Сокровища святых. Рассказы о святости

Святой апостол Варфоломей был огородником, а апостол Филипп — погонщиком ослов

Примерно в это же время возникает труд святого Климента Александрийского о том, как спастись богатому. Характерно, что церковный иерарх обращается не к теме, в современном мире очень популярной: как помочь бедным и неимущим; а именно: как спастись богатому. Скорее всего, сочинение было предназначено большинству, состоящему из лиц зажиточных. В этом сочинении святитель не призывает богатого ради спасения раздавать щедрой рукой свои сокровища больным и неимущим людям. По-видимому, в то время в такой раздаче материальных благ и особенной нужды-то не было. В центре повествования — евангельская притча о богатом юноше, которому Господь повелел «продать свое владение». Святитель, рассматривая притчу, поясняет, что шла речь не об отказе от материальных благ, и что было бы слишком поспешно так думать. Наоборот, Спаситель предостерегает богача от ложных представлений о богатстве как о центре жизни и средстве снискать любовь людей. Раздать владение — значит отказаться от жадности и корыстолюбия, от новых и лишних забот, приносимых торопливым обогащением.

В Римской империи в середине II и III столетия, как видим, были и нищие, и обделенные судьбой неудачники. Но это были скорее единицы, а не массы. Эту эпоху можно назвать эпохой расцвета. И христианская Церковь выполняла в ней роль самую благородную.

Труд в Римской империи, как известно из школьных учебников истории, считался принадлежностью рабов. Историк Плутарх так выражает взгляд на физический труд: «Мы удивляемся прекрасной пурпуровой мантии, но на красильщиков смотрим как на ничтожных мастеровых». Сатирик Лукиан считает ремесленника низшим существом. Каждого зарабатывающего себе на жизнь

своим трудом объявляет человеком убогим и недостойным, будь он хоть Фидий или Пракситель. При таком пренебрежении к труду вообще многие интересные и полезные ремесла не могли развиваться и распространяться в обществе; ремесленники напоминали замкнутое сообщество. Оскудение ремесел снижало экономическое благосостояние империи, что сказывалось и на уровне жизни патрициев.

Христианское сообщество наоборот, считало труд одним из самых ценных приобретений святых, а праздность считала вредным предрассудком. Именно в церковной среде получали развитие многие таланты, а развитие ремесел христианами содействовало экономическому благосостоянию страны.

Сохранилось предание, в котором зафиксировано, кто из апостолов каким ремеслом владел. Как знаем из Евангелия, братья Петр и Андрей, а также Иоанн и Иаков, сыновья Зtведея, были рыболовами. Апостол Филипп был погонщиком ослов, а Варфоломей — огородником. Иаков Алфеев, согласно этому преданию, был камнетесом. Если за церковной оградой аристократ безболезненно мог оскорбить ремесленника, то в ограде они оба были равны, более того, ради сохранения Христовых заповедей и вне ограды обязаны были сохранять братские отношения. Из дошедших до наших дней биографий церковных иерархов видим, что высшую церковную должность мог занять как и мастеровой-красильщик, так и человек из самого высокого слоя общества, аристократ. Так в римской христианской общине сосредоточились лучшие силы из самых разнообразных слоев и ее по праву можно назвать наиболее жизнеспособной, развитой и гармонично устроенной частью тогдашнего римского общества.

Особенное значение придавалось роли епископа, предстоятеля церкви. О епископах говорится в книге «Постановлений Апостольских»: «Пусть они для сирот занимают место отцов, для вдов — место мужей (как заботящиеся об их пропитании), а не имеющему работы пусть найдут они работу». В «Постановлениях» есть и фрагмент, призывающий епископов приучать мальчиков-сирот, находящихся на епископском попечении, к какому-либо ремеслу. «Счастлив тот, кто сам себе может помочь и не отнимает место у вдовы, сироты и странника», то есть не отягощает своей праздностью общину.

7. Видение Ерма

Вот изображение душевного состояния римлянина-христианина, данное в самом начале любимой в то время книге «Пастырь Ерма», открывающее не только некоторые личные переживания человека того времени, но еще и изображающее, как возникает в человеческой душе покаяние, ведущее к преображению всего внутреннего существа, просветляющее и возвышающее его. Как видим, смертных грехов у Ерма не было, а были только незначительные, на взгляд нашего современника, слабости, вполне оправданные свойствами человеческой природы. Ерм был человек, что называется, сердобольный и мягкий, очень тактичный. Его называли праведным не из-за того, что ему присущи были особенные качества, а потому, что всех христиан тогда считали праведными и святыми.

Опекун Ерма продал в Риме девочку, когда Ерм был подростком. По прошествии многих лет Ерм снова встретился с этой девочкой, уже девушкой, сошелся с нею и полюбил как сестру. Через некоторое время Ерм увидел, как девушка купается в Тибре, и подал ей руку, чтобы помочь выйти из воды. Любуясь красотой девушки, Ерм подумал, что было бы хорошо иметь такую жену, прекрасную и лицом, и нравом, и что с ней он был бы счастлив. Как уверяет сам рассказчик, мысль об обладании девушкой у него даже не возникала. Мысль о девушке подвигла Ерма лишний раз прославить Божие творение и его красоту, но и обожгла душу. Однажды во время прогулки Ерм заснул и увидел необыкновенное место, равнину. Себя он увидел истово молящимся и просящим о прощении грехов. Во время молитвы «небеса раскрылись», и Ерму явилась его названная сестра. Ерм был изумлен внезапным появлением предмета своих мыслей, но девушка предупредила его, сказав, что появилась здесь, чтобы обличить грехи Ерма. Ерм удивился еще сильнее: неужели же его названная сестра будет его обвинительницей? На что девушка ответила, что обвинять не будет и что Ерм согрешил против нее. Ерм тут же принялся вспоминать, как и когда он обидел ее, и не мог ничего вспомнить. Он почти возмутился. Девушка кротко отвечала, что всякая праздная мысль в праведном человеке приравнивается ко греху. Затем видение раскрыло Ерму вину того, кто по видимости ведет праведную жизнь, а в душе стремится к наслаждениям и слабоволен. Видение обличает двоедушие Ерма и небрежность его в отношении близких ему людей. Затем небеса снова «закрылись». Ерм остался в бесконечной скорби и ужасе оттого, что даже мысль, которая с точки зрения обычного человека не была греховной, перед Богом является грехом.

