Обожание

Господи, да как же вам объяснить? Он знал, что физическая любовь — это чудесное, волшебное проявление души через плоть. Каждое человеческое существо уникально в сексе. Секс — это бескорыстный дар, это сама красота. Скажите, ваша честь, упивался ли кто-нибудь по-настоящему — будь то мужчина или женщина — вашим телом (оно ведь у вас есть)? Мы вам этого искренне желаем, хоть и не уверены, как ни печально, что это возможно. Космо присутствовал, вот точное слово: большинство мужчин, лежа с женщиной в постели, мыслями находятся в другом месте… большинство — но не Космо. Он смотрел на нас, понимаете? И — что еще удивительнее — смотрел на себя, на собственное тело, и смеялся вместе с нами над его недостатками. Он любил наши тайные запахи, ведь каждая женщина пахнет по-особому. Любил наши тела, рожавшие и нерожавшие, увядшие, морщинистые или гладко-шелковистые…

ДОН-ЖУАН

Господь милосердный, атмосфера в этом зале становится зловонной. Это омерзительно, ваша честь, я вот-вот лишусь чувств и прошу позволить мне удалиться. Прощайте!

ХОР ЖЕНЩИН

Ну конечно… Дон-Жуан бежит прочь, как всегда!

Дон-Жуан никогда не любил женщин, ваша честь, любовь — не по его части, и он это знает Дон-Жуан стремится к метафизической цели, и женское тело для него — лишь средство ее достижения. Тогда как Космо… ах, Космо! В каждой женщине он любил именно ее тело, потому что оно отражало ее историю: цвет кожи напоминал о пришедших издалека предках, шрамы — о болезнях, родах и дыхании смерти… Под взглядом Космо, в объятиях Космо ни одна женщина не могла быть уродливой. Все мы были прекрасны! Каждая жизнь — уникальная, хрупкая, трепещущая — прекрасна, ибо она — частица бесконечности, вкрапленная в малый отрезок времени. Рядом с Космо все, чего мы обычно стыдились в своем теле, становилось предметом гордости, потому что об этом можно было говорить. Если вы говорите и вас слушают, все выглядит краше, Космо был благодарным слушателем, и мы чувствовали себя желанными и захлебывались от страсти! Мы приникали к нему, ваша честь, и целовали его пенис, и он расцветал под нашими губами и в наших ладонях, он показывал нам свое наслаждение, а чем сильнее наслаждение, тем меньше нужны слова, и тогда рождается доверие, мы знали, что Космо не отдаляется, как это делают почти все мужчины, а, напротив, приближается, проникает в нас, да! в заветную глубину существа, туда, где каждая женщина любит себя, туда, где она — сама любовь…

Он нас не обманывал. Нет. Ни одну из нас.

РОМАНИСТКА

Я понимаю — о, как я вас понимаю, подруги! Конечно, ваши истории прекрасны, многие из них мне известны, я знаю — если женщина была любима Космо, ей хочется поведать об этом, взяв в свидетели небо… Увы, мы не можем выслушивать показания каждой из вас, это было бы чистым безумием. Возможно, в следующий раз, на другом слушании! Главная история уже завела нас в жуткие дебри, кажется, будто мы плывем по реке с бесчисленными ответвлениями и ручейками… Сожалею, но мы готовы выслушать лишь показания, имеющие непосредственное отношение к трагическому развитию событий.

БАТОН

Что значит «прямое отношение»? Я задаю этот вопрос, потому что имел честь быть, так сказать, действующим лицом этой истории. Я не так красноречив, как другие свидетели, — от рассказа Ливанского Кедра у меня прямо дух захватило! Но он стар, этот Кедр, и уже много столетий проживает в научном квартале, тогда как мое существование эфемерно по своей природе, меня делают и потребляют в течение суток, утром я свежий и хрустящий, а вечером меня уже переварили, признаю, я — неглубокое создание, и все-таки мне есть что сказать; вот, например, маленький пример того, что происходит в голове Космо, и, если вы позволите мне высказаться, это позволит нам, простите за тавтологию, услышать историю хотя бы еще одной участницы женского хора.

