Кошки

Вероятно, охотник в кошке пробуждается в ответ на некое движение птицы, и, пока это движение не сделано, кошку добыча не интересует, она птицу никак не воспринимает. Может быть, нужно не движение, а какой-то звук. Я уверена, что желание мучить и терзать пойманную птицу возникает в ответ на ее отчаянное щебетанье, а желание терзать мышь провоцирует ее писк. Ведь даже в человеке сильные чувства — паника, страх, неодобрение — пробуждаются в ответ на испуг жертвы; тут затронуты пружины, приводящие в действие нравственные законы. Вам хочется спасти жертву, побить кота — или же отключиться от всей этой мерзости, не видеть ее и не слышать, не знать о ней. Но вот ничтожно малый поворот винта — и вы вонзаете челюсти, втыкаете когти в мягкую плоть.

Но поворот какого винта? Вот в чем вопрос.

Возможно, для кота стимулом является не звук, а что-то другое.

Известный южноафриканский натуралист Юджин Маре описывает в своем замечательном сочинении «Душа белого муравья», как он пытался выяснить способы общения между собой жуков определенного вида. Он изучал жука под названием «токтокки». У этого жука нет органа слуха, но любой, кто вырос в южноафриканской саванне, знает, что он издает негромкие постукивания. Ученый описал, как проводил недели напролет рядом с этими жуками; наблюдал за ними, думал о них, ставил эксперименты. А потом вдруг наступил тот чудесный миг озарения, когда он сделал вывод: жуки общаются при помощи вибрации, причем вибрация настолько тонкая, что выходит за пределы нашего диапазона восприятия. И симфония прищелкиваний, скрипов, стрекотания, жужжания, всего того, что мы слышим, например, в жаркую ночь, для них представляет собой сигналы особого рода, наша же система восприятия слишком груба, чтобы их уловить. Ну да, конечно: это же очевидно. Все кажется простым, как только поймешь.

Прямо перед нашим носом существуют все эти усложненные языки, которые мы не умеем интерпретировать.

Можно наблюдать какое-то явление десятки раз и думать: как это очаровательно, или: до чего же это странно, а потом вдруг (причем подобное всегда бывает неожиданно) до тебя дойдет его смысл.

Приведу пример. Когда котята черной кошки уже начинают ходить, серая кошка рано или поздно — но всегда в отсутствие черной кошки — обязательно проберется к ним украдкой; и ее реакция очень странная: такое чувство, как будто она никогда не видела котят, как будто сама никогда не рожала. Она подкрадывается к котятам сзади или сбоку. Она нюхает малышей или кладет на них лапу, и все это она делает нерешительно, как бы экспериментируя; даже может их иногда быстро лизнуть один-два раза. Но только не спереди. Ни разу я не видела, чтобы серая кошка подошла к ним спереди. Если котята обернутся и посмотрят на нее, скорее всего с дружеским любопытством и вовсе не враждебно, серая кошка начинает плеваться; она пятится, шерсть на ней встает дыбом — судя по всему, срабатывает какой-то механизм предупреждения.

Раньше я думала, что это проблема только серой кошки, которую лишили материнских и сексуальных инстинктов, и она вообще жуткая трусиха. Но недели две назад пятинедельный котенок рискнул совершить свою первую прогулку по саду: все обнюхивал, осматривал. Его отец — белесый кот, точно так же как серая кошка, подошел сзади крадучись и стал осторожно обнюхивать котенка. Котенок повернулся мордой к этому новому для себя существу, и тут же большой кот-самец отпрыгнул, испуганно зашипел, он почувствовал угрозу в этом крошечном создании, которое мог бы легко уничтожить.

Можно ли считать, что природа защищает крошечные создания от взрослых того же вида, пока они не смогут сами постоять за себя, собственными силами?

Теперь одной моей кошке четыре года, другой — два.

Серая кошка еще не дошла до половины своей жизни и проживет долго — если повезет.

Недавно вечером ее не было дома, когда мы ложились спать. Она не приходила домой всю ночь. Не появилась она и на следующий день. В ту ночь, за отсутствием серой кошки, ее престижное место заняла черная.

Спустя еще день я включила все механизмы психологической защиты: не буду переживать, это всего лишь кошка и тому подобное. И сделала то, что делаю всегда: стала опрашивать соседей, не видел ли кто серую кошку, сиамку с кремовым пузиком, в черных пятнышках? Никто не видел.

Ну и ладно, когда черная кошка снова родит котят, одного оставим себе; по крайней мере, в доме будут двое котов-друзей, им скучать не придется.

Серая кошка вернулась спустя четыре дня, прибежала по стене. Возможно, ее украли, и она сбежала от похитителей, а возможно, была с визитом в какой-то семье, где ею восхищались.

Черная кошка не обрадовалась возвращению соперницы.

Время от времени обитатели нашего дома читают кошкам лекции, когда думают, что их никто не слышит. Тезисы следующие: дурочки, глупые киски, ну почему бы вам не подружиться? Только подумайте, какой радости вы себя лишаете, как вам было бы хорошо вместе!

На прошлой неделе я нечаянно наступила на хвост серой кошке, она громко пожаловалась, и у черной кошки сработал мгновенный рефлекс: она прыгнула, чтобы расправиться с соперницей. Ход ее мысли был, видимо, таков: серая потеряла наше расположение и защиту и наконец пришел ее миг триумфа.

Я извинилась перед серой кошкой, погладила обеих. Они принимали эти знаки внимания, ни на миг не спуская глаз друг с друга, и отправились каждая по своему персональному маршруту к своему персональному блюдцу, на свое персональное спальное место. Серая кошка катается по кровати, зевает, прихорашивается, мурлычет: она любимая кошка, главная кошка, кошка-королева по праву силы и красоты.

Черная кошка стремится устроиться — в данный момент при ней нет котят — в углу вестибюля, спиной к стене, чтобы можно было видеть, кто вторгается из сада, и следить за перемещениями серой кошки по лестнице вверх-вниз.

Когда черная кошка дремлет, полузакрыв глаза, она проявляет свою истинную сущность, не обремененную материнством и вызванным им суетливым ревностным служением другим. Она по сути своей есть маленький здоровый, холеный зверек. Вот она сидит — черная-черная кошка с благородным и надменным профилем.

— Да ты у нас — просто призрак сумерек! Киска с Плутона! Кошка алхимика! Полуночная кошка!

Но сегодня черную кошку не интересуют комплименты, она не хочет, чтобы ее беспокоили. Я глажу ей спинку; спинка слегка выгибается. Киска едва мурлычет, из вежливости к хозяйке, а потом внимательно вглядывается в будущее, в мир, который способны видеть только ее желтые глаза.

Руфус, который выжил

Глава одиннадцатая

События, которые произошли много месяцев назад, могут отбрасывать тень на всю последующую жизнь. Всю ту весну и лето, когда бы я ни проходила по тротуару, неожиданно из-под автомобиля или из палисадника возникал потрепанный рыжий кот; он стоял, настойчиво глядя на меня, и не заметить его было невозможно. Ему явно что-то было нужно от меня, но что? Котов встречаешь повсюду: на тротуаре, на стенах, которыми огорожены сады. Они выходят навстречу тебе из дверных проемов. Потягиваются, машут хвостом в знак приветствия, могут пройтись рядом с тобой несколько шагов. Им нужно общение, или, если бессердечные владельцы заперли от них двери дома на весь день, а то и на всю ночь, как чаще всего бывает, они просят о помощи, издавая громкое, настойчивое, требовательное мяуканье, и это значит, что они голодны, или хотят пить, или замерзли.

Не исключено, что кот, который нарезает круги вокруг ваших ног на углу улицы, хочет выяснить, не может ли он сменить свой бедный дом на более богатый. Но этот кот не мяукал, он только задумчиво смотрел жестким взглядом своих желто-серых глаз. Потом начал ходить за мной следом по тротуару, как-то неуверенно глядя вверх, на меня. Он представал передо мной, когда я входила в дом и когда выходила, и он тревожил мою совесть. Может, он голоден? Я вынесла коту поесть, положила еду под машину, он немного поел, а часть оставил. И все же он бедствовал, был в отчаянном положении, это я понимала. Был ли у него дом на нашей улице? Может, у него злые хозяева? Чаще всего я замечала его через несколько домов от нас и однажды видела, что, когда в тот дом входила старуха-хозяйка, кот последовал за ней. Значит, он не был бездомным. Все же он завел привычку сопровождать меня до наших ворот, и однажды, когда по тротуару пронеслась ватага орущих школьников, он от страха влетел в наш маленький палисадник и внимательно следил за мной, пока я шла к двери дома.

Коту этому хотелось не столько есть, сколько пить. Или он буквально умирал от жажды, так что голод отступил на второй план. Стояло лето 1984 года, с долгими жаркими днями. Кошки, которых хозяева на целый день выгоняли на улицу, запирая дома, страдали от жажды. Однажды вечером я выставила на свой порог миску с водой, и к утру она опустела. Потом, поскольку жара продолжалась, я выставила еще одну миску — на выходящий в сад балкон, куда можно было попасть, взобравшись на куст сирени и сделав большой прыжок с соседской крыши. И эта миска тоже оказывалась пустой каждое утро. Однажды, жарким пыльным днем, на этом балконе появился необычайно рыжий, ну просто оранжевый кот; он согнулся над миской и пил, пил… Он вылакал всю воду и попросил еще. Я снова налила воды в миску, и он снова согнулся над ней и выпил все до дна. Наверное, у бедняги почки не в порядке. Теперь у меня появилась возможность его рассмотреть. Кот был неухоженным, грязная шерсть топорщилась на бугристых костях. Но цвет шерсти был изумителен — цвета огня, как у лисицы. Он, как говорится, был полноценным котом, под хвостом у него виднелись два аккуратных мохнатых шарика. Уши разорваны, все сплошь в рубцах от драк. Теперь, выходя и входя в дом, я больше не заставала его на улице, он сменил полную риска жизнь на проезжей части, у фасадов домов, где мчатся автомобили и бегают крикливые дети, на спокойное существование в густых, запущенных садах, где было много птиц и котов. Он проводил время на нашем небольшом балконе, уставленном горшками с растениями и огороженном низким парапетом. Через парапет тянулись ветки сирени, на которых всегда сидели птицы. Кот лежал в полоске тени под парапетом, и миска для воды всегда оказывалась пустой, а при виде меня он демонстративно вставал рядом с миской и ждал, пока ему принесут еще попить.