Он захотел узнать, как можно искупить этот грех. Тогда Ерму предстало новое видение, видение Церкви в виде пожилой женщины, и подтвердило то, что говорила его названная сестра. Ерм не придал значения возникшему в его сердце помыслу, который может вырасти в греховное действие незаметно для самого человека. Как на тонком прозрачном стекле особенно заметен отпечаток пальца, так на чистом сердце заметен каждый помысел, он уродует сердце сильнее грязи и не сочетается с той жизнью, которую ведет Ерм.

Далее видение Церкви раскрывает Ерму его вину перед Богом в отношении его близких и вину его близких. Оказывается, чрезмерная снисходительность Ерма оказалась причиной того, что дети его выбрали праздный и разгульный образ жизни, ведь отец вовремя не вразумил их. И за то, что дети Ерма ведут себя как язычники, сам Ерм подавлен мирскими делами. Предположительно, Ерм занимался торговлей и потерпел серьезную финансовую неудачу.

Господь посещает Ерма дважды в рассказанном видении. Сначала как Обличитель: посылает в видении Ерму его названную сестру. Как видим, Ерм оправдывает себя; он отрекается от того, что пожелал девушку, даже клянется. Затем, выслушав обличения девушки, Ерм возмущается, но, как человек незлобный и простодушный, сразу же начинает вспоминать, не было ли им раньше сделано нечто, что девушка могла бы посчитать обидой. Обличения девушки действуют на него настолько сильно, что он начинает осознавать свое легкомыслие и почти впадает в отчаяние; его прегрешение кажется ему непреодолимым. Тогда Господь снова является Ерму, но как Помощник и Покровитель, посылая Ерму видение церкви, утешающей Ерма и разъясняющей необходимость более строгого отношения к себе.

Видение церкви чрезвычайно долгое и сложное, оно чем-то напоминает апокалипсис, наполнено аллегориями и иносказаниями, а иногда и сокрушительными обличениями.

«Пастырь Ерма» состоит из трех книг. Первая целиком посвящена видениям, вторая — заповедям, а третья — иносказаниям и называется «Подобия». В христианском мире эта книга ценится и сейчас. Отчасти ее можно считать основой «Божественной комедии» Данте, так как между ними очень много сходства в сюжете и настроениях.

Душа Ерма оказывается как бы в купели, между обличением и милостью, и воспринимает божественную силу для преодоления возникших препятствий, прежде всего, духовных. Первые христиане глубоко чувствовали связь между духовным состоянием человека и его мирской жизнью. Чем легче на душе, тем легче справляется человек с ежедневными трудностями, потому что ему постоянно сопутствует помощь Божия. И наоборот, чем тяжелее на душе, чем расслабленнее она, чем больше хлопот и вещей вокруг, тем сложнее становятся обстоятельства.

Урок Ерма не потерял важности и в наши дни. Ерм не был ни бедняком, ни богачом, он был человеком среднего достатка и вел довольно скромный, можно даже сказать, обывательский, образ жизни. Но Господь отличил его от других за незлобивость и простодушие, а это качества, которые вне церковной ограды не ценятся вовсе. Если перечитать все аскетические творения более позднего времени, то в каждом найдем ту мысль, которая высказана в самом начале видения Ерма: даже невзрачный помысел может стать причиной гибели души.

Святой видит каждый свой помысел и потому обладает «зрением своего греха», то есть всегда знает, уклоняется от Бога или приближается к Богу его воля. Именно после того как Ерм смог осознать то, что помыслы его были отнюдь не так невинны, как ему казалось, он смог сподобиться настоящих откровений и вполне ощутить в себе Божественную силу. Преображенная душа была принята Небесными Силами как полноправная гражданка Града Христова и ей открылись некоторые тайны Промысла Господня. Покаяние послужило к исполнению сокровенного желания человека: к достижению вечного блаженства.

При всем том, что Ерма обличает за его помысел названная его сестра, надо признать, что для наших современников жизнь Ерма почти что недостижима — это жизнь святого. Если взять хотя бы двух или трех наших современников, по мнению окружающих людей, достойных всякого уважения, вряд ли об одном можно будет сказать, что он не озлоблен и простодушен. Возможно, есть вероятность найти эти качества в приходской среде. Господь не обличает Ерма ни в прелюбодеянии, ни в воровстве, ни в убийстве. Ни, что еще более существенно для нашего разговора, не обличает во лжи. А ведь Ерм был только одним из многих, таких же, как он, членов Римской Церкви. Такое отношение к христианскому достоинству достойно настоящего римлянина, гражданина Небесной Державы.

8. Во время первых гонений

После катастрофы, случившейся в 70 году нашей эры, в результате которой разрушился храм Соломона и начались первые гонения, многие из иудеохристиан вынуждены были покинуть Иерусалим. Они поселились на берегах озера Мареотиды. Во второй книге «Церковной истории» Евсевия Памфила есть упоминание о книге Филона, давшего описание быта, жилищ и распорядка дня насельников иудео-христианских «деревень».