Однажды, в разгар зимы не знаю какого года — я батон, и у меня трудности с хронологией! — Космо был у Эльке, и они в камине жарили каштаны. В камине, конечно, были каштаны. Премилая пасторальная сценка, не так ли? Так, да не так, за свою короткую жизнь я понял, что не стоит выносить скороспелые суждения. Франк купил меня в тот день в булочной по просьбе Эльке, но без всякого желания, а вернувшись домой, не положил на кухонный стол, а швырнул матери через всю гостиную. Я ужасно волновался, ваша честь! Нечасто с батоном обращаются, как с оружием! К счастью, Эльке меня поймала, она поняла, что сын страшно зол, но ничего не сказала. Этот незначительный случай вызвал у Космо целый рой воспоминаний, а из них родился целый спектакль.

Дело было так.

Наступила тишина, я лежал на диванчике, спокойно ожидая, когда меня съедят, и тут Космо начал рассказывать Эльке про одну свою любовницу.

Это была очень давняя его парижская подружка, актриса-еврейка по имени Авиталь. Ее мать, несостоявшаяся балерина, была родом из Австрии, отец, писатель-неудачник, родился в Польше. В 1939 году им удалось бежать в Лондон, где и родилась Авиталь. Вернувшись после войны в Париж, они узнали, что почти все их друзья и родственники были депортированы и погибли, и с тех пор, если я правильно понял, они потеряли интерес к собственной жизни. Жили, как во сне, не думая даже о самых насущных вещах. Поселились в гостинице рядом с Люксембургским садом, питались в дешевых ресторанчиках, оба страдали анорексией и бессонницей, а хозяйством вовсе не занимались.

Когда Авиталь выросла и покинула родителей, они переехали в Тель-Авив.

Это название — почти анаграмма имени их дочери! — заметила Эльке.

И там, продолжал Космо, оба совсем спятили. У жены было слабое здоровье — тромбофлебит, опоясывающий лишай и много чего еще, — и за продуктами ходил муж. Сам он почти ничего не ел — ему хватало двух баночек йогурта на ужин, а для жены он каждый день покупал в супермаркете половину цыпленка. Съесть эту порцию женщина была не в состоянии и отдавала три четверти собаке. Ах да, я забыл упомянуть, что у них был пес. Рассказывать истории — не мой конек, уж простите. Сначала это была милая собачка, но, живя с такими хозяевами, стала жирной и нервной. Хозяйка не спускала ее с поводка даже дома и кормила с ложечки, а когда псина наедалась, вываливала остатки прямо на пол, так что вся квартира провоняла собачьим кормом. Если хозяин вставал ночью с кровати и босиком шел на кухню попить воды, обязательно вляпывался в эти ошметки. Кроме того, мать Авиталь боялась, что собака простудится — даже летом! — и все время укрывала ее горой одеял, так что один нос торчал. Она так заботилась о своем питомце, что муж то и дело взрывался и начинал орать: я убью эту псину, я ее УБЬЮ!.. — и делал вид, что топчет собаку ногами…

КОСМОФИЛ

Космо играл Мать. И Отца. И Собаку.

БАТОН

Муж и жена практически не выходили из дома. Друзей в Тель-Авиве у них не было. Там не было, и тут не было… Я коряво выражаюсь, но вы, надеюсь, понимаете меня, ваша честь? Так вот — друзей у них не было. У каждого из них был другой — и все. Мать танцевала перед зеркалом у себя в комнате, отец писал книгу. Он тридцать лет сочинял один и тот же роман: жизнеописание Иисуса в форме собственной биографии. Когда пара приезжала на лето в Париж к Авиталь, отец притаскивал с собой тонны книг и бумаг — Библию, словари, варианты рукописи, — а уезжая в конце августа, каждый раз клялся, что поставит финальную точку в Израиле. Он возвращался в Тель-Авив, усердно работал до начала июня и объявлял жене, что завершит книгу в Париже. Много лет Авиталь читала небольшие отрывки из романа отца. Самое печальное, говорила она Космо, заключалось в том, что написано это было хорошо.