Мне и другим обитателям дома надо было в связи с этим что-то решать. Нужен ли нам еще один кот? У нас уже было два прекрасных больших ленивых кастрированных кота, которые всегда все принимали как должное: в полной уверенности, что еда, забота, тепло, безопасность — это то, что окружающие просто обязаны им предоставить; этой парочке никогда не приходилось ни за что бороться. Нет, нам не был нужен еще один кот, тем более больной. Но теперь мы выносили этому старому бесхозному животному еду, а не только воду, ставили миску на балкон, чтобы кот понимал: ему просто оказана любезность, ему никто ничего не должен, он не принадлежит нам и не имеет права входить в дом. Мы шутили, что он — наш придворный кот.

Жара продолжалась.

Вообще-то его следовало отнести к врачу. Но это означало бы, что у нас появился еще один кот, и первые двое могли обидеться, оскорбиться и преисполниться подозрений из-за этого пришельца, который, казалось, уже получил какие-то права на нас, пусть даже ограниченные. И потом: что скажет старуха, которую он иногда посещал? Мы следили, как рыжий кот неуклюже ковыляет по дорожке, поворачивает направо, проползает под забором, пересекает один сад, другой, сверкая своей яркой оранжевой шерстью на фоне потускневшей к концу лета травы, а потом исчезает, скорее всего, в выходящей в сад двери того дома, где его радушно принимают.

Жара закончилась, зарядили дожди. Оранжевый кот стоял под дождем на балконе, шкурка его потемнела от воды, и смотрел на меня. Я открыла дверь кухни, он вошел. Я сказала коту, что он может забраться на этот стул, но только на этот; пусть это будет его стул, и ему не следует требовать большего. Кот послушно взобрался на стул и улегся, не сводя с меня глаз. На морде его застыло красноречивое выражение — надо пользоваться по максимуму тем, что предлагает судьба, пока не отняли.

В сухую погоду дверь на балкон была распахнута, оставляя свободный выход в сад, к деревьям. Нас раздражала необходимость отгораживаться от всего этого стеклом и занавесками. И кот еще мог спускаться по стволу сирени в сад и совершать свой туалет. Весь первый день он пролежал на стуле в кухне, иногда неуклюже слезал, чтобы вылакать очередную миску воды. Он стал много есть. Он не мог просто так пройти мимо миски с едой или водой, не проглотив или не отпив хоть немного, потому что знал: в любую минуту все может измениться.

У этого кота в прошлом явно был дом, которого он лишился. Он знал, что такое быть домашним котом, любимцем. Он хотел, чтобы его гладили. Его история была довольно типичной. Когда-то был дом, были люди — друзья, которые его любили или считали, что любят, но хозяева часто уезжали и оставляли кота, так что он был вынужден сам искать себе пропитание и убежище, или же хозяева заботились о нем, пока это их устраивало, а потом уехали в другое место и бросили его. Какое-то время кот кормился в доме старухи, но, видимо, не наедался, или ему там не давали пить. Теперь, поселившись у нас, кот стал выглядеть получше. Но он не умывался. Конечно, у него были негибкие суставы, но главное — бедняга опустился, потерял надежду. Может, решил, что у него теперь никогда уже не будет дома? Через несколько дней рыжий кот понял, что его не выгонят из кухни. Теперь он начинал мурлыкать, как только мы туда входили. Мы в жизни не слышали такого громкого мурлыканья. Он лежал на стуле, бока у него поднимались и опадали, и его мурлыканье разносилось на весь дом. Кот хотел, чтобы мы поняли — это он нас благодарит. В общем, это было рассчитанное мурлыканье, мурлыканье напоказ.

Мы расчесали рыжего кота. Мы за него почистили ему всю шерстку. Мы дали ему имя. Мы отнесли его к ветеринару, признав тем самым, что у нас теперь появился третий кот. С почками у него была совсем беда. На одном ухе язва. Часть зубов выпала. Проблема с суставами — артрит или ревматизм. Сердце у бедняги тоже было не в лучшем состоянии. Но он был вовсе не старый кот, вероятно лет восьми-девяти, и сейчас был бы в самом расцвете сил, если бы за ним хорошо ухаживали, но он, видимо, уже долгое время жил как придется. Коты и кошки, которые в больших городах вынуждены питаться отбросами и попрошайничать, спать в плохую погоду на улице, долго не живут. Он бы вскоре умер, если бы мы его не спасли. Мы давали рыжему коту антибиотики и витамины, и через некоторое время после первого визита к ветеринару он с трудом начал себя вылизывать. Но до каких-то частей тела ему было не достать — суставы не гнулись; но он очень старался и преодолевал себя, чтобы стать котом чистым и цивилизованным.

Все это происходило в кухне, и в основном на стуле, с которого он боялся слезать. Это было его место. Его маленькое место. Единственная в его жизни опора, куда можно поставить лапу. А когда рыжий кот выходил на балкон, он на всякий случай следил за всеми нами: а вдруг кто-нибудь закроет дверь, потому что больше всего он боялся, что его оставят на улице. А если мы делали подозрительные движения и бедняге казалось, что сейчас дверь захлопнется, он, с трудом двигаясь, вползал в дом и забирался на свой стул.

Руфус, так мы называли рыжего кота, любил сидеть у меня на коленях и в такие минуты шевелился, мурлыкал, смотрел вверх мне в лицо своими умными серо-желтыми глазами: видишь, хозяйка, я тебе благодарен и хочу, чтобы ты об этом знала.

Однажды, когда вершители его судьбы в кухне пили чай, Руфус спрыгнул со своего стула и медленно подошел к двери, ведущей внутрь дома. У двери остановился, обернулся и посмотрел на нас в высшей степени осторожно. Яснее нельзя было спросить: можно ли мне пойти дальше, в дом? Можно ли мне считаться настоящим домашним котом? К этому времени мы были бы рады разрешить Руфусу войти в дом, но другие наши два кота, казалось, готовы были терпеть его, лишь пока и поскольку он оставался на своем месте, то есть на кухне. Мы указали ему на стул. Руфус терпеливо взобрался назад и разочарованно молчал какое-то время, а потом его бока заходили, и раздалось мурлыканье.

Нечего и объяснять, что мы от всего этого чувствовали себя ужасно.

Спустя несколько дней Руфус осторожно слез со стула и пошел к той же двери, остановился там и посмотрел на нас, ожидая указаний. На этот раз мы не приказали ему возвращаться назад на стул, так что он вошел в дом, но прошел недалеко. Руфус отыскал себе укрытие под ванной, да там и остался. Другие коты пришли проверить, где же он, и спрашивали нас, что мы об этом думаем, но мы считали, что эти два молодых принца могли бы и поделиться с несчастным больным своим везеньем. На улице стояла осень. Скоро начнутся холода, и пора было уже закрывать кухонную дверь. Но как тогда решать проблемы туалета для этого нового кота? До сих пор он ждал у кухонной двери, когда ему требовалось выйти, но, оказавшись на улице, не хотел спрыгивать вниз на маленькую крышу или карабкаться вниз по стволу сирени, потому что был слишком негибким. Он пользовался горшками, из которых пытались вырасти растения, так что там я поставила большую коробку с торфом, Руфус понял и стал пользоваться ею. Какое это неудобство — выносить коробку с торфом! На первом этаже дома имелась специальная дверца для выхода котов в сад, и наши оба молодые кота никогда, ни разу не напачкали в доме. В любой дождь или снег, при самом сильном ветре они выходили на улицу, даже с наступлением зимы. По вечерам обитатели дома и двое постоянных, так сказать, законных котов находились в гостиной, а Руфус сидел под ванной. Помню, как-то вечером он возник в дверях гостиной, и зрелище было эффектным: этот бездомный, обиженный, травмированный кот застыл живым укором нашим котам — холеным, раскормленным, привилегированным. Он искоса поглядывал на котов — своих соперников, но в основном его умные глаза были устремлены на нас. Что мы сейчас скажем? Мы сказали — ну и хорошо, пусть ложится там, возле радиатора, на старую кожаную подушку, набитую сухими бобами; тепло будет полезно для его больных костей. Мы сделали ямку в подушке, Руфус забрался в эту ямку, осторожно свернулся и замурлыкал. Он все мурлыкал и мурлыкал, так громко и долго, что нам пришлось попросить его замолчать, потому что мы буквально не слышали друг друга. Пришлось включить телевизор. Но кот понимал, как ему повезло, и хотел дать нам знать, что он умеет ценить свое везение. Даже на верхнем этаже дома, двумя этажами выше гостиной, мне было слышно его ритмическое урчание. Это означало, что Руфус проснулся и благодарит нас. Или мурлычет во сне, потому что, уж раз он начал, ему было не остановиться; кот все лежал свернувшись клубком, закрыв глаза, но бока его ходили ходуном. В мурлыканье Руфуса было что-то чрезмерное и неприличное, потому что это делалось напоказ. И когда мы наблюдали за этим котом, преждевременно состарившимся и оставшимся в живых только благодаря своему уму, его мурлыканье напоминало нам о перенесенных им приключениях, опасностях, лишениях.

