Обожание

— Всегда так? — спросила я после долгого молчания, не зная, что надеялась услышать — да или нет.

— Нет, — ответил Космо своим обычным голосом — мягким, ломким, обожаемым.

Мы снова замолчали, но из глубины этого молчания всплывали новые слова, идеи, картинки. (Как бы мне сейчас хотелось оказаться в другом месте. Может, я нужна Фионе? Или пойти проверить, крепко ли спит Франк?)

— Это как на сцене, — сказал он наконец. — Чем сильнее боишься провала, тем вернее провалишься.

— Мое тело — не сцена, Космо, — ответила я. — Тебе нет нужды здесь блистать… Театр и любовь — разные вещи.

Он ничего не ответил, и последние слова гулким эхом отдались у меня в голове: Театр и любовь — разные вещи.

— А… когда ты можешь?

ФРАНК

Ну, скажите на милость, зачем вы все это слушаете? К чему вам знать, ваша честь, что у клоуна-развратника не вставало на мою мать?

В конечном счете крестьянская философия не так уж и плоха.

Какое вам дело до наших историй? Да кто вы такой, чтобы мы выдавали вам все самые заветные тайны? Мы-то ведь о вас ничего не знаем: ни имени, ни национальности, ни даже пола. Сидите тут и молчите. Удобная позиция! Да плевать я на вас хотел!

РОМАНИСТКА

Спокойствие, Франк! Таковы правила игры. По закону нет судьи — не будет и слушания дела.

В то же время, ваша честь, должна признать, что понимаю чувства Франка. Уж очень неравное у нас положение: мы тут раздеваемся — в прямом и переносном смысле этого слова, а вы храните холодную безучастность, скрываете от нас свое лицо, мы ничего не знаем о вашей семье, о вашем прошлом… А ведь вы тоже отдельная личность, со своей отдельной историей, которую составляют отдельные факты: родители, пеленки, поцелуи, разочарования, удары, унижения, встречи, ласки, чтение, еда, закаты…

Как же я смогу убедить вас в том, что для меня действительно важно, если ничего не знаю о вашей личности? Как доверю вам самое дорогое — жизнь моих персонажей? Сумеете ли вы понять их, полюбить и обессмертить? Достойны ли вы такой миссии?

Ваше молчание меня иногда пугает.

ЭЛЬКЕ

— А… когда ты можешь? — спросила я.

— Это допрос?

— Нет.

— Почти всегда.

— И еще недавно мог?

— Конечно, Эльке. И недавно тоже.

Теперь его слова эхом отозвались у меня в голове. И недавно тоже.

Было ли это жестоко? Был ли Космо жесток со мной? Не думаю. Я едва дышала, но мое сердце колотилось, как бешеное.

— И… с кем? — прошептала я.

Космо приподнялся на локте, и я ощутила на лице ласку его взгляда — вот так в первый вечер в «Фонтане» он ласкал глазами мое тело. Подперев голову правой рукой, он гладил меня левой по волосам, убирая пряди со лба. Я пыталась читать его мысли, вглядываясь в глубину зрачков, но лицо его оставалось в тени.

«Реальны ли тени? — снова подумала я. — Лицо Космо в тени — это его лицо? Человек, лежащий со мной в постели, — это Космо?»

ФРАНСУАЗА

Извините, что перебиваю, ваша честь, но… со мной… тремя днями раньше, у него все прекрасно получалось.

ЭЛЬКЕ

Франсуаза, как рассказал мне Космо, была билетершей театра на Монпарнасе, где он в тот месяц выступал. Женщина лет двадцати, хрупкая и, скорее, незаметная — хотя для Космо незаметных людей не существовало. «Франсуаза старательно прячет свою красоту под длинной челкой и очками — так он мне сказал. — Но со мной этот номер не проходит — я ее разглядел…»

ФРАНСУАЗА

Он пригласил меня в «Селект», и мы разговорились…

ЭЛЬКЕ

Она рассказала ему свою жизнь. Ее отец был художником, одним из сонма неудачников, отирающихся на Монпарнасе, а мать содержала семью на жалкую зарплату почтовой служащей. Когда Франсуазе исполнилось пятнадцать, отец попросил ее позировать ему под тем предлогом, что услуги натурщиц слишком дороги. Мать протестовала, но пятнадцатилетняя девочка в последнюю очередь думает о том, как угодить мамочке, и Франсуаза поспешила согласиться.