Со временем родители Авиталь стали законченными истериками и ссорились с утра до вечера, споря обо всем и ни о чем, например о способе приготовления яичницы. Отец где-то вычитал, что рапсовое масло очень полезно для здоровья, и стал наливать в сковородку трехсантиметровый слой этого масла, а жена отказывалась есть. В яйцах она любила только желток и терпеть не могла, если он растекался, а муж сначала энергично встряхивал яйца, потом разбивал их в плошку, внимательно рассматривал и только после этого выливал в сковородку. Желток, естественно, растекался, вследствие чего или последствием чего (никогда не знаю, как правильно!) становились долгие вопли жены, а взбешенный муж выплескивал содержимое сковородки в окно. (Я забыл упомянуть, что они жили на пятом этаже, но окна их кухни выходили, к счастью, не на улицу, а на пустырь).

Однажды мать Авиталь начала пилить мужа за то, что он купил свежий хлеб, хотя они еще не доели вчерашний, и он в ярости выбросил в окно и его. Я хотел сказать, что он выбросил и его тоже, надеюсь, вы поняли. В том смысле, что кроме яиц, он избавился от хлеба.

КОСМОФИЛ

Космо играл Яйца. Он играл Хлеб.

БАТОН

Вот что я хотел вам рассказать. Франк швырнул меня через комнату — Космо вспомнил историю Авиталь — Эльке внимательно слушала — и это стало отправной точкой нового спектакля.

КОСМОФИЛ

Благодарю Батон за то, что он рассказал нам о происхождении знаменитого номера…

Когда Космо использовал эту ситуацию в театре, он вовсе не собирался издеваться над стариками. Чем комичнее зрелище, тем трагичнее его суть. Зрители смеялись, но в их смехе были боль, тяжелые воспоминания, тревога за собственное будущее.

То же самое с Гюставом Рибодо: издеваться над пьяницей, задирающим рубашку и бахвалящимся шрамами, можно, только если не знаешь его историю. Потому что, как только узнаешь, насмехаться уже не хочется.

Кажется, мы начинаем понимать природу гения Космо: он обожал истории.

ЭЛЬКЕ

Именно так. Еще и по этой причине я опровергаю слова, сказанные здесь экспертом-психиатром. Космо не хотел становиться Богом. Это его не интересовало… именно потому, что, с точки зрения Бога, истории нет, да и точки зрения у Него нет, Он слеп, глух, нем и всеведущ, тогда как мы, человеческие существа, не только смертные (как улитка или слизняк!), но и осознающие, что мы смертны, имеем собственное мнение и свой взгляд на вещи, и это делает нас такими чувствительными: мы с изумлением сознаем — во всяком случае, те из нас, у кого есть время и желание подумать, — что выбора нет: мы здесь и сейчас, а потом, очень скоро, оказываемся в другом месте и другом мгновении. И тут каждый из нас — даже те, у кого нет ни времени, ни склонности к рефлексии, — принимается рассказывать свою жизнь, как историю, и это лучшее, что мы делаем, потому что истории сами по себе не существуют, мы их создаем, и холим, и лелеем, и зависим от них, поскольку не верим, что все предрешено заранее и наша судьба находится в руках Всевышнего, значит, только они, истории, способны превратить хаос нашей жизни в судьбу. Все мы — ходячие романы, населенные главными и второстепенными персонажами, полные иносказаний, напряженного ожидания, драм, скучных описаний, тайн, с завязками и развязками. Ты рассказываешь мне свою историю, я рассказываю тебе свою, и твоя история становится частью моей…

ФРАНК И ФИОНА

Довольно, мама, остановись Бога ради! Это невыносимо!