Но два других наших кота были недовольны. Одного из них звали Чарлз (полное имя — Принц Чарли), в честь отнюдь не нынешнего обладателя этого титула, а прежних романтических принцев, потому что этот пятнисто-полосатый кот — энергичный и красивый — умеет себя подать. О его характере лучше помолчать, — но этот рассказ вовсе не о Чарлзе. Другой кот, его старший брат, и характер имел тоже соответствующий. Он получил полное официальное имя, когда, едва только выйдя из возраста котенка, проявил свой характер. Мы назвали его Генерал Розовый Нос Третий, воздавая ему должное и, возможно, желая напомнить себе, что самый ухоженный и окруженный заботой кот неизбежно покинет хозяев. У наших предыдущих, не столь представительных котов мы замечали такой же розоватый, как клубничное мороженое, оттенок кончика носа при менее благородном его изгибе. Как и некоторые люди, со временем этот кот обретал новые имена, в ответ на очередное проявление характера, и недавно он удостоился временной клички Епископ за свою силу духа и умение безмолвно высказывать свое мнение о каком-то событии. Будучи крепким физически, он также получил кличку Силач. Короче, эти два кота, заняв свои обычные места, лежали, уткнувшись носами в лапы, и следили за Руфусом: Чарлз, как всегда, из-под батареи, а Силач предпочитал забраться на высокую корзину, откуда видно все вокруг. Силач — кот, конечно, просто роскошный. Долгое дружеское общение притупляет остроту восприятия: я знала, что он красив, но однажды, вернувшись из какой-то поездки, была поражена видом этого грандиозного котищи, лихо испещренного пятнами сияющего черного и безупречно белого цвета, его желтыми глазами, белоснежными усами, и подумала: надо же, какого красавца можно вырастить из самого обычного садового кота, если хорошо его кормить и как следует ухаживать. Если бы Силача не кастрировали, он был бы вынужден шастать по улице в любую погоду и сражаться с соперниками за самку, и тогда этот кот не достиг бы таких габаритов, был бы, наверное, тощим, поджарым, усеянным боевыми шрамами. Так что в определенном смысле операция пошла ему на пользу, хотя вообще-то я далеко не в восторге от необходимости кастрировать котов.

Но это рассказ не о Силаче, которому больше всего подошло бы имя Вельможа.

Чарлз, рассчитывая, что мы об этом не узнаем, пытался загнать Руфуса в угол и угрожать ему. Но Чарлзу никогда не приходилось драться с конкурентами, а рыжий кот занимался этим всю жизнь. Руфус от болезни был таким неустойчивым, что ничего не стоило одним целенаправленным ударом лапы повалить его на пол. Но он удобно уселся и защищал себя привычно — враждебными, настороженными взглядами, терпением, упорством. Было ясно, что станет с Чарлзом, если он окажется в пределах нанесения удара. А Силач (он же Вельможа) пока что не хотел опускаться до выяснения отношений.

Все первые недели, набираясь сил, Руфус ни разу не вышел из дома, выползал только на балкон, на коробку с торфом, где делал свое дело, даже и тогда не спуская с нас взгляда. Если ему казалось, что дверь может закрыться и он останется на улице, кот с тихим паническим воплем ковылял назад, в дом. Он и теперь еще не хотел рисковать, ибо очень боялся потерять это убежище, которое обрел после долгого бездомного существования, претерпев сильные муки жажды. Он боялся даже лапу выставить наружу.

Зима медленно шла к концу. Руфус лежал на своей подушке и мурлыкал каждый раз, когда ему хотелось выразить благодарность, наблюдал за нами и за двумя другими котами, а те следили за ним. Потом Руфус предпринял новый шаг. Мы уже знали, что он ничего не делает без основательной причины, что вначале этот кот тщательно обдумывает каждый свой шаг, а потом поступает, как задумал. Хозяином в доме был черно-белый Силач. Он родился в этом доме и был старшим из шести котят. Он растил младших братьев и сестер, помогая матери: неплохая была кошка, только замученная. Никогда не вставало вопроса, кто главный котенок из этого выводка. А теперь вдруг Руфус решил занять его место. Он не мог претендовать на роль самого сильного, ибо был слабым, но надумал спекулировать своим положением больного кота, которому требуется много заботы и внимания. Каждый вечер наш Генерал, Вельможа, Епископ, Силач приходил ко мне на диван — полежать немного рядом с хозяйкой, закрепив законные права, прежде чем удалиться на свое любимое место — залезть на высокую корзинку. Место рядом со мной было лучшим, потому что таковым его считал Силач: Чарлзу, например, не дозволялось его занимать. И вот Руфус, так же осмотрительно, как когда-то, подошел к кухонной двери и оглянулся, чтобы выяснить, разрешается ли ему входить во внутренние помещения дома. Я вспомнила, как еще совсем недавно он стоял в дверях гостиной, чтобы выяснить, разрешается ли ему войти, примут ли его в семью. Вот и теперь Руфус осторожно слез на пол со своей подушки, подошел к тому месту, где я сидела, поставил на край дивана сначала передние лапы, потом с трудом подтянул задние и уселся рядом со мной. Он посмотрел на Силача. Потом — на членов семьи. Наконец бросил небрежный взгляд на Чарлза. Я не прогнала его — просто не могла. Силач только взглянул на рыжего кота и медленно (и как великолепно!) зевнул. Я чувствовала, что только он может вернуть Руфуса обратно на кожаную подушку. Но он ничего не сделал, только наблюдал. Ждал от меня какого-то поступка? Руфус улегся, двигаясь осторожно из-за боли в суставах. И замурлыкал. У всех, кто живет вместе с животными, бывают минуты острого желания понять их язык. И такая минута наступила. Что случилось с Руфусом, каким образом он научился планировать и рассчитывать свои действия, как он стал таким мыслящим котом? Ну ладно. Допустим, он умен от рождения, но такими же были и Силач, и Чарлз. (А ведь бывают коты очень глупые.) Ладно, он родился таким, это было дано ему от природы. Но я никогда не знала кота, который был бы настолько способен логически мыслить, планировать свой следующий шаг, как Руфус.

Лежа рядом со мной, достигнув лучшего места в гостиной всего через несколько недель после бездомной жизни, он мурлыкал. «Ш-ш-ш, Руфус. Мы не слышим собственных мыслей». Но мы не владели его языком, мы не могли объяснить коту, что не прогоним его, даже если он перестанет мурлыкать в знак благодарности.

Когда мы заставляли Руфуса глотать какие-то пилюли, он ворчал в знак протеста, но не сильно: вероятно, считал их ценой за обретение убежища. Иногда, когда мы протирали коту ухо тампоном и ему было больно, он ругался, но не в наш адрес: это было ругательство вообще, у этого существа было достаточно поводов ругаться. Потом лизал нам руки, давая понять, что ругань относится не к нам, и снова принимался мурлыкать. Мы гладили Руфуса, и он издавал в знак признательности свое урчание, заржавевшее от долгого неупотребления.

Тем временем Силач (Вельможа) следил за рыжим котом и думал свою думу. Его характер во многом повлиял на судьбу Руфуса. Вельможа слишком горд, чтобы состязаться с кем-то. Если он ведет интимный разговор со мной в верхней комнате дома и в этот момент входит Чарлз, Вельможа просто спрыгивает с кровати или с кресла и уходит вниз по лестнице. Мало того что он просто не переносит конкуренции, считая ее недостойной его, этот кот терпеть не может, если не он оказывается в центре мыслей человека. Когда я держу его на руках и поглаживаю, я должна думать только о нем. Ни в коем случае, считает Силач, нельзя гладить его и в то же время читать книгу. Как только я начинаю думать о чем-то другом, Силач это мигом чувствует, спрыгивает на пол и убегает. Но он не умеет никого обижать. Если Чарлз ведет себя плохо, раздражает его, Силач может его шлепнуть, но тут же лизнет, как бы извиняясь, а как же — положение обязывает.

Ясно, что кот, обладающий таким характером, не унизится до драки с другим котом за первое место.

Однажды я стояла посреди комнаты и говорила что-то Силачу, который свернулся на корзине, а Руфус спустился с дивана, подошел и застыл возле моих ног, глядя на конкурента, как бы говоря ему: хозяйка предпочитает меня. Он сделал это медленно и непринужденно, ничуть не волнуясь и не спеша, не импульсивно: всех этих качеств было более чем достаточно у Чарлза. Руфус спланировал каждое свое движение, был спокоен и вдумчив. Он решился сделать последнюю заявку на место главного кота, моего фаворита, оттеснив Силача на второй план. Но я не собиралась с этим мириться. Я указала Руфусу на диван, он поднял глаза и взглядом сказал мне, как если бы был человеком: ну и ладно, попытка не пытка. И вернулся на диван.

Силач заметил, что я решительно настроена в его пользу, и отреагировал только тем, что спрыгнул со своего места, подошел, потерся о мои ноги, а потом вернулся обратно.

Руфус сделал заявку на первое место и проиграл.