ФРАНСУАЗА

Да.

Я часами позировала отцу обнаженной в его мастерской, мы были одни, по радио звучали песни, дождь бил по стеклу, и я чувствовала… так много вещей. Все было прекрасно, ясно и светло. Мой отец возбуждался. Он хотел меня, и его желание передавалось руке и кисти, выплескиваясь на холст. Ближе к вечеру он начинал работать со все возрастающей страстью, мазки становились ярче, он мгновенно угадывал цвет, рука его была твердой и точной… Те мгновения были незабываемы, ваша честь.

ЭЛЬКЕ

С тех пор прошло десять лет. Отец Франсуазы умер, мать снова вышла замуж. Франсуаза писала диплом по языкознанию и работала билетершей, чтобы платить за учебу; незабываемые мгновения остались в далеком прошлом. Но любовь — загадочная вещь, ваша честь. Загадочная и заразная. Можете сами догадаться (не сейчас! торопиться некуда!), каково мне было в ту ночь, когда мой любовник описывал свои недавние любовные утехи с парижской билетершей, на которые его вдохновило желание, которое десять лет назад испытывал к своей дочери художник-неудачник…

САНДРИНА

Это омерзительно!

Я и тогда, ваша честь, считала что Космо плохо обращается с Эльке, но теперь я просто шокирована. Мало того что этот человек обманывал мою подругу — он похвалялся перед ней своими победами, и это его возбуждало. Прошу прощения, возможно, я всего лишь ограниченная мещанка, но… Эльке, Боже мой… Я была на восьмом месяце второй беременности и часто между двумя вызовами к пациентам заходила повидать ее в «Фонтан». С трудом забиралась на табурет — огромный живот упирался в стойку, я не знала, куда его деть и как повернуться, — и говорила: «Это твоя жизнь, Эльке, но ты должна думать о детях, об их будущем и не можешь позволить себе жить беззаботно, как птичка на ветке! Ты еще достаточно молода, сколько тебе сейчас? Видишь, я права — ты молода, красива, можешь снова выйти замуж, не работать же тебе до конца дней официанткой! Ты любишь Космо — конечно, любишь, трудно этого не заметить, думаю, у нас в округе это ни для кого не секрет! — но что такое любовь? Уж извини, но ты не глупая девчонка и не можешь позволить себе предаваться безрассудному чувству! Космо — очень мил, кто бы спорил, но реальная жизнь есть реальная жизнь, и ее нужно планировать, у вас есть планы?»

Она ответила — тихо, подмигнув, как заговорщица:

— Да. Мы планируем любить друг друга вечно.

— Правда? Так почему бы вам не пожениться?

— Для чего? Детей у нас ровно столько, сколько нужно: у меня — двое, у него — ни одного.

— Но вы хоть собираетесь жить вместе?

— Нет. Как живем, так и будем жить.

— Эльке, прости за прозу, сейчас ты скажешь, что во мне говорят гормоны беременной женщины, но, если я правильно поняла, этот человек намерен… ну… проводить с тобой недели две в год, так? Я не ошибаюсь? Да ладно, брось свои загадочные улыбочки, да или нет? Хочешь заставить меня поверить, что все, чего ты заслуживаешь, это четырнадцать дней любви в год? Что ты готова этим удовлетвориться?

Тут разговор начал увядать, потому что Эльке сказала:

— Когда Космо со мной, Сандрина, я не слежу за временем, как за песочными часами, из которых утекает песок, крупинка за крупинкой, и скоро вытечет совсем, ах, бедная я, бедная, меня снова бросили, и я обречена жить воспоминаниями и надеждами, вздыхать, томиться и чахнуть, считая дни до его возвращения.

Я спросила:

— Так что же у вас за отношения?

Она ответила, слегка пожав плечами:

— Он делает меня счастливой.

— Ты живешь в мире грез, Эльке.

— Я люблю мир, в котором живу.