ЭЛЬКЕ

Дети, не моя вина, что Романистка возложила на меня тяжелую ношу и говорит моими устами. Поверьте, мне тоже непросто… Ее слова тяжелы, как камни…

ФРАНК И ФИОНА

Но мы же не в XIX веке, невозможно, в конце концов, досаждать судье абстрактными идеями и переливать из пустого в порожнее! Если будешь продолжать в том же духе, он устанет от слушаний, выкинет к чертям книжку и сядет к телевизору! И что тогда с нами будет?!

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

МОСТИК

Лично мне трудно следовать за философствованиями этой дамы, но одно я знаю точно: время странно влияет на людей. Я нахожусь тут с конца XIX века и повидал немало разных персонажей — конечно, в геополитическом смысле, такое местоположение не назовешь стратегически важным, и мои знания о природе человека менее обширны, чем у героя «Моста через Дрину», вам знаком этот изумительный роман Иво Андрича, ваша честь? Нет? Он повествует о многовековом существовании каменного моста, расположенного на перекрестке цивилизаций, в Боснии-Герцеговине, если не ошибаюсь… Короче говоря, я скромно перекинут через речку Арнон, между двумя лугами, где пасутся коровы; сегодняшние крестьяне даже не помнят, зачем их предки меня соорудили — я и сам успел забыть! — но я знаю, что время и стихии — дождь, мороз, ветер, зной — мало-помалу состарили и подточили меня, цементные ступени стерлись, ограждения проржавели, через трещины проросла трава, но таково привычное и, если хотите, научно предсказуемое развитие материи, тогда как то, что делает время с людьми, весьма странно.

Приведу пример. В данный момент этих слушаний вы наверняка убеждены, что враждебность Франка к Космо — константа этой истории, что она зародилась в день их встречи, усиливалась с течением лет и, наконец, вылилась здесь в инвективы на тему клоуна-развратника. Возможно, вы даже подумали, что Франк тем или иным образом замешан в убийстве артиста, пусть даже не его рука держала нож (иначе он не заявил бы так дерзко в самом начале слушаний: «Будь он проклят, этот Космо…»).

Так вот, заявляю со всей ответственностью: он ни при чем. Время влияет на людей непредсказуемым образом, случаются повороты и пертурбации, неожиданности, противоречия, кризисы и моменты полного затишья, и в отношениях Космо и Франка имел место период согласия и даже, не побоюсь этого слова, дружбы.

В тот летний день 1976 года — не знаю, помните ли вы, ваша честь, что тогда стояла невероятная жара, — они устроили пикник на берегу реки, у моего подножия…

Я знал Космо с его раннего детства. Я имел счастье быть любимым этим человеком и могу только присоединить свой голос к женскому хору: когда Космо кого-то любил, он умел дать это почувствовать. В тот год Эльке, по моим подсчетам, было около сорока. Франку — тринадцать, а Фионе — восемь лет.

Эльке поставила машину на траве, совсем рядом со мной.

«Обожаю этот мостик, — сказал Космо. Я приходил сюда в детстве, чтобы поговорить с самим собой».

Так оно и было, и я храню об этом нежнейшие воспоминания, ваша честь. Я присутствовал при рождении — в зачаточной, но уже впечатляющей форме — первых театральных монологов артиста: он стоял на мне, как на подмостках, и часами заливался соловьем, обращаясь к коровам, рыбам и полевым цветам… Иногда, забыв о времени, он не замечал, что на землю опустились сумерки, и пленял своим красноречием даже звезды.

В тот день Космо и дети разулись, прежде чем взойти на меня, цемент холодил босые ступни, ветви деревьев сходились над их головами. Космо предложил сыграть в игру: нужно было бросить камешек в воду с метровой высоты и не наделать брызг.

«Как это у тебя выходит?» — спросил удивленный Франк.

