Обожание

ЭКСПЕРТ-ПСИХИАТР

Думаю, следует поставить под сомнение подлинность если не самого документа, то, во всяком случае, присутствующие в нем образы. Космо вполне мог предполагать, что они окажутся чуждыми Эльке, в силу ее низкого культурного уровня, нам же их происхождение совершенно очевидно. Как не узнать в этих описаниях витражи и романские капители, которые Космо видел, путешествуя по миру? Или порталы собора среднего города, этой жемчужины готического стиля? Или знаменитые скульптурные группы Огюста Родена, которыми любой турист может вдоволь налюбоваться в мастерской скульптора в Медоне?

Текст письма позволяет понять, что не только известная широкой публике личность Космо, но и его воображение было заимствованным, наслоением чужих фантазий!

Другими словами, этот человек не проживал ни одного события непосредственно. Он был подобен зеркалу в детском калейдоскопе: не имея собственного цвета, помещенный в центр многочисленных историй других людей, он улавливал их и отражал.

ЭЛЬКЕ

Выбирайте, ваша честь: либо слушания покинет зксперт-психиатр, либо это сделаю я.

Спасибо.

ИОНА

Его страдания были подлинными, ваша честь. Он действительно мучился от мигреней, видений и всего остального, я могу подтвердить: все это принадлежало Космо и только ему одному.

Я тогда не был с ним по-настоящему знаком, так — видел издалека, но он уже оказал решающее воздействие на мою жизнь, и, возможно, следует об этом рассказать: он привил мне любовь к словам.

В таборе, где я вырос — в 60-х почти все цыгане были таборными, — дети редко ходили в школу, а большинство взрослых были неграмотными. Мой отец не составлял исключения: когда мы ехали в микроавтобусе на рынок продавать корзины, я видел, что он с трудом разбирает надписи на указателях. Вера научила меня основам чтения и письма, она разрешала мне читать комиксы у нее в магазине — при условии, что я как следует вымою руки до и после, иногда я даже помогал ей разгадывать кроссворд, но это было не более чем развлечением.

Я понял как интересны могут быть слова, когда случайно увидел по телевизору запись одного из номеров Космо. Никогда не забуду тот день: зрители смеялись до слез, а я ничегошеньки не понимал — смысл каждого второго слова ускользал от меня. Я был убит, уничтожен. Собственное невежество внезапно показалось мне невыносимым. Я никому ничего не сказал, но начал каждый день ходить в библиотеку. Рано утром я покидал табор, шесть километров шагал пешком до деревни, спрашивал совета у библиотекарши и читал все, что она мне приносила, разыскивая незнакомые слова в словаре…

ФИОНА

Не знаю, к чему это нас приведет…

ИОНА

К Родольфу.

Последний важный участник этих слушаний, ваша честь, Родольф был человеком утонченным, меломаном, профессором средневековой истории и моим официальным любовником к тому моменту, когда Космо вошел в мою жизнь. Какое-то время его подозревали в убийстве артиста, у него был мотив — ревность. Ирония заключается в том, что, не получи я — опосредованно — в подарок от Космо любовь к языку, Родольф никогда бы со мной не сошелся. Интеллектуал может позволить себе безумную ночь с юным цыганом, но жить с косноязычным дикарем не станет…

Я переселился в средний город в шестнадцать когда получил стипендию для учебы в консерватории. Между мной и моей семьей возникла пропасть. Каждый раз, возвращаясь в табор, я чувствовал неловкость; то, чего я раньше не замечал, теперь раздражало: нищета, дурные манеры и — главное — ужасающая теснота, невозможность побыть одному. Я с трудом скрывал свои чувства, и мои кузены обзывали меня задавакой, снобом и городским пижоном, я все сильнее чувствовал себя чужаком… Меня раздирали внутренние противоречия — почти как Космо. Я жаждал забвения, не желая знать, ни кто я, ни откуда: порой я достигал этого состояния, играя на скрипке, когда мой смычок сам летал по струнам, а я закрывал глаза и плыл по волнам музыки… реже это случалось со мной в Валь д’Орон, в объятиях случайного партнера.