— Мечты бывают опасными.

И тут она не сдержалась:

— Реальность тоже, доказательство налицо, на лице.

Она тут же спохватилась:

— Прости, прости, мне очень жаль…

Но слово не воробей.

Доказательством Эльке называла солнечные очки, которые я надела, чтобы скрыть синяк под глазом, который поставил мне накануне вечером муж. Эльке знала, что Жан-Батист пьет уже несколько месяцев, а возвращаясь вечером с завода, бьет меня, иногда даже при маленьком Эжене, я рассказала ей об этом, взяв клятву молчать, и она не должна была напоминать мне о моей беде, подруги так себя не ведут, мне было трудно простить, очень легко чувствовать себя выше всех, имея воображаемого любовника! Он-то не наставит вам синяков! Я обиделась, ушла из «Фонтана», и мы с Эльке не разговаривали до самых моих родов, но, когда она пришла навестить меня, мы сделали вид, что ничего не было.

— На сей раз девочка! — воскликнула она.

— Ну да, дочка!

— Как назовешь?

— Леонтина.

Мы переглянулись и обе подумали: какое будущее уготовила жизнь маленькому существу, чей отец бьет мать?

КОСМОФИЛ

Если позволите, ваша честь-, мне кажется, что мы слишком подробно описываем интимную жизнь Космо, хотя она попросту смешна…

ЖЕНСКИЙ ХОР

Смешна!!!

КОСМОФИЛ

… и мало говорим о том, что делало его великим в глазах публики, — я имею в виду гений артиста.

Если я правильно понял, мы добрались до середины 1970-х. В то время началась ливанская война, и я хотел бы рассказать вам о скетче, который Космо играл на эту тему: старый рыбак встречает приятеля в порту Библоса и узнает от него, что страна воюет.

Он не понимает.

Я воюю? Это я-то воюю?

Он разглядывает свои ладони, подошвы, шарит между пальцами, осматривает свои зубы в зеркале, изгибается, корчится, пытаясь увидеть собственную спину… Потом его глаза пытаются взглянуть один на другой, и он опасно косит… В самом конце номера зрителям начинает казаться, что глазные яблоки смотрят в глубь черепа, пытаясь разобраться, что происходит в мозгу…

Я воюю.

ЭКСПЕРТ-ПСИХИАТР

Ни одну деталь нельзя считать пустячной, ваша честь, все взаимосвязано, вы согласны? Космофил только что говорил тут о жизнетворчестве или творчествожизни, частная жизнь и жизнь на миру у этой личности были перемешаны, вернее, существовали в непрерывной связи, подобно двуединым сторонам ленты Мёбиуса. Похоже, что, разрываясь между матерью и отцом, Космо принял решение (конечно, неосознанно!), что не будет никем, но зато станет вместилищем других людей: женщин, мужчин, французов, иностранцев, стариков, детей… В шестнадцать лет он пережил своего рода второе рождение: отказавшись от имен, данных матерью и отцом, он родил сам себя, взяв псевдоним Космо. Одно преимущество у этого имени точно есть — оно говорящее! Наш герой не хотел быть просто артистом, творческим человеком, он возжелал стать творцом, способным воплотиться в любое свое создание — одушевленное или нет. По многочисленным свидетельствам, в способности Космо к перевоплощению было нечто пугающее: он мог за долю секунды войти в образ другого человека, меняя голос, выражение лица, жесты, позу, он становился то неторопливым ливанским рыбаком, то маленькой испуганной девочкой, то китайским пограничником, то верблюдом, то пирамидой… Без малейшего труда он вселялся в людей, с которыми никогда не встречался, их сущность становилась его сущностью, их мозг — его мозгом. Если мне будет позволено прибегнуть к метафоре (сам Фрейд часто так поступал!), Космо, чтобы создать свою личность, брал тысячи цветных нитей и ткал из них огромный пестрый ковер… Пользуясь классической терминологией, скажу, что он стремился следовать девизу Теренция[8]: «Ничто человеческое мне не чуждо». Врачи называют это манией величия.

ЛАТИФА

Я говорю по-французски, но сейчас я в растерянности. Вы-то понимаете хоть что-нибудь?