Глава двенадцатая

Месяцами Руфус не делал ни шага с лестницы, а тут я вдруг увидела, что он неуклюже пытается запрыгнуть на крышу, постоянно оглядываясь, все еще боясь, что я могу не впустить его назад. Потом в поле его зрения попал куст сирени, и кот стал обдумывать, как бы спуститься по нему на землю. Значит, пришла весна. Куст сирени покрылся свежей зеленью, и цветы, все еще в бутонах, висели беловато-зелеными гроздьями. Руфус решил, что сирень не годится, и с трудом спрыгнул назад, на балкон. Я подхватила его на руки, отнесла вниз и показала ему дверцу для котов. Он испугался, решив, что это ловушка. Я осторожно пропихнула его через дверцу, а он сопротивлялся, ругаясь. Я вышла вслед за ним, взяла его на руки и протолкнула назад, в дом. Кот тут же вскарабкался вверх по лестнице, предполагая, что я хочу вообще выбросить его на улицу. Эти процедуры пришлось повторять несколько дней, и Руфусу они очень не нравились. В перерывах между экспериментами я вовсю гладила и нахваливала кота, чтобы он знал, что я вовсе не намерена избавляться от него.

Руфус обдумал ситуацию. Я увидела, как он встал со своего места на диване и медленно спустился по лестнице. Он подошел к кошачьей дверце. Там постоял, нерешительно подрагивая хвостом, обследуя дверцу. Бедняга боялся: страх гнал его назад, наверх. Он заставил себя остановиться, вернулся… он проделывал это несколько раз, потом подошел к самой откидной доске, попытался заставить себя проскочить через нее, но инстинкты взыграли и отогнали его прочь. Это повторялось не один раз. И наконец Руфус все-таки заставил себя это сделать. Как человек, решившийся на риск, он лихо просунул сначала голову, потом тело и оказался в саду, где бушевали весенние запахи и звуки: ликование птиц, переживших еще одну суровую зиму, и крики детей, осматривающих игровые площадки. Старый бродяга постоял там, принюхиваясь к воздуху, который, казалось, вливал в него новые жизненные силы, подняв одну лапу, повернув голову, чтобы уловить источники запаха (которые кто-то из семьи назвал запахограммами): они наверняка напомнили ему о прежних друзьях, кошках и людях, пробудили память. Сейчас нетрудно было увидеть, каким Руфус был в прошлом, — молодым котом, красавцем, полным жизненных сил. Он прошел своей небрежной походкой, чуть прихрамывая, до конца сада. Под старыми фруктовыми деревьями посмотрел налево, потом направо. Воспоминания звали его и туда, и сюда. Он нырнул под забор и вылез справа, направившись к дому старухи — как решили мы. Там постоял около часа, а потом я увидела, как Руфус протискивается под забором назад, в наш сад. Он вернулся по тропинке и встал у кухонной двери, возле кошачьей дверцы, посмотрел наверх, на меня: мол, открой, пожалуйста, мне хватит на сегодня. Я уступила и открыла дверь. Но на следующий день Руфус вновь заставил себя выйти через кошачью дверцу, вернулся через нее, и с тех пор отпала необходимость в коробке с торфом, даже когда шел дождь или снег или в саду было шумно и ветрено. Конечно, если только наш кот не был болен или слишком ослаблен.

Чаще всего Руфус, покинув наш сад, отправлялся направо, но иногда ходил и в противоположную сторону; это путешествие было более долгим, и я следила за ним в бинокль, пока не потеряла из виду: он исчез в кустах. Возвращаясь из любого путешествия, Руфус всегда или сразу подходил, чтобы его погладили, или включал свой механизм мурлыканья… и теперь мы заметили, что его мурлыканье изменилось: это был уже не тот невероятно громкий, настойчивый, долгий шум, как в первое время после его появления в доме. Теперь Руфус мурлыкал вполне нормально — умеренно, как положено коту, который хочет убедить хозяев, что ценит их и свой дом, пусть даже он тут и не главный кот и никогда им не будет. Долгое время Руфус боялся, что мы вдруг передумаем и выгоним его или запрем от него дверь, теперь же он почувствовал себя более уверенно. Но на этом этапе он, прежде чем уйти в гости, непременно подходил к кому-нибудь из нас: помурлыкает, посидит у ног или потычется лбом о ноги, что означало просьбу потереть ему ушки, особенно больное, которое так полностью и не зажило.

Та весна и лето оказались светлой полосой в жизни Руфуса. Он был здоров, насколько это было возможно в его положении. Он был уверен в хозяевах, несмотря на то что однажды я неосторожно подняла за ручку лежавшую на крыльце старую швабру и увидела, как бедняга спрыгнул вниз на крышу, упал, перевернулся, в дикой панике одним махом слетел по дереву и оказался в противоположном конце сада. Кто-то в прошлом, видимо, бросал в кота палки, бил его. Я сбежала в сад, нашла Руфуса — испуганный, он спрятался в кустах. Я подхватила кота на руки, принесла домой, показала ему ручку швабры и объяснила, что она совершенно безвредна, извинялась, гладила его. Он понял, что ошибся.

Руфус заставил меня задуматься о разновидностях кошачьего ума. До тех пор я признавала, что у котов бывают разные темпераменты. Ум Руфуса направлен на выживание. У Чарлза, например, ум исследователя, у него вызывает любопытство все: ему интересны поступки людей, интересно, кто пришел в дом, но особенно его привлекают разные механизмы. Чарлза буквально завораживают магнитофон, граммофон, телевизор, радио. Можно часто наблюдать, как он удивляется, что человеческий голос, в отсутствие тела, выходит из коробки. Когда Чарлз был еще котенком, у него была привычка останавливать лапой вращающуюся пластинку… отпускать… снова останавливать… он смотрел на нас, вопросительно мяукал. Потом перестал. Он подходил к приемнику сзади и высматривал, нет ли там того, чей голос он слышит; заходил за телевизор, лапой переворачивал магнитофон, нюхал его, мяукал: «Что это?» Чарлз — кот разговорчивый. Он уговорит вас спуститься с лестницы и выйти из дома, уговорит вернуться в дом и подняться по лестнице, он комментирует все, что происходит. Когда этот кот входит из сада в дом, его слышно с верхнего этажа. Он кричит: «Вот и я наконец, любимчик Чарлз! Ах, как вам, наверное, меня не хватало! Вы только представьте себе, что со мной случилось, вы просто не поверите…» В комнату к вам он заходит и останавливается в дверях, чуть склонив головку набок, в ожидании восхищения. «Разве я не самый красивый кот в этом доме? Ну же, скажите!» — требует он, трепеща всем телом. Чарлзу очень подходит эпитет «обаятельный».

У Генерала ум интуитивный: этот кот знает, что ты задумал и что собираешься сделать через минуту. Его не интересует ни наука, ни как что устроено; он не старается произвести впечатление своим внешним видом. Этот кот говорит, если ему есть что сказать, и только тогда, когда вы с ним наедине. «Ах, — заявляет он, убедившись, что другие коты отсутствуют, — наконец-то мы вдвоем». И позволяет себе дуэт взаимного восхищения. Когда я возвращаюсь домой из поездки, он мчится из дальнего конца сада с криком: «Вот и ты, я так скучал! Как ты могла уехать и оставить меня так надолго?» Он прыгает мне на руки, лижет мне лицо и, неспособный сдержать радость, мечется по дому, как котенок. Потом вновь обретает серьезность и достоинство.

Наступила осень. Руфус вот уже несколько месяцев вел себя как сильный, здоровый кот: посещал друзей, иногда отсутствовал день-два. Но потом он перестал выходить, вновь почувствовал себя плохо и лежал в теплом месте; кот был печален, у него появились болячки на лапах, он тряс головой — беспокоила язва в ухе — и все пил, пил… Снова к врачу. Заключение ветеринара: состояние достаточно серьезное, в сущности, такие болячки — очень плохой признак. Необходимы антибиотики, давать больше витаминов, и нельзя выходить на улицу, когда холодно и сыро. Месяцами Руфус даже не пытался выйти из дома. Лежал возле батареи, порыжевшая шерсть лезла большими клочками. Где бы он ни прилег, хоть на несколько минут, после него оставался клок оранжевых волосинок, и кожа бедного кота просвечивала через поредевшую шерстку. Он выздоравливал, но очень медленно.

Так неудачно сложилось, что одновременно с Руфусом пришлось лечить другого кота, не нашего: он попал под машину, перенес серьезную операцию и теперь выздоравливал в нашем доме, прежде чем обрести новых хозяев. Таким образом, в нашем доме оказалось сразу два кота, требующих особой заботы, и нашим двум другим котам это не нравилось, так что они вынуждены были отправляться в сад, подальше от удручающего зрелища. А потом и Силач заболел. Когда я приходила в сад или в гостиную, он вытягивал шею и, как кот дворянского происхождения, кашлял осторожно, но уныло, явно страдая. Я отнесла его к врачу, но ветеринар заявил, что у него все в порядке. Просто загадка какая-то! Силач продолжал кашлять. Стоило мне, выйдя в сад, взяться за совок или выдернуть сорняк, как за спиной слышался его хриплый и глухой кашель. Неужели ветеринар ошибся? Однажды, когда я погладила бедного Силача, спросила, как он себя чувствует, а потом махнула рукой и ушла в дом, у меня вдруг возникло неприятное подозрение. Я прошла в верхнюю комнату и решила последить за ним через бинокль. Никакого намека на кашель, кот растянулся на первом весеннем солнышке и наслаждался теплом. Как только я спустилась вниз, в сад, Силач увидел меня и тут же скорчился, горло его напряглось, вновь начались кашель и страдания. Я вернулась на балкон, вооружилась подзорной трубой: вот, пожалуйста, Силач себе лежит, зевая, его прекрасная черно-белая шкурка блестит на солнце. К счастью, постепенно все наладилось: второй больной кот оклемался и отправился к новым хозяевам; теперь у нас опять была семья из трех котов. Кашель Силача таинственно исчез, и он приобрел новое имя: некоторое время мы именовали его не иначе как Сэр Лоуренс Оливье Силач.

