Помоги проекту - поделись книгой:
— Если моего обычного слова недостаточно, то и моя клятва ни к чему. — Я взглянул на второго человека, вновь распростершегося на диване. — Мы, кажется, с вами незнакомы. Меня зовут Лоренцо.
Он взглянул на меня и отвернулся. Мой знакомый из бара поспешно вставил:
— Имена роли не играют.
— Нет. Перед своей смертью мой отец, достойнейший человек, взял с меня слово никогда не делать трех вещей: во-первых, не мешать виски с чем-нибудь, кроме воды; во-вторых, игнорировать анонимные письма; и, наконец, в-третьих, никогда не иметь дело с человеком, который отказывается назвать свое имя… Счастливо оставаться, господа, — я направился к двери, буквально чувствуя, как сотня империалов греет мне бок.
— Подождите! — Я остановился. — Вы совершенно правы, — продолжал он. — Меня зовут… ШКИПЕР!
— Оставь, Джок. Меня зовут Дэк Бродбент, а это — Жак Дюбуа. Вон как он смотрит на меня. Мы оба путешественники, пилоты экстракласса, любые корабли, любые ускорения.
Я поклонился.
— Лоренцо Смиф, — честно сказал я, — жонглер и художник — член “Клуба Ягнят”. — Про себя же отметил, что давно пора платить в клуб членские взносы.
— Вот и отлично. Джок, попробуй для разнообразия поулыбаться. Лоренцо, так вы согласны держать наше дело в тайне?
— Безусловно. Мы же приличные люди.
— Независимо от того, беретесь за работу или нет?
— Независимо от того, приходим мы к соглашению или нет. Я честный человек и, если меня не будут пытать, то ваши сведения в полной безопасности.
— Я прекрасно знаю, какое воздействие на мозг оказывает неодексокаин, Лоренцо. Никто не требует от вас невозможного.
— Дэк, — вмешался торопливо Дюбуа. — Это неправильно. Нам следует по крайней мере…
— Заткнись, Джок. До гипноза дело еще не дошло. Лоренцо, мы хотим, чтобы вы сыграли роль одного человека. Причем сделать это необходимо так, чтобы ни одна живая душа — понимаете, НИ ОДНА — не догадалась, что это подмена. Согласны вы на такую работу?
Я нахмурился.
— Сначала вам следовало бы спросить, не могу ли я, а хочу ли я делать это. А в чем, собственно, дело?
— К подробностям мы перейдем позже. Грубо говоря, это обычная роль известного политического деятеля. Отличие состоит в том, что необходимо быть настолько похожим, чтобы ввести в заблуждение людей, хорошо знающих его, и не выдать себя даже при личной беседе. Это не просто прием парада с трибуны или награждение медалями девушек-скаутов. — Он пристально взглянул на меня. — Нужно быть настоящим артистом, чтобы так перевоплотиться.
— Нет, — быстро сказал я.
— Но почему? Ведь вы даже не знаете, что от вас требуется. Если вас мучит совесть, то уверяю, что ваши действия не причинят вреда тому человеку, которого вам предстоит сыграть, и вообще чьим-либо законным интересам. Это действительно необходимо сделать.
— Нет.
— Но почему, ради бога, почему? Вы даже не представляете, сколько мы вам заплатим.
— Деньги роли не играют, — твердо сказал я. — Я актер, а не двойник.
— Не понимаю. Множество актеров с удовольствием заколачивают деньгу, публично появляясь вместо знаменитостей.
— Таких людей я считаю проститутками, а не коллегами, Позвольте, я объясню вам свою точку зрения. Разве можно уважать человека, который пишет книги за другого? Можно ли уважать художника, который позволяет кому-то подписывать свою картину — за ДЕНЬГИ? Но, возможно, вы чужды миру искусств, сэр, поэтому я попробую объяснить это на другом примере, более понятном вам. Смогли бы вы за ДЕНЬГИ взяться управлять кораблем, в то время как кто-то другой будет ходить в вашей форме и, совершенно не владея искусством управления кораблем, публично называться пилотом? Ну как?
— Смотря сколько за это заплатят, — фыркнул Дюбуа.
Бродбент грозно взглянул на него.
— Кажется, я начинаю понимать.
— Для художника, сэр, самое важное — это слава и признание. Деньги же — просто презренный металл, с помощью которого он может спокойно творить.