Я любил обещания, даримые этим местом. Меня возбуждали очертания мелькнувших в сумерках, обтянутых белыми брюками бедер. Мне нравилось домысливать точные стремительные движения молодых мужчин, это напоминало мне первые кадры фильма «Мятеж на „Баунти“», когда моряки готовят корабль к отплытию: они бегают вдоль лееров, спрыгивают на палубу, карабкаются вверх по мачтам… Мужчинам легко дышится в море, потому что на горизонте нет женщин и им не нужно следить за собой и осторожничать; свобода наполняет легкие, бодрит, как морской ветер, раздувающий паруса, пропитанные солью тела чисты; прикасаясь друг к другу, они ощущают, как играют под кожей мускулы, натянутые, как струны на моем смычке, возбуждение овладевает всем их существом, они дышат друг другом, двигаются друг в друге, сливаясь воедино, даря наслаждение и радуясь ответному дару, с чистым сердцем, без лицемерных ужимок, словесных выкрутас и ненужных расшаркиваний…

Так, во всяком случае, я воображал себе любовную охоту на берегу озера, но в действительности все происходило иначе: чаще всего я имел дело либо с мужиками, жаждущими заарканить юного красавца, либо с любопытствующими пассивными гетеросексуалами; наши соития длились недолго и разочаровывали; эти игры не утоляли моей жажды настоящей любви.

Родольф был моим первым любимым — во всех смыслах этого слова, ваша честь, а наша встреча походила на волшебную сказку. Это случилось в 1984 году, на Рождество. Я провел ночь в таборе, и тамошняя обстановка подействовала на меня совсем удручающе: смесь ханжества, язычества, дешевого вина, семейных ссор, шныряющие повсюду противные сопливые, хныкающие дети… Мой отец распевал гимны, славя Деву Марию, и хватал за задницу молоденьких девушек. По прошествии часа или двух я понял, что сыт по горло и вот-вот взорвусь, я понимал, что до утра не выдержу, но знал, что, если уйду, отец будет оскорблен, взбешен и станет орать: ладно, прекрасно, можешь сюда не возвращаться, раз уж стал таким беленьким и чистеньким, мы для тебя нехороши, отрекись от предков и традиций, отправляйся к этой рыжей шлюхе и чертовой мерзавке твоей матери (ему было по-прежнему невдомек, что со мной сделал его брат Арман, не знает он этого и сейчас)… Короче, мало мне не показалось. Я сказал, что вернусь к себе на велосипеде, и отец еще десять минут выкрикивал мне в спину ругательства. Чувствовал я себя так, как будто мне на голову вылили зимним утром содержимое горшка, куда всю ночь испражнялась дюжина человек…

Домой я добрался без сил и в жутко подавленном состоянии. Чувствуя, что не засну, зашел на Минитель[13], чтобы хоть как-то развеяться. И тут, ваша честь, произошло чудо — настоящее чудо рождественской ночи. Через две-три минуты я каким-то невероятным образом попал на человека, жившего в двух шагах от меня. Приходи, сказал он, я хочу тебя. Он назвал адрес и код, сказал, что оставит дверь открытой и будет ждать в постели, в спальне. И я отправился к нему. Виртуальная фантазия стала явью. Я нашел дом, набрал код, поднялся на лифте на нужный этаж и увидел в конце коридора приоткрытую дверь… Вошел, как во сне, нашел спальню… и увидел в постели мужчину — он был возбужден, как король-олень во время гона, и он доставил мне наслаждение, какого я не знал никогда в жизни, а я доставил наслаждение ему, это повторялось снова и снова, в темноте, без единого слова, были только крики и стоны, потом мы провалились в сон, а когда я на следующее утро открыл глаза, надо мной склонился красивый зрелый мужчина, он улыбнулся и сказал:

— Счастливого Рождества! Как тебя зовут?

— Иона. А тебя?

— А я — Родольф.

ИВ

Ну и история! Должен сказать, ваша честь, что в моей жизни Минитель сыграл совсем другую роль. Пагубную. Катастрофическую.

Ах, ваша честь, не говорите, что забыли, кто я такой. Вам должно быть стыдно. Делаете вид, что слушаете, а сами где-то витаете: размышляете о других заседаниях или о событиях собственной жизни, погружаетесь в воспоминания, строите планы; наверное, Иона напомнил вам кого-то, вот вы и размечтались, и не понимаете, где находитесь, и никого не узнаете… Ну же… Ив! Кто такой Ив? Неужели не помните?! Нужно записывать, если у вас такая дырявая память! Вы занимаете ответственный пост; мы рассчитываем, что в конце слушаний вы вынесете вердикт, а если вы слушаете вполуха, то к чему мы придем?