Теперь каждый из котов наслаждался садом по-своему: они вели в нем три параллельных существования, а если их тропы пересекались, то вежливо игнорировали друг друга.

Однажды солнечным утром на свежей траве лужайки у соседнего дома я увидела двух оранжевых котов. Одним из них был Руфус. Его шерстка снова отросла, но была не такой густой, как раньше. Он сидел прямо, как столб, вызывающе глядя на очень молодого кота, пушистого, ярко-оранжевого, словно абрикос на солнце. А тот делал в сторону нашего кота осторожные выпады лапами: сначала одной, потом другой, при этом не прикасаясь к телу Руфуса, словно бы (а может, так казалось со стороны) целясь в некоего воображаемого или невидимого кота, находившегося прямо перед Руфусом. Этот милый молодой кот словно бы танцевал на месте: тело его колыхалось, и он наклонялся из стороны в сторону, хлопал лапами по воздуху и как будто протыкал его лапой, и на фоне фосфоресцирующего сияния его шерстки наш бедный, старый Руфус выглядел поблекшим. Оба кота были очень похожи: несомненно, то был сын Руфуса, и по его виду я поняла, каким был бедный, старый растрепа Руфус, пока злые люди не доконали его. Описанное зрелище тянулось долго, почти полчаса. Как это часто бывает у самцов, два кота организовали турнир, или дуэль своего рода, без всякого намерения причинить настоящий вред друг другу. Молодой кот угрожающе мяукнул один-два раза, но Руфус молчал, плотно сидя на заду. Молодой кот продолжал делать ложные выпады своими бахромчатыми рыжими лапами, потом остановился и быстро облизал себе бок, как бы потеряв интерес к этому делу; однако затем вспомнил благодаря бесстрастному присутствию Руфуса, что обязан его победить, и снова выпрямился, весь такой стильный, принял позу геральдического кота — кота с гербового щита — и возобновил свой танец. Руфус сидел по-прежнему неподвижно, не вступая в драку и не уклоняясь от нее. Молодому коту это наскучило, и он ушел в глубь сада, прыгая за каждой движущейся тенью, кувыркаясь и катаясь по траве, охотясь за насекомыми. Руфус выждал, пока соперник уйдет, а потом спокойно, как всегда, продолжил свой путь — в эту весну он не наносил визитов старухе, а ходил в другую сторону, причем отсутствовал часами и даже мог не прийти ночевать. Потому что он опять выздоровел и пришла весна, время спаривания. Домой Руфус возвращался голодный, жадно пил, и это означало, что друзьями, которых он навещал, были не люди. К концу весны он стал оставаться в гостях дольше, бывало, на два-три дня. Я совершенно уверена, что Руфус подружился с кошкой.

Когда-то жившая у нас вспыльчивая и раздражительная серая кошка была не слишком расположена к представителям противоположного пола. Еще до того, как ей удалили яичники, она не любила самцов и относилась враждебно даже к тем котам, с которыми долго прожила в одном доме. Она дружила не с котами, а только с людьми. Когда она впервые завела друга-кота, ей было уже тринадцать лет — немолода, по кошачьим меркам. Я тогда снимала небольшую квартирку в мансарде, в двери парадной не было дверцы для котов, вверх вела только одна лестница. Кошка любила гулять в палисаднике возле дома. Она могла толчком лапы открыть дверь, входя в парадную, но из дома ее надо было выпускать. Через некоторое время наша кошка начала приводить с собой в дом старого серого кота. Он поднимался по лестнице вслед за ней, потом останавливался у двери нашей квартиры, ожидая, позволит ли она ему идти дальше. Войдя в квартиру, он ждал приглашения в мою комнату: не моего, ее приглашения. Кошка явно ему симпатизировала. Впервые серая кошка симпатизировала чужому коту, не бывшему в прошлом ее ребенком. Серый кот осторожно входил в мою комнату, — ее комнату, как он это понимал, — и потом подходил к подруге. Сначала серая кошка сидела мордой к нему, опираясь спиной о большое старое кресло, защищая спину: она никому не собирается доверять, уж она-то все знает! Кот останавливался недалеко от нее и тихонько мяукал. Когда серая кошка в ответ неохотно издавала торопливое мяуканье — потому что она, не отдавая себе в этом отчета, стала походить на старую женщину, вечно всем недовольную и пребывавшую в плохом настроении, — кот свертывался клубком примерно в футе от нее и смотрел на подругу, не отрываясь. Она тоже сворачивалась клубком. Они могли оставаться в таком положении долго — час, два. Постепенно серая кошка утратила свою настороженность, и они сворачивались рядом, сидели бок о бок. Рядом, но не соприкасаясь. Они не беседовали, разве что иногда издавали короткие тихие приветственные звуки. Они нравились друг другу, хотели быть рядом. Кто такой был этот серый кот? Где жил? Так я ничего о нем и не узнала. Это был старый кот, проживший нелегкую жизнь, потому что он тенью выскальзывал из человеческих рук, и его шерстка была лишена всякого блеска. Но это был полноценный кот. Кот-джентльмен, серый с белыми усами, вежливый, любезный, он не ждал особого внимания к себе и вообще не ждал ничего особого от жизни. Он съедал немного еды нашей кошки, пил немного молока, если ему предлагали, но голодным он не выглядел. Часто, когда я возвращалась откуда-то, серый кот ждал у наружной двери и тихонько мяукал, очень тихо, глядя на меня снизу вверх, потом вслед за мной шел по лестнице до двери квартиры, снова мяукал и поднимался по последнему лестничному пролету к двери, а оттуда устремлялся прямо к серой кошке, которая при виде его издавала сердитое короткое мяу, но потом милостиво разрешала гостю выражать восторг от встречи с ней. Они проводили вместе долгие вечера. Наша кошка изменилась: стала менее вспыльчивой и не такой обидчивой. Я завела привычку наблюдать, как они сидели рядышком, словно двое стариков, которым не нужны разговоры. Никогда в жизни не было у меня такого острого желания понимать язык животных. «Почему ты выбрала именно этого кота? — хотела я спросить серую кошку. — Почему его, а не другого? Что ты увидела в этом старом вежливом коте такого, что заставило тебя в него влюбиться? Потому что, полагаю, в этом ты можешь признаться? Наши прекрасные домашние коты провели всю жизнь рядом с тобой, и тебе никогда не понравился ни один из них, и вот, пожалуйста…»

Как-то вечером кот не пришел. Не пришел он и назавтра. Серая кошка очень его ждала. Весь вечер просидела, глядя на дверь. Потом ждала внизу, у входной двери. Обыскала весь сад. Но он больше так и не пришел, никогда. И она больше никогда не дружила ни с одним котом. Другой кот, самец, посещавший кошку из нижней квартиры, тяжело заболев, обрел пристанище у нас и несколько недель до своей смерти провел в моей комнате — ее комнате; но серая кошка даже не заметила его присутствия. Она держалась так, будто в комнате только мы с ней.

Я думаю, что у Руфуса завязалась с кем-то такая же дружба, именно туда он ходил в гости.

Как-то поздним летним вечером он уселся на диван рядом со мной и до следующего утра так и просидел, не меняя позы. Наконец, спустившись с дивана, он с трудом пошел по комнате, неловко приподняв вяло болтающуюся заднюю лапу. Врач сказал, что Руфуса переехала машина. Это можно было понять по виду его когтей: коты инстинктивно вытягивают когти вперед, чтобы схватиться за наезжающее на них колесо. Когти у бедняги были переломаны и растрескались.

Мы наложили Руфусу гипс от щиколотки до самого верха бедра и поместили его в тихую комнату, где имелись еда, питье и коробка для нечистот. Там он с удовольствием провел ночь, но потом захотел выйти. Мы открыли дверь. И наблюдали, как Руфус неуклюже спустился по лестнице, пролет за пролетом, на нижний этаж, а там, ругаясь вовсю на своем языке, принялся маневрировать, протаскивая несгибающуюся лапу через кошачью дверцу.

Потом, прыгая на трех лапах, он заковылял по дорожке и, еще больше ругаясь, с трудом пролез под забором. А оттуда сразу направился налево, к другу. Руфус отсутствовал полчаса: он должен был сообщить кому-то, кошке или человеку, о постигшем его несчастье. Вернувшись, он снова оказался в своем убежище. Кот был потрясен, возмущен, по глазам было видно, что ему больно. Его шерстка, выздоровевшая за лето благодаря хорошему питанию, стала жесткой, он снова превратился в несчастного старика, которому было не так легко умываться. Бедный старый бродяга! Бедный отчаянный кот! Он, как и Силач, получал разные клички, но все они были грустными. Но этот кот был неукротим. Он поставил перед собой задачу — сбросить гипс, и преуспел в этом. И его снова отнесли к врачу, где наложили новый гипс, который ему было не сбросить. Но Руфус старался вовсю. И каждый день он совершал свою прогулку вниз по лестнице, к кошачьей дверце, где раздумывал, отставив назад загипсованную лапу, а потом с ругательствами пролезал, и мы следили, как он ковыляет по саду, по лужам, по осенним опавшим листьям. Руфусу приходилось приникать к земле, чтобы пролезть под забором. Но каждый день он неизменно ходил на встречу, возвращался в изнеможении и тут же засыпал. Проснувшись, опять работал над непосильной задачей — как избавиться от гипса. Там, где он посидел, все становилось белым от гипсовых крошек.