Ночь и утро отводились для молитвы, а день посвящался самым простым занятиям. Особенно почитались «Священные книги»; Евсевий полагает, что это Евангелия и Писания мужей апостольских. В обиходе насельников Мареотийских деревень больше всего Филона поражала неприхотливость. «Никто из них не притронется к пище или питию до захода солнца; по их суждению, размышление достойно света, а сумерки соответствуют телесным потребностям. Потому они отводят первому целый день, а второму лишь малую часть ночи. Некоторые, особенно жаждущие познания, не вспомнят о еде и через три дня… С мужчинами, о которых идет речь, обитают и женщины, большинство которых так и состарилось девственницами: они соблюдают целомудрие не вынужденно, как некоторые жрицы в Элладе, а по доброй воле, из страстного рвения к мудрости… Они толкуют писание иносказательно. Весь закон представляется этим людям как нечто похожее на живое существо: расположенные в порядке слова — это тело, душа — невидимая мысль, скрытая под словами…»

Филон сообщает довольно точно о молитвенных обычаях, в которых можно узнать и современные. «Всенощное бдение перед великим праздником, подвиги, с этим сопряженные, …гимны, когда один запевает в благозвучном ритме, а остальные слушают и подхватывают только последние слова гимна; в эти дни спят на земле, подостлав солому; не берут в рот ни вина, ни мясного… из питья у них только вода, приправа к хлебу — соль и иссоп (пряная трава для улучшения пищеварения — примечание ЧНБ.)».

От такого описания веет вдохновенным миром и покоем. А ведь именно в это время шло одно из самых жестоких гонений в истории: Нероново. Рядом с приведенным выше описанием приводятся другие: тяготы пути, жестокое обращение римских властей, разнообразные лишения. Но им уделено гораздо меньше места. Поучительно, что среди описаний переносимых тягот, приводимых Евсевием, возникают и многочисленные имена пострадавших. Такое трепетное и бережное отношение к собратьям, вообще характерное для первых веков христианства, во время гонений звучит как приказание и как просьба. Пишущий призывает читателя запомнить эти имена, ведь и эти люди тоже — члены Церкви Христовой. И до сих пор на особом наречии монахов и священников «вспоминать» значит «молиться». В этих словах сплетаются две заповеди любви: к Богу и к ближнему. Так святые подают друг другу и всем людям молитвенную помощь.

Путешественники иногда принимали первые христианские общины за поселения терапевтов, последователей одного из поздних античных учений, внешне довольно близкого к христианству, но по сути — совершенно другого. В любом случае, строгий распорядок дня, вдохновенные лица и голоса во время богослужения, а также простота и достоинство в быту — вызывали уважение к несправедливо изгнанным.

Сохранились сведения о том, что вышедшие из Иерусалима ученики Христовы занимались земледелием. Христианские поселения отчасти могли сами себя пропитать. Несколькими столетиями позже встретим примерно ту же структуру в первых общежительных монастырях. Даже крайнюю бедность христиане первых веков переносили благородно и с достоинством, так, что современникам их поведение казалось странным.

В одном из ранних патериков рассказывается о благочестивом вельможе, путешествовавшем из одного города в другой. Проезжая излучину реки, он увидел женщину, очень плохо одетую, несущую корзину с бельем. Вельможа решил, что перед ним удобный случай — предложить женщине деньги и тем совершить доброе дело. Женщина в ответ пригласила вельможу под свой кров. Путник нуждается в отдыхе. Увидев нищету хижины, в которой жила женщина, вельможа еще более утвердился в намерении помочь ей деньгами. Он стал расспрашивать женщину, какова ее семья и не нужно ли чего. В это время вошла дочь женщины, почти нагая, так как мать только что выстирала ее платье. Девушка, поставив приготовленную еду перед гостем, быстро удалилась. То, что девушке нечего надеть, привело гостя в изумление и даже возмутило. На вопрос и восклицания женщина отвечала так:

— Если бы Господу было угодно, у дочери моей было бы еще одно платье. Незачем нам принимать то, что предлагает человек; от этого может быть одно только смущение. Если будет на то милость Божия, мы с дочерью выстираем все доверенные нам одежды и получим деньги, на которые сможем купить еду и вещи. Незачем нам принимать то, что не заслужили.

Как видно, не все бедняки принимали милостыню от богатых, и дело тут, думается, не в «благородной гордости бедняка», а в точке зрения святого на мир материальный. Порой она совершенно противоположна той, которую считают «житейским здравым смыслом». Но даже с житейской точки зрения женщина поступила рассудительно: ведь, приняв деньги от незнакомца, она, вполне возможно, приняла бы и часть его судьбы.

Правление римского императора Нерона характеризуется самым жестоким гонением христиан. Статуя Нерона в Римско-германском музее, Кельн

В самом Риме и в больших городах Римской империи христианам жилось гораздо сложнее. Если же представить их заботы и опасения, можно даже подивиться тому, насколько они похожи на те, которые нас окружают. Дух большого города, со всеми его удобствами и неудобствами, рынки и лавки, расположенные плотно, один к другому, узкие улочки, на которых не разойтись и двум людям, а необходимо дать место огромной и дорогой повозке сенатора или гетеры. Грязь в сточных канавах, неприличные изображения в городских термах (и не только), к тому же являющиеся культовыми. Контраст величественных особняков, втиснутых в небольшое пространство, и пропахших отбросами многоэтажных построек, в которых ютятся жители среднего достатка. Такая картина знакома каждому, побывавшему в большом городе. Нигде и ни в чем нет и намека на радость, утешение и человеческое достоинство. Городские виды вызывали одно лишь уныние и отчаяние. Все окружающее будто смеется над человеком: все равно ты погибнешь, бессмысленна твоя вера.