— Хм-м-м… хорошо, следовательно, просто за деньги вы этого делать не хотите. Может быть, вас интересует что-нибудь другое? А если бы вы знали, что это необходимо и что никто иной не смог бы проделать это лучше, чем вы?
— Допускаю такую возможность, хотя и не представляю подобных обстоятельств.
— А вам ни к чему их представлять; мы сами вам все объясним.
Дюбуа вскочил с дивана.
— Но, Дэк, послушай, нельзя же…
— Отстань, Джок! Он должен знать.
— Он все узнает, но не сейчас… и не здесь. А ты не имеешь никакого права рассказывать ему сейчас, подвергая тем самым опасности других. Ведь ты ничего не знаешь о нем.
— Я иду на сознательный риск, — Бродбент снова повернулся ко мне.
Дюбуа схватил его за плечи и снова развернул к себе лицом.
— Сознательный риск, черт бы тебя побрал, да?! Я давно тебя знаю — но на этот раз, прежде чем ты откроешь рот… в общем после этого один из нас точно не сможет ничего рассказать.
Бродбент был удивлен. Он холодно ухмыльнулся Дюбуа.
— Джон, сынок, ты, кажется, считаешь себя достаточно взрослым, чтобы справиться со мной?
Дюбуа уступать, по-видимому, не собирался.
Бродбент был выше его на целую голову и тяжелее килограммов на двадцать. Я поймал себя на том, что Дюбуа сейчас мне симпатичен. Меня всегда очень трогали беззаветная отвага котенка, природная храбрость боевого петуха, решимость маленького человека сражаться до последнего, но не быть сломленным… А так как я был уверен, что Бродбент не собирается убивать партнера, то следовало ожидать, что его коллега попросту окажется сейчас в роли боксерской груши.
У меня и в мыслях не было вмешиваться в их ссору. Любой человек имеет право сам решать, когда и как быть битым.
Я чувствовал, что напряжение возрастает. И вдруг Бродбент расхохотался и хлопнул Дюбуа по плечу со словами:
— Молодец, Джон! — Потом он повернулся ко мне и сказал: — Извините, нам нужно на несколько минут оставить вас в одиночестве. Нам с другом нужно кое-что обсудить.
В номере имелся укромный уголок, оборудованный фоном и автографом. Бродбент взял Дюбуа за руку и отвел туда. Там у них завязался какой-то оживленный разговор.
Иногда подобные уголки не полностью гасят звук. Но “Эйзенхауэр” был заведением высокого класса, и поэтому все оборудование в нем работало отлично. Я видел, как шевелятся их губы, но до меня не доносилось ни звука.
Зато губы мне были хорошо видны. Бродбент расположился ко мне лицом, а его оппонента можно было видеть в зеркале на противоположной стене. Когда я выступал в качестве знаменитого чтеца мыслей, отец лупил меня до тех пор, пока я не овладел в совершенстве безмолвным языком губ — читая мысли, я всегда надевал очки, которые… и требовал, чтобы зал был ярко освещен, одним словом, я читал по губам.
Дюбуа говорил:
— Дэк, ты чертов идиот, невозможный, преступный и совершенно невыносимый кретин. Ты что, хочешь, чтобы остаток своих дней мы провели на Титане, таская бесчисленные камни?! Это самодовольное ничтожество сразу же наложит в штаны.
Я чуть не пропустил ответа Бродбента. В самом деле, “самодовольный”, ничего себе! Умом я, конечно, осознавал свой гений, но в то же время сердцем чувствовал, что человек я достаточно скромный.
Бродбент:
— …не имеет значения, что крупье мошенник, если это единственная игра в городе. Джок, никто больше не сможет нам помочь.
Дюбуа:
— Ну хорошо, тогда привези сюда дока Скорча, загипнотизируйте его, вколите ему порцию веселящего. Но не посвящайте его во все подробности — пока с ним не все ясно и пока мы остаемся в дерьме.
Бродбент:
— Но Скорч сам говорил мне, что мы не можем рассчитывать только на гипноз и лекарства. Для наших целей этого недостаточно. Нам требуется его сознательное действие, разумное сотрудничество.
Дюбуа фыркнул.
— Что же в нем разумного! Ты посмотри! Ты когда-нибудь видел петуха, разгуливающего по двору? Да, он примерно того же роста и комплекции, и форма головы у него почти такая же, как у Шефа, — но это и все! Он не выдержит, сорвется и испортит все дело. Ему не под силу сыграть такую роль — это просто дешевый актеришка.