Через месяц гипс сняли. Лапа стала негнущейся, но все-таки действовала. И Руфус опять стал самим собой — доблестным котом-авантюристом, для которого наш дом был базой. Но потом он снова заболел. Года два затем его жизнь состояла из чередующихся циклов. То он выздоравливал и убегал, то снова заболевал и возвращался домой. Но со временем его болезни протекали все тяжелее. Язва в ухе не заживала. Он возвращался из очередных странствий и просил помощи. Руфус осторожно подносил лапу к гноящемуся уху, аккуратно сплевывал, учуяв запах на лапе, и беспомощно смотрел на хозяев. Он немножко ворчал в знак протеста, когда мы промывали ему ухо, но в принципе не возражал и послушно принимал все лекарства, потом ложился и ждал, пока выздоровеет. Мы на ощупь чувствовали, какое у него жесткое, мускулистое тело, тело старого кота, несмотря на все болезни, еще достаточно сильное. Только к концу своей жизни, своей слишком короткой жизни, когда Руфус совершенно заболел и едва мог ходить, он стал оставаться дома и совсем не пытался выходить на улицу. Бедняга лежал на диване, и, если не спал, казалось, что он задумался или задремал. Однажды, когда кот спал, я погладила его и разбудила, чтобы заставить съесть лекарство, и он при пробуждении приветствовал меня тем доверчивым, ласковым вибрирующим звуком, какого коты удостаивают тех, кого любят, людей или своих сородичей. Но когда Руфус увидел, что это я, он мигом превратился, как всегда, в нормального, вежливого и благодарного кота. И я поняла, что мне удалось застать тот единственный раз, когда он издал этот особый звук, — при том, что в нашем доме этот звук раздается с утра до ночи. Этим звуком мама-кошка приветствует своих котят, а котята — свою маму. Может, Руфусу снилось, что он котенок? Или приснился бывший хозяин, который вырастил его, а потом уехал или по каким-то другим причинам его бросил. Этот случайно подслушанный звук меня огорчил и даже ранил. Потому что Руфус не издал его ни разу, даже когда мурлыкал непрерывно, как автомат, проявляя свою благодарность новым хозяевам. Все то время, что он нас знал, за эти почти четыре года, когда мы несколько раз буквально вытаскивали его с того света, вылечивали или частично вылечивали, Руфус никогда по-настоящему нам не верил — опасался, что может потерять этот дом и что ему снова придется о себе заботиться, боялся опять стать брошенным котом, обезумевшим от жажды и больным от холода. Его вера в кого-то, его любовь к какому-то человеку в прошлом были так жестоко и безжалостно преданы, что Руфус просто не мог позволить себе даже полюбить снова.

Когда как следует узнаешь котов, познакомишься с их жизнью, в душе остается осадок — это печаль, совсем не похожая на боль за людей; к этой печали примешивается боль от ощущения беспомощности котов, чувство нашей общей вины перед ними.

Вельможи в старости

Глава тринадцатая

За неделю до того, как у этого кота отняли переднюю лапу, точнее сказать, всю конечность вместе с предплечьем, он скакал вниз по семи лестничным пролетам, потом — бац! — пролетал сквозь кошачью дверцу и по дорожке мчался к забору в конце сада, чтобы выгнать чужого серого кота, который приходил в наш сад, поскольку там имелся водоем. Он издавал при этом такой яростный вопль, что, когда, уже успокоившись, этот победоносный кот возвращался ко мне в комнату, на самый верх дома, и садился возле моей кровати, удовлетворенно оглядывая свою территорию, очищенную от наглых чужаков, а потом осматривал через забор широкое зеленое поле, которое и представляет собой водоем (у викторианцев принято загонять воду под землю), я ему говорила, как всегда, потрясенная этим его воплем: «Боже мой, Силач! Ну разве можно издавать такие звуки?»

Силач? Не Вельможа? Это имя появилось так. Семнадцать весен назад кошка по имени Сьюзи окотилась на чердаке, рядом с моей комнатой. Это была мирная, вполне цивилизованная кошка. Она, видимо, выросла в хорошем доме, но потом лишилась его и жила на улице, без удобств. Дамы из закусочной иногда подкармливали кошку, но не регулярно. Она дважды на моей памяти рожала котят, и бедняжке не всегда удавалось найти укромный уголок — однажды она пристроилась прямо под грузовиком, — и до того, как она поселилась у нас, ни один из ее котят не выжил. Кошка была не старой, но уставшей и запуганной. Кошки-матери, которые рожали много раз, которых их добрые владельцы не избавили от этой необходимости, подвергнув операции, безошибочно, с привычной усталостью воспринимают появление у себя огромного живота, не удивляются энергичным движениям внутри, не причитают: «Ой не надо, неужели мне снова терпеть все это?» Мы кормили Сьюзи, подыскали ей безопасное место для родов, под крышей, куда никакой другой кот не мог даже приблизиться, но она была хоть и преданной матерью, однако не по своему желанию.

Когда котята впервые открывают свои маленькие мутные голубоватые глазки и видят, что над ними нависает человеческое существо, они всегда шипят и протестуют, лишь позже они превратятся в приветливых кошек и котов. Но один из детенышей Сьюзи, черно-белый комочек, открыл глазки, увидел меня и неуверенными шажками выкарабкался из-под старого одеяла, брошенного на пол… потом подобрался к моей ноге… полез по ней вверх… забрался на руку… на плечо… цепляясь своими крошечными колючками-коготками, добрался до моего подбородка и, мурлыча, прижался там. Это была любовь на всю жизнь. Он оказался самым крупным из котят, главным котенком, и уже с первых дней командовал остальными братьями и сестрами, даже умывал их и наказывал, пока его крупная мамаша наблюдала, растянувшись рядом. Он был как отец для этих котят, или даже как мать. Сьюзи, казалось, заботилась о старшем сыне не больше, чем о других, и не возражала против его главенства.

В рождении этих котят была какая-то тайна. Их было семеро. Одного, белого — больно себе представить, каким он мог стать прекрасным котом, — Сьюзи вытолкнула из гнезда, и через пару дней беднягу обнаружили мертвым.

Конечно, он мог родиться совсем слабеньким, но это сомнительно, судя по тому, какими резвыми были остальные. Сьюзи также вытолкнула еще одного, маленького пятнисто-полосатого. Я оставила котят на полдня на холоде и без еды, считая, что хватит уже сентиментальничать, нечего горевать, это выбор природы: мать сама выбрасывает детенышей, следовательно, я тут ни при чем, но я не могла спокойно слушать жалобное слабое мяуканье и положила пятнисто-полосатого котенка к остальным, назад, среди прочих, и теперь быстро подрастающих кисок у нас стало шестеро. У Сьюзи, похоже, было двойственное отношение к котятам. Она явно считала, что семеро детенышей — это слишком много, да и шестеро — тоже. Она не была готова выкормить более пяти котят, и я ее поняла, когда все шестеро чуть подросли и стали буйствовать в моей комнате.

Я уверена, что эта кошка умела считать, по крайней мере она осознавала разницу между числами «пять» и «семь». Думаю, большинство ученых не согласятся со мной. Тут, кстати, представители науки входят в противоречие с владельцами котов. Интересно послушать одного моего ученого друга, когда он рассказывает о способностях своего кота, которые он как лицо официальное отрицает. Его кот всегда поджидает возвращения хозяина домой, сидя на окне, в определенные часы, рассказывает он о своем любимце, но в другой своей ипостаси мой приятель доказывает, что животные начисто лишены ощущения времени. Самое интересное, что если он заранее предупредил домашних, что сегодня не придет, то кот не сядет на окно. И как, спрашивается, бедняге-ученому объяснить этот факт с научной точки зрения? Абсолютно ясно, что любой наблюдательный котовладелец знает о котах гораздо больше, чем те, кто изучает их, подкрепившись авторитетом науки. Кстати, очень интересные сведения об образе жизни котов и других животных часто приводятся в популярных журналах под названием «Пушистые новости» или «Друзья кошек», однако ни одному ученому и в голову не придет в них заглянуть. Вот, например, что я вычитала в таком журнале. У одного фермера была кошка. Когда она родила котят, у нее сразу отняли их всех, кроме одного. Кошка немало удивила своих владельцев, родив в следующий раз только одного котенка. «Как тактично с ее стороны», — подумали они. Однако на самом деле мать просто перетащила остальных четырех новорожденных котят в мансарду, одного за другим, и ходила туда тайком их кормить, а все время проводила для видимости с одним, официально разрешенным хозяевами котенком. Фермер и его жена услышали над головой какой-то подозрительный шум и обнаружили хитроумный обман своей кошки; хотелось бы думать, что они пристроили котят в хорошие руки и кастрировали бедную кошку.

Казалось, Сьюзи была довольна, что у нее появился добровольный помощник в лице любящего командовать старшего котенка, но у него было одно слабое место — малыш часто кашлял, как будто что-то в горле ему мешало. Тогда мать подходила к нему, садилась и брала зубами за шею. Если бы Сьюзи сжала свои большие челюсти, она бы его убила, но этого не произошло; она держала котенка в зубах всего тридцать секунд, максимум минуту, и мне было интересно — не пережаты ли там у него какой-нибудь нерв или артерия, раз мать знает, как ему помочь. Ведь действительно кашель и хрипы прекратились, хоть и не сразу. Впоследствии, когда кот вырос, стоило ему закашлять, как я делала то же, что и Сьюзи: зажимала пальцами его шею в том месте, которое она держала в челюстях. И через какое-то время кашель прекращался.