Думается, христиане первых веков вели себя точно так же, как и наши современники. Среди них были, как и сейчас, неофиты, у которых страх перед окружающим перевешивал чувство благодатной божественной помощи. Были и люди с солидным духовным опытом, которые больше думали о Боге, чем об ужасах окружающего мира. Но у первых христиан той эпохи было то, что, кажется, в наших современниках будто заснуло: чувство единства, чувство единого христианского рода. И никакая личная неприязнь и никакой раздор не в силах расторгнуть Христовы узы. Апостолы, сами усвоившие уроки Господа Иисуса Христа, сумели научить своих учеников тому, что переняли от Господа, не утратив ничего из этих первых и важнейших уроков. А ученики апостолов, вполне усвоившие эти уроки, смогли создать величественное здание Церкви Христовой, которая является для всех, верующих во Христа, и первой семьей, и первой школой, и дверью в Царство Небесное. Христианское единение противостояло безысходному одиночеству человека в нехристианском мире.

Одним из первых уроков христианской святости был урок стойкости. Можно даже сказать, что это был урок умирания. Ведь настоящий христианин для окружающего его нехристианского мира подобен мертвецу, и это сходство можно объяснить по-разному, с нескольких точек зрения.

Христианин отказывался от роскошных удовольствий и явных выгод материального мира ради будущей жизни, свидетельства о которой для человека другого склада доказательством служить не могли. Положение в обществе, известность, богатство для нехристианина — цели, а для христианина скорее средства. Его цель — Царство Христово, Его благодать и Его слава. А что это за слова, нехристианину непонятно. На каком бы месте ни находился христианин, он служит Богу. Нехристианин служит всегда и повсюду только себе. Даже явные чудеса, явленные мучениками, убеждали не многих, а только некоторых из их свидетелей. Для окружающих людей, в глазах которых чувственные удовольствия имеют абсолютную ценность, христианин даже и не человек; он ничего в жизни не понимает. Так что его мнение, его интересы обществом нехристианским просто отвергаются. И вина, с точки зрения общества, падает на самого христианина: ты не смог объяснить, ты ничего не умеешь делать. В эпоху гонений был усвоен и этот урок: умение терпеть унижения и обиды. Не от слабости, а снисходя к человеческой немощи и доверяя Богу всю свою жизнь. Христианская вера вышла из огня эпохи гонений весьма окрепшей.

Христиане и представить не могли, что именно Диоклетиан даст один из самых кровавых и жестоких боев христианству. Голова римского императора Диоклетиана. Археологический музей Стамбула. Фото Giovanni Dall’Orto

Христианская Церковь с самого своего основания противостояла языческому государству, в основе которого тоже были религиозные представления, но совсем другого рода. Таким образом, уверовав во Христа и начав жизнь христианина, человек становился вне законов государства и мог быть осужден как государственный преступник. Осужденного преступника ожидала казнь. Для общества, находящегося в пределах государства, христианин становился чем-то вроде живого трупа. Он не принимает участия в пышных собраниях по случаю того или иного события в жизни императора. Он отсутствует на торжествах, приуроченных к государственным празднествам. И, что самое главное, не приносит жертв на алтарь цезарей. Жертвы можно понимать и в широком смысле. Это и служба в армии, и работа в госструктурах, и творчество с определенной направленностью, и даже шпионаж.

Римская империя, если вспомнить историю, смогла создать один из лучших институтов шпионажа, какой когда-либо существовал, и опыт древних римлян до сих пор изучают в военных академиях. Следование заповедям Христовым не предполагает ни убийства другого человека, ни унижения другого человека, ни тем более шпионажа. Хотя служить в армии и занимать пост в государственной структуре никем из христианских авторитетов не запрещалось. Есть многочисленные свидетельства о том, что целые военные подразделения состояли из христиан, и также есть свидетельства о том, что при дворе императоров многие советники были христианами. Приведу один из примеров.

Конец III века, начало IV. Римской империей управляет Диоклетиан. Столица в то время находилась в малоазийском городе Никомидии, прославившемся множеством святых мучеников. В продолжение девятнадцати лет Диоклетиан благосклонно относился к новому учению и охотно приближал к себе его последователей. Христиане не могли и представить, что именно Диоклетиан даст один из самых кровавых и жестоких боев христианству. Историки до сих пор не могут объяснить причины гонения Диоклетиана. Согласно документам, при дворе Диоклетиана был оруженосец, или паж, Петр, христианин, известный тем, что император благоволил к нему несколько более остальных. И вот, в самом начале гонения Петр одним из первых принимает мученическую кончину.

Христианство внушало беспокойство и как отдельная, не подвластная государству общественная структура. Празднества, на которые стекались люди со всей округи, а часто и из отдаленных мест, у римских властей вызывали вполне обоснованные подозрения. Множество людей, ведущих странную жизнь, не почитающих императора, не приносящих обычные жертвы, могли составить опасный для империи заговор. К тому же, несмотря на ненависть и клевету, влияние христиан на народ возрастало, что для всех институтов власти было опасно. Христианство несло миру совершенно новые общественные отношения, и римская власть это чувствовала.

Гонению способствовала неприязнь к христианам всех общественных структур: императорской коллегии, других представителей светской власти, жрецов разных культов, а также стихийно возгоравшаяся ненависть народа, толпы. Жрецы и представители власти направляли народный гнев. В начале нашей эры толпа, заключенная в жестокое и безвоздушное пространство римских законов, тем не менее была правительницей империи. Император не мог поступить вопреки желанию народа. Рим благосклонно относился к разным религиям и верованиям. Сенат часто разрешал постройки культовых сооружений. Но по сути религия была одна: культ цезарей. Если рассмотреть историю Советского Союза, увидим примерно то же: культ вождя. Так что все разрешенные вероисповедования так или иначе приспосабливалось к культу цезаря, к бытовавшей тогда государственной религии. Любое вероисповедование, не приспособленное для жизни внутри Римской империи, отвергалось и как религия не воспринималось. Одним из первых обвинений против христиан было обвинение в том, что они безбожники.