Если бы великого Карузо обвинили в том, что он взял не ту ноту, он не был бы более оскорблен, чем я. Мысленно я призвал в свидетели Борбэджа и Бута, они подтвердили бы, что это вопиющее по своей несправедливости обвинение. Внешне же спокойно продолжал полировать ногти и делал вид, что абсолютно спокоен — отметив про себя, что когда мы с Дюбуа познакомимся поближе, я заставлю его сначала смеяться, а потом плакать — и все это на протяжении двадцати секунд. Я выждал еще несколько мгновений, затем встал и направился в звукозащищенный угол. Когда они увидели, что я собираюсь войти, то сразу же замолчали. Тогда я тихо сказал:
— Хватит, джентльмены. Я передумал.
Дюбуа облегченно вздохнул.
— Так вы не согласны на эту работу?
— Я имел в виду, что принимаю предложение. И не нужно ничего объяснять. Полагаюсь на дружище Бродбента: он уверял, что мне не придется вступать в сделку со своей совестью, — и я ему верю. Он утверждал, что ему необходим актер. Но материальная сторона дела — не моя забота. Одним словом, я согласен.
Дюбуа переменился в лице, но ничего не сказал. Я ожидал, что Бродбент будет доволен, и с его души упадет камень, но вместо этого он выглядел обеспокоенным.
— Хорошо, — согласился он, — тогда давайте обсудим все до конца. Я не могу точно сказать, в течение какого времени мы будем нуждаться в ваших услугах. Но мы, конечно, воспользуемся вашими услугами сроком в несколько дней, и за это время вам придется сыграть свою роль только раз или два.
— Это не имеет значения, если у меня будет достаточно времени войти в роль — перевоплотиться. Но скажите хотя бы приблизительно, на сколько дней я вам понадобился? Должен же я известить своего агента!
— О нет! Ни в коем случае!
— Ладно… Так каков же все-таки срок? Неделя?
— Наверное, меньше, иначе мы пропали.
— Что?
— Да нет, это я так. Вам достаточно будет ста империалов в день?
Я поколебался, вспомнив, с какой легкостью он воспринял мою информацию о минимальной плате за небольшое интервью, и решил, что сейчас самое время сделать широкий жест. Я попросту отмахнулся от него.
— Сейчас не стоит об этом. Вне всякого сомнения, ваш гонорар будет соответствовать уровню моего представления.
— Хорошо, хорошо, — Бродбент нетерпеливо повернулся к Дюбуа. — Джок, свяжись со стартовой площадкой, свяжись с Полем. Затем позвони Лэнгстону и скажи, что мы приступаем к выполнению плане “Марди Грае”. Пусть он синхронизируется с нами. Лоренцо… — он знаком велел мне следовать за ним и направился в ванную. Там он открыл небольшой ящичек и спросил: — Можете ли вы как-нибудь использовать этот хлам?
Да, это действительно был “хлам” — что-то вроде дорогого и непрофессионального набора косметики, которые обычно покупают юнцы, рвущиеся на подмостки. Я взглянул на все это с легким недоумением. — Если я правильно понял вас, сэр, вы хотите, чтобы я немедленно начал работу по перевоплощению? И вы даже не дадите мне времени на изучение прообраза?
— А! Нет, нет, нет! Просто я хотел попросить вас изменить лицо — на случай, если кто-то узнает вас, когда мы будем выходить из отеля… Это возможно, не так ли?
Я холодно заметил, что быть узнаваемым публикой — это ноша, которую вынуждены нести все знаменитости. И даже не стал добавлять, что наверняка большое количество людей сразу узнает Великого Лоренцо в любом общественном месте.
— О’кэй. В таком случае, измените свою физиономию так, чтобы вас никто не узнал. Он быстро вышел.
Я вздохнул и стал рассматривать детские игрушки, которые он определенно считал орудием моего искусства, — жирный крем, пригодный разве что для клоуна, вонючие резиновые накладные элементы, фальшивые волосы, словно вырванные с мясом из ковра, устилающего гостиную тетушки Мэгги. Зато ни одной унции Силикоплоти, ни одной электрощетки и вообще никаких современных орудий моего ремесла. Но подлинный художник может творить чудеса уже лишь с помощью своего гения. Я подрегулировал освещение и углубился в творческие размышления.