Этот котенок был крупнее остальных, и мы в шутку назвали его Силач, потому что было смешно видеть, как эта кроха, этот пушистый комочек стал настоящим командиром в кошачьей детской. Мы хотели дать ему другое имя — заменить это банальное, невыразительное, которым называют половину котов в стране, да и собак тоже. Однако имя приклеилось намертво, правда, пока он был котенком, его звали Пуськой, Пусиком, Пусей, Пушком, — во всех вариантах имелись звуки пс-с или пш-ш; они, как мне кажется, выражают кошачью сущность. Этот кот получал впоследствии и другие почетные, заслуженные им имена и прозвища, к примеру Вельможа. В особо торжественных случаях, например, когда кота представляли гостям, в ответ на вопрос «Как его зовут?», мы отвечали: «Генерал Розовый Нос Третий» (это имя звучало добродушно-насмешливо для знающего себе цену кота с крошечным розовым носиком, который принимал картинные величавые позы). Какой прекрасный кот! — гость смущен, представляя себе, как мы зовем этого кота его полным именем где-нибудь в саду или хотя бы обращаемся к нему попросту: «Генерал! Ты где там?» Есть такие имена, которые отражают не качества данного конкретного кота, а историю взаимоотношений его владельца с котами. Но больше всего нашему Силачу все-таки подходит имя «Вельможа», поскольку он и вправду величественный кот.

В молодости это был гибкий и красивый черно-белый котик, и вместе с братом, пятнисто-полосатым, как тигр, они представляли собой прекрасную юную пару. Но Вельможе предстояло достигнуть полноты славы, он стал представительным черно-белым котярой, и при взгляде на него с благоговением вспоминаешь, что это создание, такое величественное, выращено из самого простого, обычного кошачьего сырья города Лондона, это продукт сотен лет случайных спариваний — не сказавшихся на породе — между самыми заурядными кошками и какими попало котами: черными и черно-белыми, и полосатыми, и желто-оранжевыми, как апельсин, и пестрыми. А результатом стал самый обычный черно-белый кот — казалось бы, что может быть тривиальнее? И все же в лучшие годы нашего Вельможи, когда гости входили в комнату, где он возлежал, раскинувшись, огромный черно-белый зверь, царственный и пушистый, они неизменно останавливались и восклицали: «Ах, какой прекрасный кот!» А потом, не в состоянии поверить, что это потомство простой дворовой кошки, интересовались: «Но какой он породы?» — «Да так, самый обычный кот».

В возрасте четырнадцати лет, когда Вельможа был бодр и полон сил, на плече у него внезапно появилась опухоль. Понесли к врачу: оказался рак предплечья. Теперь всю переднюю лапу придется отнять, то есть весь сустав, вместе с предплечьем.

Все обитатели дома пришли в ужас. Неужели этот великолепный кот станет трехлапым? Несомненно, он не перенесет такого позора. Но день операции был назначен, и Вельможа, жалуясь во все горло, потому что страдать молча — не в его характере, был отвезен к знаменитому кошачьему хирургу и оставлен там на попечение ветеринара. Нас заверили, что постепенно кот адаптируется и прекрасно устроится с тремя лапами. Но ему придется остаться в клинике на несколько дней, чтобы хорошенько подлечиться. Вот это Вельможе будет трудно перенести, потому что он всю свою жизнь прожил в том доме, где родился. Оказавшись вне дома, бедняга очень тосковал. Надо признать, что нашему коту присущ некоторый инфантилизм. Сравните Вельможу с его мамашей Сьюзи, которую полная лишений жизнь сделала храброй и терпеливой. Или с котом, которого мы выхаживали года два, Руфусом; тот ради того, чтобы выжить, вынужден был стать хитрым и умным. Как и многие люди, коты тоже полны противоречий: наш Силач всегда был и сейчас остается гордым, умным, самым толковым и способным котом из всех, каких я знала, но, как и людям, которым никогда не приходилось отвоевывать себе место под солнцем, ему присущи слабости. И в этом огромном красивом зверьке скрывается другая удивительная личность: иногда он лицемерит, как актер старомодной школы, теряет чувство меры, закатывает скандальные эмоциональные сцены. Когда кот чувствует, что им пренебрегают, не отдают ему должного, он мигом дает нам понять это, и иногда хозяева, не в состоянии сдержать смех, вынуждены поспешно удаляться в другую комнату, потому что он невероятно забавен, но, разумеется, смеяться над ним ни в коем случае нельзя. Он нам такого оскорбления никогда не простит.

Когда мы оставили Вельможу у кошачьего хирурга, его мяуканье, безусловно, было не показным. Ему пришлось поголодать, а потом перенести уколы. Да еще вдобавок бедняге выбрили большой участок на теле. Нам сказали, что операция прошла успешно и теперь Вельможа стал трехлапым. Утром накануне операции он лежал, растянувшись, на моей кровати, на солнышке, небрежно закинув одну длинную элегантную лапу на другую, и я поглаживала ту, которой скоро не будет, и ласкала лапку, которой кот обхватил протянутый ему палец; я всегда так делала, еще когда он был котенком, и крошечная лапка тогда обхватывала кончик моего мизинца. Немыслимо было представить, что эта лохматая конечность будет выброшена в мусоросжигатель.

Мы все время звонили в клинику, и врачи нас успокаивали: да, он ест. Да, кот хорошо себя чувствует, но должен остаться у них еще на несколько дней. А потом позвонили и сказали, что, по их мнению, нам лучше забрать Вельможу домой, потому что ему плохо в заточении, бедняга старается вскарабкаться на стены клетки и — да, мы можем себе представить, как его душераздирающие вопли действуют на нервы персоналу клиники.

Нам сказали, что кота надо держать в комнате за плотно закрытыми дверьми, не выпускать целую неделю из-за стежков на этой ужасной ране и чтобы избежать инфекции. Мы принесли Вельможу домой, и он плакал всю дорогу. Кот перенес сильное потрясение. Его предали друзья, и сейчас самый близкий друг, на кровати которого он спал и который обожал его всю его жизнь, засунул беднягу в корзину (а кот ее просто ненавидел и всегда высказывал свое мнение о ней в самых крепких выражениях). А потом его отвезли невесть куда, и там, среди незнакомых голосов и запахов, спустили под землю, где сильно пахло недружелюбными котами, и там беднягу заперли, и никого из близких вдруг рядом не оказалось, а в него стали втыкать иголки — очень больно, он сильно ослаб, и вдобавок куда-то исчезла одна лапа, так что при попытках встать он падал. А теперь эти так называемые друзья несут его наверх, в его собственный дом, по лестнице, по которой он всю жизнь носился вверх и вниз, и, как ни в чем не бывало, будто они его и не предавали, ласкают его и гладят. В верхней комнате дома мы не успели закрыть дверь, и Вельможа вырвался из рук того, кто его нес, пролетел сам вниз по всем семи лестничным пролетам: катясь, переворачиваясь, прыгая, короче, любым доступным ему способом прорвался вниз. Мы настигли его только у кошачьей дверцы, вынесли в сад, положили под куст на одеяло. Бедняга боялся, что его опять запрут, заточат. И, несмотря на огромную рану двухдневной давности, Вельможа ползал по саду, даже пробрался через забор к соседской двери, а потом к забору в конце сада. Он, похоже, хотел убедиться, что, если придется, может убежать прочь от людей, которые подвергли его таким страшным унижениям и нанесли ему эту рану. Вечером мы внесли кота в дом, заперли в верхней комнате, накормили, дали ему лекарства, разговаривали с ним. Но он хотел на улицу. И следующие несколько дней я каждое утро выносила Вельможу под его куст, ставила миску с водой и сама садилась рядышком, сочувствовала, гладила его и успокаивала. Он вел себя вежливо. Однажды я услышала, что Вельможа воет так, как никогда. Я выглянула в окно: бедный кот балансировал на трех лапах и, подняв голову, выл. Это не было попыткой разыграть спектакль: это был плач от всего сердца, страдальческий плач, и, когда кот разрядил свое напряжение, боль, недоумение, позор от отсутствия одной лапы, он какое-то время полежал, но потом снова встал и заплакал. У меня кровь в жилах стыла, я была буквально на грани истерики: представила, в каком кошмаре бедняга живет и не понимает причины, а я не могла ему ничего объяснить.

«Кот, если бы тебе не сделали этой операции, ты бы умер через два месяца, — ты это понимаешь?» Нет, конечно нет. «Кот, благодаря поразительному уму людей ты жив, а не мертв, а мог бы умереть, будь ты диким, а не домашним».

Я внесла Вельможу в дом и положила спать на свою постель, и вскоре он научился сам вползать по лестнице наверх. Однажды ночью я не спала, читала, а кот спал и вдруг проснулся, как бывает и с людьми, проснулся и испуганно закричал, оглядываясь по сторонам, не понимая, где находится — может, опять в той клетке-тюрьме? — а потом кошмар рассеялся, Вельможа спокойно улегся и смотрел в большие окна, за которыми была ночь. Я его гладила, но он не мурлыкал, а я все гладила не переставая, и наконец он замурлыкал. Несколько раз кот внезапно просыпался посреди ночи из-за кошмаров, а потом — время прошло, и у него, как мне кажется, страшные сны прекратились. (Наука подтверждает, что коты видят сны.)