Нет? Вы так и не вспомнили? Что же, тогда я вынужден представиться, но, честно говоря, вы меня разочаровали, я — тот самый младший потерянный брат женщины, которая известна вам как Эльке.

Ах да! О да! Теперь вы вспомнили!

Ну ладно. Слушайте внимательно. Поскольку я не сыграл никакой роли в судьбе Космо, то выступлю в суде один раз, но внесу другую тональность в эти слушания и настаиваю, чтобы вы приняли мою точку зрения во внимание.

Итак. Все это время Эльке ужасно из-за меня расстраивалась. Она не потеряла связи со старшим братом — он тоже был в приюте (и его звали? Как его звали? Господи, да вы совсем никуда не годитесь, ваша честь, его звали Максим). Меня усыновили совсем маленьким, и приемные родители не только дали мне свою фамилию, но и благоразумно скрыли, что я им не родной. Все бы так и устроилось, но Эльке — вечно она лезет, куда не просят! — не могла забыть о моем существовании. Она терзалась мыслью, что у нее есть младший брат, но ей не известно, где он. Она попросила Космо навести справки в III округе Парижа, и он это сделал — не знаю, по какому праву, знаменитостям все позволено, великий артист просто сказал пару комплиментов служащей мэрии! — выяснил, что усыновивших меня людей звали Робер и Анн-Мари Брюне, и даже попытался найти их в телефонном справочнике, но не нашел — по той простой причине, что мы жили в Ницце.

Я между тем вырос, что вполне естественно с 1959 по 1961 год бил африкашек в Алжире…

ЛАТИФА

Что он такое говорит, ваша честь? Он сказал, что «бил африкашек», и вы ему это спустите? Никак не отреагируете? Не стукнете молотком по столу и не прикажете этому расисту заткнуться?

ИВ

Минуточку! Я заявил, что возьму слово один раз, но не позволю перебивать себя всяким неграмотным иммигрантам. Ах, мой муж несчастлив во Франции, ах, мой муж приходит домой и молчит, ах, мой муж больше не читает стихов… Вот и оставался бы у себя дома, не было бы всех этих проблем, а мы не стали бы расистами, так-то вот! Сначала вы кричите: «Алжир для алжирцев!», — а потом берете и переезжаете во Францию! Решите уже, чего хотите! Нет, я не обязан быть с вами вежливым, мадам: возможно, именно ваш папаша наградил пятерых моих дружков «оранской улыбкой»[14]. Знаете, что это такое, ваша честь? Оранская улыбка идет от одного уха до другого, но под подбородком, под челюстью, и кровища хлещет ручьем. В Филиппвиле пятеро моих однополчан подыхали с такой вот, с позволения сказать, улыбочкой на лице, так что я не позволю какой-то там арабке указывать мне, что говорить, а о чем молчать!

На чем я остановился? Ах да! Я говорил, что у меня была налаженная жизнь. После возвращения из Алжира городские власти наняли меня регулировщиком движения, я трижды был женат, у меня родились четверо детей, потом двое внуков, родители мои умерли, я отпраздновал пятидесятилетие… И вот однажды — не из тучи гром — раздался телефонный звонок.

Я снял трубку: «Слушаю вас…»

И услышал женский голос — совершенно незнакомый:

— Извините, мсье, вас зовут Ив Брюне?

— Ну да, — ответил я.

Она продолжила:

— Простите, мсье, вы случайно, не в тысяча девятьсот тридцать девятом году родились?

Тут мне следовало насторожиться, но она застала меня врасплох, и я признался:

— Да.

Тогда она сказала:

— Сядь, если стоишь.

Я разозлился и рявкнул:

— Да кто это говорит?

И услышал в ответ:

— Я — твоя сестра.

В пятьдесят лет, ваша честь, мне не требовалась никакая сестра. Возможно, Эльке и нуждалась в брате, ее артист испарился, вот она и принялась, как больная, разыскивать через Минитель всех Ивов Брюне Франции и Наварры, и нашла троих, и я оказался третьим, ее последней надеждой, она задавала те же вопросы первым двум кандидатам, но им повезло, они родились не в 39-м. Ну да, конечно, у нее была ксерокопия акта усыновления, и она могла доказать, что я — ее братишка, но не стоило раздувать из этого целую историю.