Святой Игнатий Богоносец. Икона XVI–XVII вв.

Христиане считались проклятием Римской империи. Именно им суеверный народ приписывал вину во всех постигавших его бедах. Поводов было много. Часто случалось так, что мастер, ранее изготовлявший идолов, обращался ко Христу и оставлял прежнее ремесло, занявшись другим. Первый слух в среде знакомых-язычников говорит: он теперь безбожник; виноваты христиане, и наши боги гневаются на нас.

Гость-христианин не призывает за столом имени Геркулеса, и снова вопль: он прогневал бога своим неверием, он невежа. Особенно тяжелым становилось положение христиан во время бедствий. Если в Кампании долго не было дождя и наступала засуха, уничтожающая хлеб и овощи, если Тибр раньше времени выходил из берегов и случалось наводнение, если в Египте Нил не покрывал засеянные поля, если приходило чумное поветрие или моровая язва, или какая другая болезнь, если случалось землетрясение — возмущению толпы против христиан не было предела. Начинались погромы, гонения и убийства. В Африке даже сложилась поговорка: «Если нет дождя, вини христиан».

В Книге Деяний, в девятнадцатой главе, встречаем одно из самых ранних изображений подобного отношения народа к христианам. В Эфесе, который вскоре станет одним из самых значительных центров христианской жизни и культуры, два спутника апостола Павла едва не поплатились жизнью за клевету, возводимую на них кузнецом и ювелиром Димитрием, изготовлявшем идолов. Этот Димитрий распустил слух о том, что если победит христианская вера, то он и его товарищи по изготовлению идолов останутся без работы. Кроме того, Димитрий уверял, что христиане хотят разрушить величественный храм Артемиды Эфесской, считавшийся одним из чудес света. Власти вступились за несправедливо обвиненных чужеземцев, но ярость толпы была неукротима. По свидетельству Луки, на главной площади Эфеса, где происходило разбирательство, огромная толпа единодушно в течение двух часов, а то и более, если принять во внимание предыдущее время разбирательства, кричала: велика Артемида Эфесская!

Именно в то время к обычному лозунгу римской толпы — хлеба и зрелищ! — добавился и еще один, вошедший в историю, лозунг: христиан ко львам. И действительно, многие христианские мученики приняли смерть на арене цирка. Святая мученица Татиана, жившая в Риме, среди прочих испытаний была подвергнута и испытанию львами. Животные, уже отведавшие человеческой крови, неожиданно для всей толпы послушно улеглись у ног святой.

Игнатий Богоносец, бывший предстоятелем церкви, после многочисленных трудностей судебного разбирательства и дороги в Рим, к месту казни, жаждал смерти за Христа как желанного окончания своей жизни. Святой был отправлен на арену цирка, ко львам. Животные не тронули святого, и Игнатий был огорчен. Он жаждал

смерти за Христа, а львы, выпущенные, чтобы разорвать его на части, мирно приветствовали его. И тогда произошло нечто, что наиболее ярко характеризует поведение святого. Игнатий, вера которого могла бы разрушать горы, не пользуется этой сокрушительной силой, о которой свидетельствовал еще апостол Иоанн, прося у своего Божественного Учителя разрешения сжечь возгордившийся город. Игнатий не наслаждается своей победой над животными силами. Его душа, его образ в этот момент как бы окутаны лучистым мраком. Неизвестно, что испытывал святой в то время, да и узнать невозможно. Известно только то, что Игнатий взмолился ко Христу, чтобы звери растерзали его и таким образом его душа, разлучившись от тела, смогла бы соединиться со Христом. И только после этой молитвы львы бросились на святого и растерзали его. Близким Игнатия позволено было в виде исключения забрать его останки. Растерзав все тело, львы, однако, не тронули сердца святого. И неведомым образом на этом сердце было написано золотыми буквами: Иисус Христос. Христиане стали называть святого Игнатия Богоносцем.

Римский император Константин увидел в христианстве то, что способно восстановить империю

В первые века гонений были и не столь утешительные примеры, однако, не менее поразительные. Одну из мучениц подвергали самым разнообразным пыткам: сжигали кожу и строгали кривыми лезвиями по ожогам, погружали в кипящее масло, били молотом по голове. Но мученица все перетерпела и оставалась жива. Тогда то, что осталось от ее тела, завернули в сеть и бросили на арену цирка. Животные, чувствуя запах крови, принялись терзать человеческий сверток. Как свидетельствуют документы, мученица все еще оставалась живой. И только после того как от тела остались только кровавые лохмотья, ей отсекли голову, и мученица отошла ко Господу.

Первые христиане говорили именно так: отошел, или отошла, ко Господу. Не умер или умерла, не погиб, не убит, не казнен, а именно отошел. Кончина мученика была праздником для его близких. Дом, где он жил, украшался цветами, там совершались торжественные моления. Останки часто помещались в красивый ковчег. Нередкий случай, что останки мученика приносили исцеление тем, кто прикасался к ним с чувством благоговения и молитвой. Возможно, так и возник обычай почитания мощей христианских святых, существующий как в православии, так и в католичестве. Так празднуют день рождения, а вовсе не кончину. Возможно, что были слезы, плач и рыдание, но они не могли нарушить радости о рождении еще одного святого. На древних кладбищах в Северной Африке сохранилось множество надгробий христиан. Изображения на них исполнены мира и радости. Это либо прекрасные растения, либо райские птицы, либо кроткие животные. Чудесные мозаики христианских надгробий ярче любых слов свидетельствуют о том настроении, какое было у христиан эпохи гонений.