Но я помню то плохое, что было с ним раньше. Когда Силач и его брат достигли должного возраста — были молодыми, но еще не вполне взрослыми котами, их понесли кастрировать. Вернувшись домой, мы положили обоих на низкие мягкие подушки, где они раскинулись, свесив хвосты, и этот кот, мой Силач, мой Вельможа, поднял голову и поглядел на хозяйку. Никогда я не видела более выразительного взгляда, чем тот его глубокий, долгий взгляд, говоривший: «Ты мой друг, и все же ты меня подвергла такому». Потому что под его хвостом зияла кровавая рана, и его маленькие пушистые кошачьи яички исчезли, оставив пустой мешочек. Да, конечно, это было необходимо. Но бесполезно говорить себе, что кастрированный кот проживет дольше, чем кот полноценный, ибо кастрированный не будет бродить по соседям, вступать в драки, покрываясь шрамами от побоев, не превратится в драного кота; но все равно — в недобрую минуту вы решились полноценного кота подрезать, уменьшить, сделать так, чтобы он жил без яичек… сколько угодно уговаривайте себя, призывая на помощь здравый смысл, что процедура необходима, это не уменьшает вашей исходной вины: кот потерял свою кошачью суть, и в этом виновата я. Вспоминаю его долгий-долгий взгляд, упрекающий, вопрошающий: «Как ты могла, если ты мне друг?»

Вскоре, как хирург и обещал, наш кот уже бегал вверх-вниз по лестнице, легко спрыгивал на одну лапу, залезал на кровати и диваны и слезал обратно. У него все с легкостью получалось, но сам он стал другим. Его унизили, его гордость, самое уязвимое место у котов, была задета. Еще бы, ведь теперь бедняга стал прихрамывать, и, конечно, он, как и мы, не мог забыть свою прежнюю небрежную, барственную походку: вспоминал о ней каждый раз, когда ошибался в расчете и падал носом вниз. То, что было раньше достоинством Вельможи — его размеры, — теперь превратилось в недостаток, потому что оставшаяся передняя лапа, эта хрупкая конечность, принимала на себя вес всего тела, и плечевой сустав распух и стал бугристым. Врач сказал, что в нем образовалась вода, под мышцами, и, если глубоко в суставе осталось что-то от болезни, она тогда со временем вновь разовьется. Риск возвращения рака составлял десять процентов.

Прошло почти три года. Кот получил вторую жизнь. Он был вполне здоров. Шерстка его блестела, это был красивый старый кот, одно его ухо было как будто обрызгано сединой. У него были ясные глаза. Любопытно, что Вельможа ухитрился жить при своих ограниченных возможностях, отдавая себе в них полный отчет и осознавая возможные риски; подобное мы наблюдаем у людей, лишенных одной конечности и превратившихся в инвалидов: впервые я заметила это у своего отца, потерявшего ногу на войне.

Но Вельможа одинок. Он привык жить в доме, полном котов. Шестеро его братьев и сестер заполняли наш дом своими играми, пока их не пристроили новым хозяевам. Только Чарли остался на некоторое время — красивый лихой кот тигровой расцветки, типичный младший брат, и, наблюдая, как он ведет себя рядом с большим, спокойным, лидером Силачом, можно было узнать о взаимоотношениях братьев больше, чем из учебника психологии. Потом появился Руфус, весь такой больной, требовавший уйму внимания, он попытался занять место главного кота в доме, а когда Силач не допустил этого, оба кота стали существовать параллельно и игнорировать друг друга. И все же, когда Руфус в конце концов умер, Силач скучал по нему, звал его, искал по всему дому и саду. К нам имели обыкновение забегать разные коты. Одного мы подкармливали около года, потому что он жил явно у нерадивых хозяев и предпочитал наш дом. И вот бедняга попал под машину, ему потребовалась серьезная операция, после которой кота пришлось долго выхаживать, потому что колесо выдавило его брюшные органы в полость грудной клетки. Когда кот поправился, мы пристроили его в хорошие руки, и он прожил еще пять лет. Был еще один кот, которого мы называли Пират, потому что он всегда приходил в наш дом как налетчик, его, судя по всему, плохо кормили: он никогда не мог пройти мимо миски с едой, не съев все до дна, бедняга вечно был голодным. У Вельможи появилась привычка сидеть и смотреть, как он ест и ест. Сам Вельможа никогда не был голодным, он не знает, что это такое — бояться, что эта еда может оказаться последней, так что он ест умеренно, а иной раз может вообще оставить тарелку нетронутой. Этот огромный кот, большой и тяжелый, никогда не отличался хорошим аппетитом. Размеры Вельможи определила генетика: его мать Сьюзи была большой, громоздкой кошкой.

Но сейчас у нас в доме не было никаких котов, никто не карабкался вверх по стволу растущей позади дома сирени, чтобы посетить нас или отыскать кусочек еды, миску с водой. Погода в те дни стояла довольно жаркая, сухая, котов часто томит жажда; я всегда выставляю на крыльцо миску с водой, и к ней наведываются чужие коты. Сейчас в окрестностях нет таких котов, которые считают наш дом своим, ну не странно ли это? Почему теперь, когда у нас в доме появился кот-инвалид, они не забредают к нам, как бывало всегда? Ветеринар предупредил, что для Вельможи главной проблемой будут именно чужие коты, ведь с тремя лапами он не сможет защитить себя. Но Вельможа скучает по обществу других котов.

Вельможа выходит в сад и сидит, зовет, зовет… и тон у него другой, не тот, каким он разговаривает с нами. Здесь он упрашивает, ласково, сердечно. У соседей есть молодая кошка, которая, к великому огорчению хозяев, любит охотиться за черными дроздами и воробьями. Она вовсе не красавица, она даже не хорошенькая. У нее жесткая шерсть коричневатого оттенка, она мускулистая и плотная. В этой кошке нет ни грации, ни очарования, но она беспощадная охотница, бросающаяся на добычу как змея, плавно и быстро. Конечно, мы считаем, что соседская киска недостаточно хороша для нашего красавца, но Вельможа хочет с ней подружиться и сидит, обратившись мордой к ее дому, зовет ее, зовет, но она не приходит, так что в конце концов бедняга неуклюже пролезает в кошачью дверцу и тяжело бредет вверх по лестнице. А кошечка, наверное, думает: «Чего это я буду утруждать себя ради этого старого инвалида?»

Однажды днем я стояла на балконе и наблюдала такую сцену. Наш кот сидел в саду, и кошка из соседского дома перелезла в наш сад через забор, но на него не смотрела, равнодушно прошла мимо. Вельможа издавал негромкие дружелюбные звуки, какими обычно приветствует нас. Кошка все ходила по саду. Потом через дыру в заборе вернулась к себе. Вельможа отправился за ней, с трудом пролез через это небольшое отверстие. Кошка расположилась под березой по другую сторону сада, мордой к нему, но смотрела мимо. Вельможа осторожно присел в нескольких шагах от нее. Так они посидели некоторое время — тоже общение своего рода. Потом наш кот попытал счастья, придвинулся осторожно на несколько кошачьих шагов. Соседская кошка поспешно отодвинулась в сторону, правда недалеко. Кот сел, опираясь для равновесия передней лапой. Она некоторое время облизывалась, но отнюдь не из кокетства — это честная молодая кошка, презирающая женские уловки, совсем не такая, какой была в далеком прошлом наша серая кошка: та флиртовала и соблазняла и людей, и котов. Вельможа внимательно следит за соседкой. Потом немножко перемещается, но не по прямой в ее сторону, а под некоторым углом, и снова садится, в результате оказываясь ближе к кошечке. Она не реагирует. Так они и сидят: она вылизывает себя, озирается, слегка протягивает вперед лапу и дотрагивается на земле до жука. Вельможа тихо мяукает: один раз, второй. С ее стороны — ноль внимания. Потом, приблизительно минут через пятнадцать, кошка проходит мимо Вельможи, совсем близко, и садится рядом, но спиной к нему, глядя на заросшую часть сада. Кот пересаживается так, чтобы можно было следить за ней взглядом. Опять мяукает приглашающе, соблазняя. Но кошечка намеренно уходит в заросшую часть зада, где ее уже не видно, лишь трава колышется там, где она проходит. Кошка вспрыгивает на забор, где раньше так любил сидеть Вельможа, наблюдая за белками и птицами, но теперь он уже не может туда забраться. Потом соседская кошка оказывается за пределами участка, на большой зеленой поляне — заросшем травой водоеме. Вельможа зовет ее, потом возвращается домой, медленно поднимается вверх по лестнице… ему все труднее преодолевать лестничные пролеты.

Вельможе приходилось подниматься и спускаться по лестнице, чтобы выйти в сад — для испражнений, и я все думала, не пора ли поставить для него коробку, но чувствовала, что этому независимому коту подобное может показаться оскорблением. Потом стало ясно, что Вельможе совсем трудно двигаться, так что теперь у нас появилась коробка для нечистот. Иногда он пытается выйти, но у него болит плечо: оно вздулось и все в узлах.

Первое время при испражнении, в том месте, где была раньше передняя лапа, мышцы Вельможи напрягались и при попытке наскрести землю на нечистоты ходуном ходили под гладким черным обводом бока. Он все старался, потом смотрел, что получилось, снова принимался за дело, и его мышцы, которые когда-то двигали лапой, напрягались от усилий. И вид у бедняги тогда становился нелепым и смущенным. Он смотрел на меня, как бы желая сказать, что надеется, я не заметила его дурацких усилий. Постепенно кот перестал пытаться замаскировать свои нечистоты. Теперь он тратит много времени, чтобы устроиться на трех лапах и убедиться, что достиг равновесия.