ЭКСПЕРТ-ПСИХИАТР

Подчеркнем одну интересную деталь: у свидетельницы Эльке складывались с Космо особые отношения, причем в двух взаимосвязанных, на мой взгляд, областях: в том, что касалось половой потенции и родной деревни. Насколько нам известно, Эльке — единственная женщина, с которой у Космо в зрелом возрасте были сложности с сексом. Она же была прямо связана с его крестьянскими, простонародными корнями. Только она знала все о его мужских подвигах и профессиональных планах. В отношениях Космо и Эльке слово заменило сперму — этот феномен замещения подробно описан в трудах психоаналитиков. Не случайно в диалоге о страхе, который только что пересказала нам Эльке, он сравнивал ее со сценой. Сексуальная компонента его спектаклей всегда была совершенно очевидной: два, три, четыре года подряд, вводя себя в псевдоэротический транс, Космо говорил со зрителями, забрасывая их словами, перлами, семами[9], вы не хуже меня знаете этимологию, ваша честь! — а публика в темноте зала, пассивная, притихшая, трепещущая от желания, наэлектризованная ожиданием и готовая реагировать, млеть, кричать и смеяться — совсем как женщина под ласками любовника, — напоминала гигантскую вагину, жаждущую оплодотворения, и Космо сеял в нее семена мудрости.

За долгие годы, что длилась их связь, Эльке стала для Космо чем-то вроде примитивных подмостков (уж простите за каламбур, но ведь и Фрейд этим не гнушался!). Он не мог заниматься с ней любовью, потому что она жила в той же деревне, что и его родители, потому что она все о нем знала и — главное — потому что, как она сама неоднократно заявляла (я записывал), она воспринимала его как сына. Эльке рассказывала ему сказки — как своим детям; во сне он выглядел ровесником Франка; был почти невесомым и так далее и тому подобное. В конечном счете половой акт с Эльке должен был казаться Космо подобием инцеста, и…

ЭЛЬКЕ

Простите, ваша честь, я знаю, что мы должны позволить каждому свидетелю высказаться до конца, но в том, что говорит эксперт-психиатр, нет ни малейшего смысла. Ни малейшего.

Мы с Космо много раз занимались любовью. Много, много, много раз. Пока что речь здесь шла о первых робких шагах, я уверена, что у многих начиналось точно так же, но люди стесняются и никогда не говорят об этих неловких попытках, бессвязном лепете, слепой возне… Но в конце концов все налаживается. Сказать, что у нас все «наладилось», — значит ничего не сказать!

ГЛИЦИНИЯ

Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эту версию событий, ваша честь. После той первой ночи, которую я вам описывала, ставни на окнах комнаты Эльке всегда были наглухо закрыты.

ЭЛЬКЕ

Он любил меня жадно и нежно, он все во мне любил. Ни одна деталь моей жизни не оставляла его равнодушным. Однажды, после дня рождения Франка — ему исполнилось двенадцать лет, — Космо даже попросил рассказать, как я рожала. Можете себе представить, ваша честь? Уму непостижимо! Чтобы мужчина просил любовницу в деталях описать ему, как выходили из ее лона дети зачатые от другого?

ХОР ЖЕНЩИН

О, да, он был такой, наш Космо!

Каждая из нас сможет дать показания, так ведь? Мы ждем уже очень долго, дни проходят за днями, нам не терпится, ведь сказать нужно так много! Неужели никому, кроме Франсуазы, не будет позволено приобщить к делу свою страсть к Космо? Это недопустимо! Все мы его любили, и он любил всех нас, и мы умираем от желания рассказать об этом суду!

Мы не ревновали его друг к другу. Разве можно было просить этого мужчину ограничить, обеднить, сковать самого себя, любя одну-единственную женщину? Да нам такое и в голову не приходило! Ни одна не чувствовала себя обделенной, Космо давал каждой из нас больше, чем она получала от любого другого мужчины. Да, он нами жонглировал, но никогда не стравливал, чувствовать себя мячиком в руках такого жонглера было счастьем! Для других мужчин мы были зеркалом, боксерской грушей, точилкой (ну да, карандашной точилкой), матерью, шлюхой… а он…