Примерно в конце II столетия возникают первые похоронные коллегии христиан. Римские законы позволяли членам любой религиозной общины создать такую похоронную коллегию, чтобы они смогли похоронить умершего согласно обычаям его народа. Разрешение на похоронные коллегии было дано и иудеям, и зороастрийцам, и многим другим. Римское общество отличалось тогда религиозной пестротой. Христиане долгое время не могли получить разрешения на такую похоронную коллегию, но во время правления Александра Севера это разрешение было дано. Нетрудно догадаться, что под вывеской похоронной коллегии происходили и молитвенные собрания, приносилась бескровная жертва и совершалась Божественная литургия — порой на мощах только что пострадавшего от гонений собрата. Величественный и строгий образ катакомб, служивших храмом и одновременно убежищем для первых христиан, который известен современному читателю, возможно, возник в то же время.

Смерть для христианина эпохи гонений часто была желанным избавлением от жестоких мучений, но сама по себе целью не была. Со смертью уходило и земное существование, наполненное разнообразными хлопотами, как приятными, так и неприятными, и страхами. Наступала вечность, а вечности языческий мир страшился — она казалась грозной. Для христиан, достойно прошедших испытания в жизни земной, вечность раскрывалась воротами в Царство Небесное. Однако прежде достижения желанного Царства душа христианина будет испытана на суде Христовом обо всем, что сделала и ощущала она в земной жизни. Вся жизнь восстает перед глазами души в одно мгновение.

Согласно христианскому учению о смерти, душа после разлучения ее с телом не может уже ни совершать действий, ни покаяться. До Страшного суда пребывает она в отведенной ей обители и находится наедине с тем, что сотворила, находясь в теле. Все воспоминания неведомым образом оживают в ней, волнуют ее и заставляют стенать и страдать, если земная ее жизнь была легкомысленна и беспечна. Разные виды лжи и обмана, глумление и насмешки теперь только угнетают душу, и она рада бы излиться вся в потоке ярости, но ужас наблюдаемых ею мучений так велик, что даже злость замерзает, как вода зимою. Душа видит, что все доброе в ней, что она считала принадлежащим себе, ей на самом деле не принадлежит, что все ее достоинства отняты от нее, потому что они даны ей Богом. Тогда душа начинает обращаться к миру людей, ища себе заступника и помощника. И счастлива та душа, которая находит такого человека, который помолится за нее Богу. Но душа святого обращается не к миру людей, а к Самому Богу.

У первых мучеников не было еще такого количества небесных заступников, которое есть у нас; но им ведомы были их же товарищи, тоже страдавшие за Христа, и потому они обращались к ним. Первые века христианства, запечатленные гонениями, были еще и жизнью святых среди святых — это было как бы небо на земле. Значение того, что сделали тысячи безвестных страдальцев, и сейчас не поддается описанию, оно выросло во много раз. Эти безымянные святые, наподобие родственников, наподобие старших братьев, чьи жизни, кажется, канули в истлевших архивных пергаментах, заступаются за тех, кто живет сейчас, и охраняют от бедствий, которые перенесли сами.

Христианин, вступая на путь Христа, в то время, да и сейчас тоже, должен знать, что он не только Странник и посол Небесной Державы, царящей над всеми державами, но еще и отверженный нехристианским обществом человек. Христиане первых веков всегда жили в предощущении гибели, и потому отказ от удовольствий мира, а часто и от пищи, и от супружеской жизни для них был необходимостью. В первые века христианства урок стойкости, преподанный Самим Господом, сплелся, наподобие венца, с уроком о том, чтобы помнить о смерти. Языческий мир тоже знал о том, что жизнь человеческая конечна, и порой в зале, где происходило пиршественное собрание, присутствовал скелет, как напоминание о смерти. Однако память о смерти, рожденная христианским сознанием, была совершенно другой. Каждый новый день христианина мог стать днем его смерти.

На пиру у язычника во время гонений одним из развлечений римской знати была свеча. Христианина привязывали к столбу, обливали горючим составом и поджигали. Вспыхивало пламя. И оргия римской знати происходила при освещении от этих человеческих свечей. Какие горы уныния и отчаяния надо было преодолеть христианину, который до последнего момента ожидал избавления от мук и торжества Христовой веры в пределах одной своей судьбы! Но этого не происходит. Вокруг только пламя, похожее на адское, да шум оргии. И вот когда всякая надежда на справедливость отступает, а остается только душа, рвущаяся из тела от невыносимой боли, наступает соединение человека со Христом, полное обожествление человеческого существа. И происходит оно не в экстазе, не в прекрасном порыве, а в особенной тишине и спокойствии, идущих от Самого Бога. Только тогда постигается, что принесенная жертва: жизнь, судьба, молодость, таланты и красота — были не напрасными, а преображающими мир.

Эпоха гонений, подарившая миру сонмы неведомых и ведомых заступников за род человеческий, окончилась победой христианства. В начале IV века нашей эры произошло великое преображение и началась новая эпоха. Еще несколько лет после смерти Диоклетиана императоры не решались признать за христианством равные права с другими религиями. Волна лояльных указов сменялась чередой гонений, приносившей новых мучеников церкви и небесных покровителей людям. Однако триумф христианства остановить было невозможно. Начался новый этап странствования святых. Если во времена апостольские они как бы проходили под палящим солнцем, а во время гонений по тоненькой тропинке над пропастью, то теперь святых ожидала изобильная равнина славы, полная неведомых опасностей.

