по-прежнему симпатичной.

Если же говорить об изменениях характера, ну, их можно отчасти объяснить, вероятно, другими ударами судьбы, обрушившимися на бедняжку в то же время: она лишилась своего друга — молодого кота, потеряла котят, и вдобавок в доме появилась черная кошка.

Так или иначе, но характер нашей кошки, несомненно, изменился. Ее самоуверенности был нанесен серьезный удар. В доме больше не было красотки-деспота. Ушло все: безусловное обаяние, душераздирающие приемы кокетства — изящные движения головкой и глазками. Она, конечно, вернулась к прежним трюкам: каталась на спине взад-вперед, чтобы ею восхищались, затаскивала себя, сгибая лапы, под диван, — но долгое время все это делалось с оглядкой. Кошка не была уверена, что ее трюки понравятся. Она долгое время вообще ни в чем не была уверена. Так что она стала настойчивой. В ее характере появилась жесткая нотка. Она вспыльчиво защищала свои права. Наша киска стала злой. Ее требовалось развлекать. Ее раздражали прежние поклонники, коты на стене. Короче говоря, она превратилась в типичную старую деву. Просто ужас, что мы делаем с нашими кошками. Но, очевидно, у нас нет выхода. Маленькая черная кошечка по ряду печальных причин не обрела своего дома и стала членом нашей семьи. Для гармоничного сочетания лучше бы она была котом. Но в существующих обстоятельствах две кошки встретились врагами; они часами, припав к земле, следили друг за другом.

Половина бока серой кошки еще была щетинистой после обработки бритвой, она отказывалась спать на моей постели, ела только после долгих уговоров, была несчастной и неуверенной в себе, за исключением одного твердого убеждения: черная кошка не должна занять ее место.

Черная же кошка, со своей стороны, знала, что будет жить в этом доме. И была уверена, что ее не прогонят. Она не сражалась: серая кошка была крупнее и сильнее. Черная залезала в уголок кресла, где спина была защищена стенкой, и не спускала глаз с серой кошки.

Когда ее враг уходил спать, черная кошка ела и пила. Потом тщательно обследовала сад, с которым уже была знакома, насколько это возможно при прогулках в ошейнике и на коротком поводке. Затем кошка осматривала дом, этаж за этажом. Она решила, что моя постель ей подойдет. Увидев это, серая кошка вскочила, зашипела и выгнала черную кошку, заняв свое место на моей постели. Тогда черная кошка расположилась на диване.