Стиль игры Космо и впрямь поражал. Вода попросту заглатывала камень, как будто Арнон открывал рот и тут же его захлопывал. Космо продемонстрировал Франку свою технику. Фиона тоже захотела попробовать, она кидала и кидала камешки, но у нее ничего не выходило. Потом Космо научил Франка цепляться коленями за перила и опрокидываться головой вниз к самой воде. Франку было всего тринадцать, но он уже перерос Космо и почти касался носом воды. Фиона была слишком маленькой, чтобы хотя бы попытаться повторить подвиг брата; она почувствовала себя исключенной из игры и надулась. Не обращая на нее внимания, мужчины принялись играть в «блинчики». Их камешки отскакивали от поверхности Арнона пять, шесть раз — у Космо один прыгнул семь раз. С момента моей постройки я неоднократно имел удовольствие следить за этой игрой и — приношу извинения феминисткам, чью борьбу горячо поддерживаю, — могу сказать, что только мужскому запястью удается правильное движение. Бывают, конечно, исключения, но я их не наблюдал. Фиона, во всяком случае, не была счастливым исключением. Она сделала попытку, и — плюх! — ее камешек тут же ушел под воду. Мужчины расхохотались. Она побагровела от ярости, развернулась и сбежала вниз по ступенькам, громко топая босыми пятками. Подошла к Эльке — она лежала на лужайке под деревьями, — взяла из корзинки для пикника своих плюшевых друзей и отправилась дуться в сторонку.

ЭЛЬКЕ

Мостик уже сказал, что в тот день было очень жарко: тонкие солнечные лучи проникали сквозь листву и плясали на воде ослепительными бликами. Я как будто перенеслась в Венсен, вспомнила, как очень давно, осенью, в воскресный день, сверкала вода озера Домениль в Венсенском парке. Мсье Денен привез нас на прогулку, он держал меня за руку, и мы стояли рядышком на мостике и смотрели, как качаются на воде листья — красные, желтые, оранжевые, с ажурными краями. Иветта сфотографировала нас, меня, совсем маленькую, и моего отца — он казался таким высоким и красивым в своем дорогом костюме и фетровой шляпе… Ах, ваша честь, я была влюблена в отца так же, как мама! Я обожала, когда он брал меня на руки и устраивал поудобнее на левом боку, я до сих пор помню, как сжимала тоненькими ножками его тело — я была легкой, как пушинка! — он носил меня так часами, и это было замечательно. В тот день в Венсене он показывал мне цветы, называл каждый по имени, там были заросли азалии и безвременника и целое море настурций, они колыхались под легким ветерком, желтое на зеленом, их тени танцевали, сплетаясь и расплетаясь, в мягком свете октябрьского дня, а воздух был таким нежным и сладким, что хотелось плакать… Почему те далекие воспоминания добавились к сегодняшним ощущениям? Именно это имеет в виду Мостик, говоря о странном воздействии на нас времени: его неумолимую хронологию то и дело нарушают могучие волны, приходящие то из прошлого, то из будущего; жить hic et пипс[10] — таков рай по Будде и ад по «Альцгеймеру», но большинство смертных каждое мгновение испытывает на себе влияние иных времен и других мест… Где сейчас цветы Венсенского парка? А эти блики света на глади Арнона — они здесь, они реальны? Возможно, это всего лишь оптическая иллюзия, но что такое иллюзия? Мы видим то что видим, и в каком-то смысле все иллюзорно, не так ли? Небо на самом деле вовсе не голубое, а солнце не встает и не заходит…

ФРАНК

Космо умер, мама.

Можешь сколько угодно заговаривать нам зубы и напускать туман, это ничего не изменит.