Меня это совершенно выбило из колеи, ваша честь. Нелегко, знаете ли, услышать в пятьдесят лет от незнакомки, якобы нашедшей вас через Минитель, что вся ваша жизнь была чудовищной ложью, что вы вовсе не уроженец Ниццы, а парижанин, и что ваши родители — вовсе не ваши родители (а они уже умерли и даже не могут оправдаться), и что ваша мать была шляпницей — шляпницей, черт бы все это побрал! — а отец — банкиром, и что, в довершение всех прелестей, вы — незаконнорожденный.

Я ничего не хотел знать, понимаете? Меня все это не интересовало! Мои родители — это те люди, которые меня воспитали, Брюне, добропорядочные супруги, набожные католики. А тут — бред какой-то, адюльтер, канкан, кафешантан. Все, что рассказала мне при встрече Эльке о наших родителях, фотографии, которые она мне показывала: Смотри, это ты! Мы называли тебя Ивом, будь ты маленькой девочкой, стал бы Иветтой — в честь мамы. Боже, как она тебя баловала! Ставила на стол в кухне, и ты танцевал, не помнишь? — и любовные письма мсье Денена были мне глубоко отвратительны.

Кстати, я и встречаться-то не хотел, не видел в этом никакого смысла. Но Эльке… она просто чудовище, когда эта женщина чего-то хочет, она напоминает пса, намертво вцепившегося зубами в брючину. Она так настаивала, что я, как полный придурок, в конце концов сдался. Приехал с третьей супругой, детьми и внуками — мы прежде никогда не были в этой дыре и не собираемся туда возвращаться. Эльке встретила нас со своими мрачными детишками, потом подтянулся старший братец Максим с чадами и домочадцами, и похожий на бегемота репортер Табран начал крутиться вокруг нас — интервью, фотографирование со вспышкой и прочая дребедень. (Он потом продал все это в газету: сладкие слюни, сопли-вопли, волнующее воссоединение семьи после полувековой разлуки, ах-ах-ах, ох-ох-ох… и все — благодаря Минителю.)

Нечего было долбаной сети лезть в наши дела. Честно говоря, я бы предпочел ничего не знать об этой деревенщине…

Вот так, ваша честь. Я сказал, что хотел, а теперь ухожу.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

САНДРИНА

Прошу прощения, ваша честь, но мы совершенно не соблюдаем хронологию; Ив говорит о встрече семьи, которая произошла в 1989-м, а мигрень Космо относится к 1976-му. Предлагаю вернуться к хронологическому порядку и неукоснительно его придерживаться.

ЭЛЬКЕ

Попробуем, дорогая Сандрина.

Шло время. А что еще ему делать? Время только и может, что идти, а человеку остается жить в нем, переживая то комичные, то трагичные ситуации, — это уж кому как повезет.

Мсье Пико, хозяина «Фонтана», обуяло неожиданное желание осовременить заведение, и он переименовал его в «Зодиак». В разговоре по телефону я рассказала об этом Космо, чем ужасно его насмешила, но, помолчав несколько мгновений, он вдруг сказал: «Знаешь, а это красиво. Просто грандиозно. Часто, шатаясь по Монпарнасу, я смотрю на парижан, которые пьют, смеются и болтают на террасах кафе, и думаю, что каждый из них пытается поймать удачу за хвост и мысленно выстраивает историю своей жизни, особый ход вещей, дней, мест и людей, благодаря вторым узнает самого себя, просыпаясь по утрам, да, все эти тысячи человеческих особей включат в истории своих жизней вечер, проведенный на террасе такого-то кафе, и вот вдруг бистро в моей родной деревне, которое сто лет называлось „Фонтан“, переименовано в „Зодиак“, это очень тонко и точно, передай мсье Пико, что он попал в яблочко, этим названием он оставит след в памяти тех, кто сегодня молод, они будут говорить: да, помню, я здорово надрался в „Зодиаке“, я охмурял хорошенькую официантку в „Зодиаке“, я слушал чумового скрипача в „Зодиаке“… и их воспоминания будут чуточку иными, чем если бы все это происходило в „Фонтане“…»

Я до сих пор помню тот монолог Космо, ваша честь, потому что он меня потряс.

Итак, время шло. Я не пыталась его удержать. Я видела, как растут мои дети, как меняются их лица, голоса, взгляд на жизнь, характеры… Франк посещал лицейский интернат в среднем городе, и мы виделись только в конце недели, а после Рождества он и вовсе решил проводить субботу и воскресенье в городе, шатаясь с Касимом и парнями из северных кварталов. Он не знакомил меня с новыми друзьями и ничего не рассказывал о том, как они проводят время, а они грабили дома, угоняли машины и устраивали кокаиновые пирушки, если добыча была хорошей. Я познакомилась с Касимом много позже, когда они с Франком впервые попали в участок и Латифа пришла утром забрать своего сына, а я своего.

Фиона созрела очень рано: в десять лет она уже полностью сформировалась, в одиннадцать у нее начались месячные, и мальчики принялись зажимать ее на переменке, однажды учительницы всем скопом явились в «Зодиак», чтобы серьезно поговорить со мной. Тогда я узнала, что на уроках моя дочь то спит, то дерзит, и почувствовала себя ужасно одинокой. Космо совершал международное турне — франкоговорящая Африка, Квебек, Антильские острова, Гвиана, гастроли были триумфальными, я очень им гордилась, но мы не виделись больше года…

Время дает нам все, ваша честь, но оно же все и забирает.

Да, я знала, что годы идут, но, глядя в зеркало, все-таки удивлялась: куда исчезла молодая женщина? Мне исполнился сорок один год, потом сорок два и сорок три. Я помню один свой разговор с Космо в январе 1980-го — это был сорок третий день моего рождения, он позвонил рано утром, чтобы поздравить первым, и я сказала: знаешь, у меня теперь «гусиные лапки» вокруг глаз, даже когда я не улыбаюсь. Ты все еще меня любишь?

А он ответил: я ничего не имею против гусей.

И тогда я спросила: а когда я стану дальнозоркой и мне придется носить очки, ты будешь любить меня по-прежнему?

ФИОНА

Ваша честь, попросите нашу мать быть ближе к делу. Эти детали никого не интересуют.

ЛАТИФА

Мне они интересны, потому что я помню, что в сорок три года тоже сказала себе: о-ля-ля, бедная моя Латифа, ты стареешь! Но я не могла задавать такие вопросы Хасану, не следует надоедать мужу подобными глупостями, вот я и молчала, но иногда по средам, когда мы с подругами отправлялись на рынок в Шансель, покупала кремы для осветления кожи и удаления пигментных пятен, Хасан назвал бы это пустой тратой денег, но мы любили сравнивать разные средства, нам казалось, что они делают нас красивее…

КОСМОФИЛ

Не прошло и недели после этого телефонного разговора, а Космо уже представил на суд публики номер, который назвал «Обожание». У меня есть аудиокассета с записью, если не возражаете, ваша честь, предлагаю ее послушать.

Отправная точка монолога — вопрос, который задала в то утро Эльке насчет очков.

Космо играет супружескую пару; вначале обоим по сорок, но постепенно они стареют — в каждой части номера на несколько лет и в конце превращаются в два слабых, дрожащих, почти неслышных голоса. Муж и жена по очереди перечисляют потравы, которые время наносит их телам и рассудку.

Я включаю запись, слушайте: начинает жена.

— Ты любишь меня меньше, зайчик, с тех пор как я ношу очки для чтения?

— Ха, ха, ха, дорогая, ты что, шутишь? Глупости! Эти очки очень тебе идут, ты похожа на молоденькую училку, мне даже хочется с тобой покувыркаться… А ты… тебя не раздражают мои седые виски?

— Совсем наоборот, котик… Седина придает тебе зрелый и утонченный вид… А ты… теперь, когда я смеюсь твоим шуткам, у меня появляются морщинки вокруг глаз… ты все так же сильно любишь меня?

— О, ты мне нравишься, так нравишься, красавица! Я обожаю морщинки вокруг твоих глаз, они похожи на солнышки, они освещают мои дни… А… тебя не смущает… жирок на моем животе?

— Да нет же, дурачок!.. Сам подумай: чем тебя больше, тем мне приятней!.. Есть за что подержаться! Но ты, мой прекрасный принц… ты ведь знаешь про мой артрит… замечаешь распухшие суставы… ты не очень сердишься, что я больше не могу танцевать?

— Сержусь, я? Да нисколечко! В танцах я никогда не был силен, сама знаешь; мне куда приятней посидеть и поговорить с тобой у камелька… Кстати о разговорах… Тебя не раздражает, что я стал туговат на ухо?

— Ну что ты, дорогой… Знаешь ведь, я вечно болтаю всякие глупости. Мне просто нужно слышать твой голос и знать, что мы вместе… А… э… Тебе не противно, что мне отняли правую грудь?

— Да что о ней жалеть! Я всегда предпочитал левую!.. А ты… Я ведь совсем сгорбился… Не жалеешь о молодых годах, не грустишь?

— Нет, мой ангел. Мне теперь кажется, что ты специально наклоняешься ко мне, чтобы внимательнее слушать. А ты… скажи мне… Тебя наверняка бесят мои провалы в памяти? Бывают дни, когда я даже не знаю, кто ты.

— Ну что ты, друг мой! Знать, что ты каждый день видишь во мне кого-то нового… что может быть приятнее? А вот ты… с тех пор как мне сделали операцию на простате и я стал таким сварливым и страдаю недержанием… для тебя это, наверное, просто ужасно?

— Не выдумывай, мой птенчик! Ты пробуждаешь во мне лучшие качества: материнскую заботливость, великодушие, нежность… Но… скажи мне… любовь моя… и по-честному, без дураков, ладно?.. Тебе не мешает, что… что я умерла?.. Ты все еще меня любишь, скажи?

— …Я все еще тебя люблю.

ФИОНА

Ну вот, она снова хнычет, моя мамочка. Ее это умиляет, я умер, ты меня все еще любишь, да? Она всеми силами цепляется за прошлое, но отказывается признавать, что в землю этого самого прошлого были посеяны зерна настоящего.

Вот это — правда, и тут уж ничего не поделаешь.

Проблема моей матери, твоя честь, заключается в том, что, восторгаясь мерцанием, сиянием, игрой отражений и бликов, она потеряла способность смотреть правде в глаза и видеть вещи в истинном свете. Например, в тот момент, о котором сейчас идет речь, Эльке безнадежно теряла своих детей и даже не понимала этого.

У нас с Франком с самого раннего детства был свой собственный мир, а уж когда мы повзрослели, Эльке и вовсе утратила на нас всякое влияние.

Франк был моим героем, я больше не хотела слушать мамины сказки, рассматривать комиксы или читать книжки. Каждую пятницу, вечером, я исходила нетерпением, ждала, что Франк приедет на уик-энд и расскажет про их с Касимом приключения в Шанселе: как они курили травку, разрисовывали стены домов граффити, прокалывали шины автомобилей… Однажды в субботу мама отправилась за покупками в средний город, и я уговорила ее оставить меня на несколько часов с Франком, в его лицее, и это была просто фантастика, твоя честь, видел бы ты, какой тарарам устроили ребята за обедом! Они подцепляли ложкой комок масла, и стреляли в лампы дневного света на потолке, и разбили больше половины, и я никогда так не смеялась… Потом Франк позвал ребят познакомиться с его сестренкой, и они пришли к нему в комнату, а он запер дверь на ключ и поставил диск Лу Рида на полную катушку, и тут я испугалась, потому что все было всерьез, а не так, как в детстве, когда мы играли на берегу Арнона, вокруг были не мальчишки, а мужчины, они говорили баском, у них пробивались усы, и — главное — они уже не стыдились своей штуки, и я почувствовала комок в горле и подняла глаза на Франка, потому что не знала, что сейчас произойдет, но его лицо было непроницаемым, и он сказал: «Моя сестра делает все, что я ей приказываю, правда, Фиона?» И я ответила — да, то есть я попыталась это сказать, но выдавила из себя лишь жалкий писк, и тогда он приказал: «Раздевайся, Фиона, ложись на кровать и раздвинь ноги», — и я подчинилась, мне казалось, что это сон, нет — кино, я была я, но я же была и камера, установленная над дверью, и я увидела девочку одиннадцати с половиной лет, она сняла дрожащими руками майку, шорты и трусики и легла на кровать. Сверху и издалека я разглядела ее белые округлые бедра, юные прелестные грудки и редкие волоски на лобке, я даже заметила, что она покрылась гусиной кожей, а потом шестнадцатилетние парни стали в кружок вокруг нее, и тут я перестала слышать, что говорит Франк, потому что мое сердце билось так же быстро и так же сильно, как ударные в оркестре Лу Рида, но он, должно быть, сказал приятелям, что они могут смотреть, но не трогать, и они подчинились, а мама в это время делала покупки на рынке, что на дороге к Шарите, где все намного дешевле, и взгляни, твоя честь, какое жалкое зрелище она собой представляет, моя мамочка, все никак не перестанет хныкать.

ЛАТИФА