Существует несколько способов изменить лицо так, чтобы не быть узнанным. Самый простой — это отвлечь от лица внимание. Оденьте человека в форму — и его наверняка никто не заметит. Смогли бы вы, например, восстановить в памяти
Я решил не применять этот примитивный прием, так как рассудил, что мой наниматель высказал желание, чтобы меня не заметили совсем, а не из-за какой-нибудь уродливой черты лица. Это уже гораздо труднее; кто-либо может заметить подвох, но реально для этого требуется большое искусство. Мне необходимо было самое обычное лицо, не поддающееся запоминанию, как подлинное лицо бессмертного Алека Гиннеса. К несчастью, аристократические черты моего лица слишком изысканы, слишком приятны — большое неудобство для характерного актера. Как любил говорить мой отец: “Ларри, уж больно ты симпатичный! Если вовремя не избавишься от лени и не изучишь как следует наше ремесло, придется тебе лет пятнадцать поболтаться в “мальчиках” и при этом думать, что ты настоящий актер, а потом остаток жизни прозябать в фойе, продавая пирожные зрителям. “Балбес” и “Красавчик” — два наиболее оскорбительных термина в шоу-бизнесе — и ты, к моему огорчению, соответствуешь как одному, так и другому.
После этого он снимал ремень и принимался стимулировать мою сообразительность. Папа был психологом-практиком и твердо верил, что постоянный массаж ягодично-седалищной мышцы с помощью ремня способствует оттоку избыточной крови из мальчишеских мозгов. Может, теория эта и была довольно сомнительной, но результаты оправдывали метод; когда мне стукнуло пятнадцать, я мог стоять на голове на тонкой проволоке и декламировать страницу за страницей Шекспира или Шоу или устроить целое представление из прикуривания одной сигареты.
Я пребывал в состоянии глубокой задумчивости, когда Бродбент вновь заглянул в ванную.
— Боже милостивый! — воскликнул он. — Вы еще даже не начали?
Я холодно глянул на него.
— Я предполагал, что вам требуется лучшее, на что я способен; в таком случае спешка может только повредить. Как вы думаете, сможет ли даже отличный кулинар придумать новое блюдо, сидя на несущейся галопом лошади?
— Черт их побери, этих лошадей! — Он взглянул на часы. — У вас в распоряжении остается шесть минут. Если вы за это время ничего не способны сделать, что нам придется положиться на удачу.
Еще бы! Конечно, я бы предпочел получить побольше времени, но и в Искусстве быстрой трансформации я едва ли не превзошел отца; “Убийство Хью Лонга” — за семь минут пятнадцать частей, и однажды я успел сыграть эту вещь, обогнав его на девять секунд.
— Стойте там, где стоите, — бросил я ему. — Я сейчас буду готов. — Затем быстро загримировался под Бенни Грея, неприметного ловкого человека, который совершает убийство за убийством в “Доме без дверей”, — два быстрых мазка для придания безвольности очертаниям моих щек от крыльев носа к уголкам рта, легкие тени под глазами — намек на мешки и фактор № 5 — землистого цвета грим поверх всего. Процедура заняла никак не больше двадцати секунд — я мог бы проделать ее во сне Постановка с моим участием шла на подмостках девяносто два раза, прежде чем ее отсняли на пленку.
Затем повернулся к Бродбенту, и тот ахнул:
— Великий боже! Глазам своим не верю!
Я оставался “Бенни Греем” и не улыбался в ответ на такой возглас восхищения. Чего Бродбент не мог понять, так это того, что жирный грим не нужен. Конечно, он немного облегчает дело, но я — то использовал его, в основном, потому что он ждал этого; будучи дилетантом, он, естественно, предполагал, что искусство перевоплощения заключается, в основном, в гриме и пудре.
Бродбент продолжал таращиться на меня.
— Послушайте, — приглушенно произнес он, — а не могли бы вы сделать что-нибудь в этом роде со мной? Но только быстро?
Я уже готов был сказать “нет”, когда сообразил, что это отличное испытание моему профессиональному мастерству. У меня было непреодолимое искушение сказать ему, что попади он в руки моего отца, то уже через пять минут он бы смело водил за нос простачков на барахолке, но я решил, что лучше этого не делать.
— Вы просто хотите, чтобы вас не узнали? — спросил я.
— Да! Точно! Нельзя ли меня как-нибудь перекрасить или приделать фальшивый нос, или что-нибудь в этом духе?
Поделиться книгой: