Обожание

Фиона внимательно слушала.

— Давай-ка все выясним, — предложил Космо, — вдруг у нас с тобой общие командиры. Мои всегда приказывали мне класть вилку вот так.

Левой рукой Космо изобразил вилку, опущенную зубцами вниз.

— Нет, — сказала Фиона.

— Они говорили, чтобы я никогда не наступал на порожек между двумя комнатами, а если я забывал, должен был пять раз повторить шепотом извините извините извините.

Фиона фыркнула.

— Нет, это не те командиры! У меня другие правила.

— Может, в головах у мальчиков и девочек зеркальные правила? Так, посмотрим… Мне запрещалось спать на правом боку.

— А мне — на левом! — восклицает Фиона.

— Вот как? Наверное, все дело в том, что я — левша? А ты, случайно, не правша?

— Угу!

— Вот видишь! Правило то же самое! Запрещается спать на боку, противоположном рабочей руке… Что еще они тебе велят делать?

— Каждую ночь я должна наводить порядок.

— Ты встаешь, когда другие спят?

— Да нет же, я лежу в постели, дом — это мой нос, его-то я и чищу.

— Понимаю! У меня был не нос, а пупок. А куда деваются козявки?

— Их съедают! — хором отвечают они и заливаются хохотом.

— Их съедают, их съедают! — выкрикивает Фиона.

— Ну да! Отправляют в рот!

— В рот! — в полном восторге завопила Фиона.

— Ладно, а еще что?

— Ну… — Теперь Фионе не терпелось продолжить игру.

— Только правду, идет? — предупреждает Космо. — Выдумки нам не нужны.

— Ладно… — Фиона перешла на шепот: — Если я рыгаю при всех, должна вслух произнести по складам ан-ти-кон-сти-ту-ци-он-но, а если пукаю — сказать то же слово задом наперед.

— Как? Ты умеешь?

— Конечно: о-н-н-о-и-ц-у-т-и-т-с-н-о-к-и-т-н-а.

— Удивительно! Знаешь, я в правописании был ни бум-бум, вот мои командиры туда и не лезли.

— А тебя как наказывали?

— Если я рыгал?

Фиона кивнула.

— Если я рыгал нечаянно, должен был повторить специально, отрыжка понарошку исправляла невольную оплошность.

— И с пуканьем так же?

— В точности!

— Ты и сейчас это умеешь?

— Конечно.

Космо демонстрирует свое умение, и Фиона весело хихикает.

— Кстати, это совсем не трудно. Но не думаю, что твоей маме понравится, если я тебя научу.

— Она тоже иногда пукает.

Космо смеется.

— Так почему ты выбрала профессию спелеолога?

— Наш папа говорит по-английски, а слово «правописание» на английском это spelling.

— Как интересно! Значит, командиры велели тебе стать спелеологом, потому что ты сильна в орфографии?

Фиона медленно кивает.

— А ты? — спрашивает она. — Ты стал артистом, потому что они приказали?

— Не совсем так. Я хотел скрыться от них, вот и маскировался, каждую минуту менял голос… делал вид, что я — это не я… И однажды заметил, что их голоса исчезли, а когда обернулся… понял, что стою на сцене!

— А как притворяются, что ты — это не ты?

— Ты это уже умеешь! Ничего трудного… Помнишь, мы играли в Джека и волшебный боб… Кем ты была?

— ВЕЛИКАНОМ!

— Точно! И ты меня здорово напугала!

Фиона смотрит на него во все глаза, сжав кулаки, и только что не пыхтит от удовольствия.

— Я и сейчас могу…

— Нет, нет, прошу тебя, умоляю, не становись больше великаном!

— Фи…

— О, остановись на фи, умоляю, у меня вот-вот случится сердечный приступ! Если дойдешь до фа, я умру!

ФИОНА

Хватит! Мне надоело, твоя честь, не понимаю, к чему все это может нас привести. Что пытается доказать Мостик? Что я хорошо ладила с Космо? Согласна, признаю этот факт, кажется, я и сама об этом говорила… и что? Может, все-таки не стоит позволять первому встречному батону, первой попавшейся глицинии или мостику трещать без умолку, а самим ни хрена не делать?

Вообще-то я прекрасно понимаю, что тут сейчас происходит: нас пытаются задержать в том счастливом времени, потому что вперед двигаться страшно: не секрет, что в 1980-м все изменилось и пошло не так, и все боятся произнести это вслух, все — кроме нас с Франком, мы ничего не боимся. Но поговорить все-таки придется, твоя честь, мы для того и собрались; рано или поздно придется перестать делать вид, что жизнь Космо была сплошь пиры да забавы, шуточки и прибауточки!

МОСТИК

Она права, ваша честь, мы увлеклись сладкими воспоминаниями… Понимаете, я просто хотел показать, что даже Франк в какой-то момент поддался очарованию моего старого друга Космо.

ФРАНК

Игра в «блинчики» ни к чему не обязывает. Из тех, кто тут выступает, я реже всего с этим шутом общался.

САНДРИНА

Фиона права, ваша честь. Пусть время движется дальше.

ЭЛЬКЕ

Я не боюсь продолжить свой рассказ.

Вот что было дальше.

На следующий день Космо собирался уезжать, и я предложила отвезти его на вокзал среднего города. Приехала за ним сразу после полудня и увидела, что ставни амбара наглухо закрыты, а дверь заперта.

Это так на меня подействовало… я словно в пропасть свалилась — в точности как в первые дни в приюте или как в кошмарном сне, когда все внезапно исчезает: руки и ноги не находят опоры, вы кричите и не можете выдавить из горла ни звука… Знаете, ваша честь, самое страшное, что я помню о приюте, было не со мной, а с одним мальчиком лет полутора, ровесником моего младшего брата Ива: когда он у нас появился, то был какой-то потерянный, сопливился, хныкал, но никто не подошел его утешить, не взял на руки, не взъерошил волосы, не сказал, как я мечтала сказать Иву: ну же, малыш, все не так плохо, не расстраивайся, все уладится… Приютские воспитательницы не знали нежности, им тоже было холодно и голодно, в ту зиму в доме даже не топили… И страх овладел ребенком. Когда ребенку очень плохо, он думает, что так будет всегда, и дня через два или три тот мальчик стал живым воплощением страха…

Простите, я сейчас возьму себя в руки — ничего, все будет в порядке, уверяю вас. Я помню, на чем остановилась: на закрытом амбаре Космо.

Я обернулась: в дверях дома стояла Жозетта, лицо ее оставалось в тени. Я подошла к ней, и она сказала:

— Извините, мадемуазель, мне следовало позвонить вам, но я не знаю вашей фамилии и не смогла найти номер в справочнике. Филипп не поедет сегодня, он плохо себя чувствует.

Сбитая с толку этими ее мадемуазель и Филипп, я пролепетала, как дура: «Плохо себя чувствует?»

— У него мигрень, — объяснила Жозетта, и вид у нее при этом был довольный, даже гордый, она словно бы хотела сказать: любовницам тут делать нечего, когда ребенок болеет, только мать может о нем позаботиться. — Я не могу вас впустить. Он сейчас не переносит ни шума, ни света.

— Я буду молчать, — пообещала я. — И свет зажигать не стану.

Жозетта приготовилась отказать мне с гаденькой улыбочкой, но тут из гостиной раздался голос Андре:

— Пусть она войдет, Жозетта. Шарль велел привести к нему официантку, как только она появится!

Официантку! У меня аж дыхание перехватило. Значит, вот кем я была для этих людей! Официанткой!