Император Константин, обладавший здравой сметкой солдата и неоспоримыми талантами правителя, увидел в новом учении то, что способно восстановить империю. В 312 году в Милане был издан эдикт, согласно которому христианам официально разрешалось собираться для молитвы. За всяким, исповедующим христианство, признавались равные с прочими религиозные и общественные права. В короткое время возникло одно из самых гармонических сообществ, в котором церковь и государство смогли существовать в тесном и четком взаимодействии. Византийское государство было явлением неповторимым, небесной империей на земле.

Теперь святого ожидала слава и почитание. Евангельское слово больше не встречало препятствий, и потому достигало даже самых отдаленных закоулков империи, даже глухих поселений на окраине египетских пустынь. Многие поселяне и ремесленники, увидев глазами души такое торжественное небесное шествие, пожелали к нему присоединиться. Но и многие горожане, утомленные городской суетой, тоже. Началась новая жизнь, а с нею и новые испытания. Еще во время гонений возникли поселения христиан, отчасти напоминавшие будущие монастыри. Теперь благочестивые жители, не оттого, что их выгоняли, а добровольно, выбрав себе место в отдалении от человеческого жилья, пожелали молитвенного уединения и подвигов воздержания — ради Христа. Так постепенно, закалившийся в самом начале — в огне гонений, возник монашеский образ жизни и христианская аскетика. Монаха можно назвать человеком, выбравшим одиночество ради Христа. Он желает беседовать со Христом более, чем с людьми, и потому безумен для мира. Если предложить такому святому на выбор: пойти ли в город и обличать его пороки, привлекая к Евангелию все новые души, или же сокрушаться в уединении о своей немощности, он, думаю, выберет последнее. Это новый и неслыханный доселе урок святости: жизнь с Богом.

Но Спаситель сам некогда рассказал ученикам своим притчу о светильнике в доме — его нельзя держать под спудом. Так и Божьих одиночек находили люди и звери, и шли к ним, чтобы просить совета и помощи.

9. В Константинополе

У нас, оттого, что нет никого, совершенно здорового в вере, но все больны — одни более, другие менее, — никто не умеет пособить лежащим. Так, если бы кто со стороны пришел к нам и хорошо узнал и заповеди Христовы, и расстройство нашей жизни, то не знаю, каких бы еще он мог представить себе других врагов Христа хуже нас; потому что мы идем такою дорогою, как будто решились идти против заповедей его!

Святитель Иоанн Златоуст

Вряд ли среди святых христианской церкви найдется еще один, обладающий такой же яркой и вместе с тем трагической судьбой, как святитель Иоанн Златоуст. Его называют Учителем Церкви, его имя произносится в конце литургии, носящей его имя. Его отеческое присутствие ощущается духовными людьми, как и присутствие живого человека. Вот и еще одно свойство святого: его образ вызывает чувство, подобное празднику, торжеству. Как будто узнаешь давнего знакомого, или даже друга, которого давно не видел.

В книге Сергея Нилуса «Сила Божия и немощь человеческая» есть описание видения Дома Небесной Церкви. Путешественника встретил недавно почивший монах. Когда восхищенный путешественник спросил, где находится Златоуст, ему ответили, что он не сможет его увидеть. Златоуст находился на одном из самых близких ко Христу этажей и окружен таким сиянием, что путешественник мог ослепнуть и сойти с ума.

Наследие Златоуста огромно. Оно исчисляется десятками томов, а некоторые фразы стали известными афоризмами. Его мысль охватывает и раскрывает все стороны христианской жизни и все стороны христианского учения. Его толкования Евангелия и других книг Нового Завета — не только курс христианской науки, но и превосходное чтение. В них отражены практически все моменты тогдашнего человеческого бытия, в которых без труда можно узнать современность. Как великолепную, так и ужасную. Святитель не смущаясь проговаривал недостатки современного ему общества, считавшего себя христианским, и утешал всех обиженных и обездоленных. В Константинополе его называли Отцом. Однако надо заметить, что у Златоуста очень мало систематических трудов. Большинство его произведений представляют записанную наскоро проповедь, вдохновенную свыше музыку речи, исполненную красоты и глубины. Златоуста по праву можно назвать и классиком, и новатором поздней античности — в классическом же понимании.

Родом Иоанн был из образованной греческой семьи, а его мать была христианкой. В ее характере было нечто от древней спартанки, вручившей щит своему сыну-новобранцу и сказавшей только: со щитом или на щите. Образование Иоанн получил в Антиохии. Это был один из основных центров образования и культуры позднего Рима.

Антиохия была столицей Сирии, но образованные антиохийцы говорили и думали по-гречески. Наставником Иоанна в области классической словесности и философии был знаменитый в то время софист Ливаний, не разделявший христианских взглядов. Другие науки Златоуст изучал под руководством Феодора Мопсуестийского, известного и как богослов. Иоанн, проходя обучение под руководством язычника и христианина, впоследствии впавшего в ересь, неведомым образом освободился от их духовного влияния. Все творения Иоанна Златоуста, будучи плоть от плоти античной классики, с точки зрения этой же классики были великолепным варварством. Поэтому новаторство в области риторики и языка было почти не оценено современниками.

По складу своему святитель Иоанн тянулся к одинокой и строгой жизни. Он, казалось, и создан для нее: худощавый, с несколько тяжелой головой, задумчивый. Кажется, все движения его были неторопливыми. Очень живо можно представить себе, как будущий Златоуст пересекает раскаленные антиохийским солнцем камни узкой улочки, зной которой не может развеять даже сильный порыв ветра. И вот, наконец, спасительная тень: Златоуст входит под прохладный кров храма. Это сочетание милующей прохлады, любвеобильности и нестерпимого зноя, присущее Антиохии, сохранилось в характере будущего святителя. В его речах привлекает и пламя вдохновения, и прохлада благодушия.