ЭЛЬКЕ

Не перебивай меня, дорогой, позволь договорить. Тебе кажется, что я играю словами, но ведь то, что я сейчас рассказываю, и есть глубинная суть этой истории, слова составляли жизненную силу Космо, так что я продолжу, ваша честь, — обещаю, это займет не больше минуты… В тот день я задала себе вопрос: реальны ли эти отблески? А что бы с ними сталось, если бы ничей взгляд не ловил их или если бы небо затянули облака? Какая нечаянная радость — увидеть, как сверкает вода! Именно так нечто происходит здесь и сейчас: легкая рябь времени — и я, тридцатидевятилетняя Эльке на берегу Арнона — стала еще и четырехлетней девочкой в Венсенском парке. Ну вот, это все, Мостик может продолжать свой рассказ.

МОСТИК

На чем я остановился?

Ах да.

Итак. Франк все еще бросал камешки в реку недалеко от меня — хотел добиться семи отскоков, как Космо, но застрял на шести. Космо отправился к Фионе — она все еще сидела в сторонке. Космо лег на спину рядом с девочкой — она валялась на животе — и принялся рассматривать листочки склонившейся над ними ивы: они трепетали — лицо-изнанка, лицо-изнанка, — хотя ветра почти не было.

Как, по-твоему, спросил он через несколько мгновений, где у этих листьев изнанка, а где лицо? На кого они больше похожи — на королеву, выставляющую напоказ свое злато-серебро, или на скрягу, который прячет его в сундуке?

Фиона не ответила.

— Мне вот что интересно, — не сдавался Космо, — им больше нравится демонстрировать миру свою зеленую сторону и хранить в тайне серебро другой, или…

— По-моему, им плевать, — ответила наконец Фиона.

Они снова помолчали. Потом Фиона передумала.

— Нет, — сказала она. — Спорим, они поворачиваются зеленой стороной к людям, а серебристой — к птицам, просто так, чтобы подразниться, они ведь знают, что люди любят серебро, а птички — зелень.

— Хорошее слово — подразниться.

— Но настоящий секрет — внутри, и он черный.

— Да ну?

— Ага. Внутри все черное.

— Откуда ты знаешь?

— Не твое дело.

— И то правда, — кивнул Космо. — Но ты ведь знаешь — мое дело в том и состоит, чтобы совать свой нос в чужие дела. Обожаю это делать. Люди такие интересные.

— А вот и нет. Я больше люблю быть одна.

— Да ладно, я тебе не верю. Держу пари — ты тоже ужасно любопытная.

— Ни чуточки.

— Конечно, любопытная. Вот скажи, тебе и до игрушек дела нет?

— Это не считается, они — мои. Они — все равно что я.

— Вот как? А почему у каждой зверюшки свой голос?

— Мама придумала для них голоса, когда я была маленькая, а теперь я тоже так умею.

— Можно мне послушать?

Фиона была польщена. Она представила Космо Фуксии — маленькой динозаврихе и бизону Биллу и продемонстрировала, как они разговаривают.

— Эй, — сказал Космо, — а у тебя здорово выходит! Ты тоже когда-нибудь сможешь стать актрисой.

— Ни за что.

— Почему, скажи на милость?

— Потому что я должна стать… спеле… спелеологом.

— Спелеологом? С чего бы это.

Молчание.

— Ты знаешь, чем занимается спелеолог?

— Это слово я вычитала вчера в газете, когда сидела в туалете. А потом… — добавила Фиона, понизив голос. — Командиры сказали — это приказ.

— А что, у тебя тоже есть командиры?

Она едва заметно кивнула.

— Можем перейти на шепот, если хочешь, — сказал Космо. — Я был хорошо знаком с этими типами, когда жил здесь. Знаешь, я ведь вырос в деревне?

— Конечно, знаю. Мама мне сказала. Но это не мое дело.

— Дела, дела, ты только о делах и говоришь! Я что, не имею права поговорить с тобой о маленьком мальчике Космо? Кто знает, может, он оставил здесь своих командиров, когда уехал в Париж, а потом ты поселилась в деревне, и они подумали: «Давненько мы не видели такой уютной головы! А не поселиться ли нам в ней?»