В комнате царил полумрак. Я вошла на цыпочках и пробыла там минут пять, не больше. Космо неподвижно лежал на узкой кровати, прикрыв лицо ладонями. Как только я переступила порог, он попросил меня снять часы — тиканье сводило его с ума. Я убрала часы в сумку. Но он все еще слышал их звук, тогда я накрыла сумку подушкой, и это помогло. Я присела на стул у кровати, но не знала, могу ли прикоснуться к Космо, протянула руку, он схватил ее, сжал изо всех сил пальцы и повторял: Эльке… Эльке…

— Как ты? — шепотом спросила я.

По правде говоря, ваша честь, мне трудно отделить то, что Космо рассказал мне в тот день, от того, что я узнала позже. Вот что произошло в общих чертах: вернувшись в амбар в середине ночи, Космо начал работать над новым номером… Кажется, это была «Терпимость», вы знаете этот скетч? Нет?

КОСМОФИЛ

Ну конечно, знаете, ваша честь! Вспомните:

Я терпимый человек, мне нравятся культурные различия, я терпим ко всему, я горжусь этим, я терпим к тому, что Израиль строит все новые и новые поселения в секторе Газа, и к тому, что маленьким африканским девочкам делают обрезание клитора и малых половых губ, и к тому что Ломбардия навеки отравлена диоксином из Севезо[11] и к тому, что белые полицейские убивают чернокожих школьников в Соуэто[12], разнообразие — великая и прекрасная вещь, мы же не хотим, чтобы все были похожи друг на друга, это так скучно, согласны? Я не возражаю, когда мой сосед бьет жену, а соседка колотит мужа — они самовыражаются! Я не лезу, когда парень, живущий в конце коридора, убивает себя героином, он — свободный человек! Я проявляю терпимость, когда банды молодых афроамериканцев режут друг друга, живут в жутких гетто, я все принимаю, все, все…

В таком вот роде.

ЭЛЬКЕ

Космо был возбужден, он чувствовал вдохновение и проработал до рассвета. А потом пришла эта боль — жестокая и привычная. Ему казалось, что щебечущие птицы нападают на него, лезут в уши, чтобы добраться до спинного мозга и выклевать его; свет дня уподобился сверкающему лезвию, проникающему под веки, чтобы воткнуться в мозг; даже цветы стали вызывающе яркими и приобрели невыносимо четкие очертания… Когда он вошел в дом и почувствовал запах хлеба, который Жозетта поджаривала к завтраку, на него накатила тошнота, а рвота только усилила головную боль… следом возникли образы: однообразные, мрачные, угрожающие.

«Какие образы? — спросила я. — Что ты видишь?»

«Это невозможно описать, — сказал он. — Стоит мне закрыть глаза, и меня ослепляют алые молнии… Все полыхает, все кипит и мерцает…»

«Так же было с твоим отцом в Фонтенбло», — тихо проговорила я.

И тут, ваша честь, произошло нечто такое, чего я до сих пор не могу объяснить, хотя прокручивала ту сцену в голове бессчетное число раз. Космо махнул рукой и — возможно, нечаянно — ударил меня по губам, я отскочила, потрясенная болью, и в этот момент в комнату ворвалась Жозетта. Я уверена, она подслушивала под дверью.

«Сожалею, мадемуазель, — сказала она, — но теперь вам и правда пора, скоро придет врач».

Не говоря ни слова, Космо отвернулся к стене.

Не знаю, есть ли у вас дети, ваша честь, но скажу вам, что после подобной сцены хорошо вернуться домой к маленьким существам, которые ждут вас и зависят от вас, и заняться с ними самыми обычными делами: расчесать волосы, помирить, помочь с математикой. Хорошо, когда можешь вложить всю свою любовь в приготовление обеда, старательно почистить горох, взбить яйца, довести до нужной консистенции на маленьком огне английский крем, а потом отправиться на огород и прополоть его привычными ловкими движениями: вы наклоняетесь и идете вдоль грядки, прореживая морковку — каждой должно хватить места, чтобы вырасти вширь и вглубь и прокормить семью следующей зимой. Замечательно иметь работу и знать, что тебя ждут в определенном месте в определенное время. В тот вечер я улыбалась клиентам; я дарила им свое внимание и думала, что буду вечно благодарна «Фонтану», потому что впервые увидела Космо именно там, и не стану паниковать, услышав имя Космо, я буду спокойно ждать, когда он позвонит и скажет, что кризис миновал, и он вернулся в Париж, и все хорошо.