Святой Иоанн Златоуст. Византийская мозаика

После смерти матери, в 374 году, святитель Иоанн ушел в монастырь, где, как ему казалось, нашел искомое пристанище. Однако скоро взгляды его изменись. Монашество виделось Иоанну как идеальное общество, и он считал, что весь мир, все люди должны стремиться к совершенству, чтобы нужды в монастырях больше не было. В 381 году Златоуст становится дьяконом. Хиротонию совершил антиохийский епископ Мелетий, бывший приятелем Василия Великого и Григория Богослова. Так будущий Златоуст знакомится с новыми течениями в богословии, созданными каппадокийской школой. Епископ Мелетий умер в том же 381 году, и на его место заступил епископ Флавиан, который в 386 году рукоположил Златоуста в пресвитера. С того времени служение Божественной литургии стало для Иоанна любимым делом. Флавиан был человеком пожилым, и будущий Златоуст скоро сделался его первым помощником. Старец вполне полагался на молодого пресвитера в ведении церковных дел. Так уже в первые годы своего служения святитель Иоанн приобрел солидный опыт управления Церковью. К этому времени относится его труд «О священстве».

В 386 году вспыхнуло восстание — сначала в Антиохии, а затем и в Солуни (Фессалониках). Разъяренная непомерными государственными налогами толпа опрокинула статую императрицы Плацидии и разбила ее. В Солуни при подавлении восстания погибло семь тысяч человек. Златоуст тогда произнес известную проповедь «О статуях», в которой есть ценные сведения об общественной жизни того времени: об обычаях, нравах, развлечениях. Молодой пресвитер хорошо знал нужды вверенных его духовному попечению людей. Он их утешал и подбадривал. В этих ранних проповедях уже заметно различие между формально христианской светской властью, подоплека которой была языческой, и истинно христианским духом.

Когда вскоре после восстания император Феодосий Великий прибыл в Медиолан, епископ Амвросий не впустил его в храм и потребовал покаяния. Поскольку епископ Медиоланский пользовался огромным авторитетом в церкви, то, ради сохранения своего статуса христианского императора, император принес покаяние. По возвращении в Константинополь Феодосий принял приехавшего из Александрии Флавиана, умолявшего пощадить антиохийцев, что, по милости Божией, и случилось.

После кончины Феодосия Великого империя разделилась. Западная часть ее отошла к Гонорию, а восточная — к императору Аркадию, женатому на умной и коварной Евдоксии. Этим правителям суждено было сыграть роковую роль в судьбе Златоуста, как и Константинополю. Этот город, бывший провинциальный Византий, лишь недавно, на Втором Вселенском соборе, был объявлен столицей, преемником Рима. Это произошло вопреки ожиданиям. Александрия и Антиохия имели гораздо больше возможностей стать столицами, особенно Александрия, чье значение в жизни римской империи трудно переоценить. Возможности Антиохии тоже были огромны, ее Златоуст называет «главой восточных городов», она была соперницей Александрии. Приглашение молодого и блестящего антиохийского проповедника на первую кафедру христианского мира было политическим ходом. Константинополь утверждал себя как столица.

Златоуст обладал рассудительным, строгим и непримиримым нравом. Но при этом в быту был весьма простодушен и любвеобилен. Человек такого склада мог бы отлично справляться с церковными делами, управлять монастырем. Жизнь его должна была протекать в окружении подобных ему характером и образом мыслей. Кажется, все именно так и складывалось. Назначение на кафедру Константинополя прозвучало как предупреждение о будущих скорбях. Отказаться Златоуст не мог — это было все равно что самовольно оставить сан.

Златоуст был опытным пресвитером, он был прекрасно осведомлен обо всех бедах, грозивших Церкви как снаружи, так и изнутри. Порой выступал с гневными обличениями и добивался изменения в положении дел. Он был и тонким политиком: в часы отчаяния поддерживал паству, а в часы покоя взывал к новой деятельности, обличал леность. Но не слишком ли горячими были его обличения для столицы, где лучшим средством для установления власти является лесть? Златоуст умел манипулировать, но льстить не умел.

Мало у кого так ярко и живо получалось изобразить недостатки и достоинства тогдашнего общества, которое только-только осознало себя христианским, как у Златоуста. Он описывает и скачки, и поведение людей на скачках. А надо сказать, что это было самое любимое занятие горожан. С юмором изображает Златоуст одежду и поведение обычной горожанки, тратящей бездну времени на покупку кусочков кожи нужного цвета и на заказ изделий из драгоценных металлов. Для него все эти предметы являются символами, потерянными добродетелями. Рядом с изображением расточительности возникает и изображение скупости. Златоусту был знаком образ прижимистого шельмоватого торговца, который для наших современников своей важности не потерял. Последовательно изображает святой, как грозное одиночество смыкается вокруг скупого, как покидают его семья, друзья и, наконец, как самым неожиданным образом исчезают его богатства. Для того чтобы наглядно изобразить скупость, Златоуст приводит пример из городской жизни: продажная женщина. Она умело вытягивает из своего клиента все средства и не успокаивается даже тогда, когда он лишится всего, что у него есть. Тогда она начинает обращаться с ним особенно надменно, грубо, шантажирует его, становится его госпожой и заставляет самыми ужасными средствами добывать для нее деньги. И так бедный пленник любви и скупости оказывается в темнице. Этот же образ применим и ко всякой страсти, становящейся кредитором несчастной души.