Он не позвонил. Он написал из Парижа в середине недели. Это единственное письмо, которое я получила от Космо, и я вам его прочту.

Моя Эльке, писал Космо, теперь ты видела.

Теперь ты с ней встретилась — с твоей единственной серьезной соперницей, с той, что проникла в меня глубже тебя. Мигрень, моя спутница, моя супруга. Нас связывают жестокие узы, и развод невозможен. Когда она овладевает мною, кажется будто топор разрубил мою голову пополам и я превратился в двух разных людей…

Во мне живет темный, свирепый, полный ненависти человек. Его ненависть — то самое чувство что разделяет и объединяет моих родителей; топор — та глухая молчаливая война, которую ведут друг с другом Андре и Жозетта с самого моего раннего детства. Меня произвели на свет два этих антипода, и я могу преодолеть противоречие, только воплощая его на сцене, я не должен сидеть на одном месте, чтобы не попасть в ловушку. Но темный человек то и дело ловит меня. И тогда все, что я знаю о мире и его несчастьях, захлестывает меня и я оказываюсь во власти жутких образов… Ах, Эльке! Как жаль, что ты в такие моменты не можешь оказаться в моей голове и заснять все, что там происходит!

Видите, ваша честь… Благодаря этому короткому посланию я поняла наконец, откуда у Космо эта всепоглощающая страсть к театру. Сцена была для него не развлечением, не ремеслом, но неискоренимой жизненной потребностью. Космо был настоящим трудоголиком: когда ему в голову приходила идея нового представления, он мог репетировать по восемнадцать-двадцать часов в день, обходясь без сна и пищи, растрачивая всю свою энергию до капельки и черпая в усталости новые, удвоенные, невероятные силы; в нем жил страх неудачи, он всегда сомневался в себе, напуганный, раздавленный непосильностью задачи; он черпал вдохновение даже в этом страхе, даже в своей ярости, переходя черту, сжигая тело и разум, добровольно принося себя в жертву, чтобы противостоять тому, чего не мог вынести в реальной жизни: отсутствию любви, отсутствию любви, отсутствию любви.

Вторая страница письма Космо была написана неуверенным почерком, местами текст почти не читался из-за зачеркиваний и помарок, это были обрывочные фразы, полные навязчивых смутных образов…

слова жужжат на моих губах электрические пчелы гроздьями висят между зубами наполняют розовую пещерку рта садятся на язык цепляются за нёбо и кусают от их яда распухает язык я задыхаюсь поле битвы тела молодых солдат лежат на сколько хватает глаз голые с ранами на голове в груди в руках и ногах утренний туман бледные трупы смешиваются с весенними всходами молодая пергидрольная блондинка мини-юбка туфли на шпильках танцует напевает резвится на улице дрыгает ногой бьет пяткой не по мячу по человеческой голове голова катится истекает кровью она поет резвится сама не знает, что делает ее это забавляет головы людей и животных на длинных каменных шеях под аркадой собора псы-драконы голова склоненная набок разинутая пасть вой одиночества не боли урны и амфоры извергают голых женщин их распущенные волосы достают до земли греческие богини без ног в чашах безголовые торсы корчатся в тарелках живые существа между волютами и завитками гуси и цветы дети в листьях хищники в лианах птицы на волнах там и сям карабкаются отчаявшиеся юноши геометрические узоры оплетают эту колышащуюся плоть высеченную в холодном камне