Помоги проекту - поделись книгой:
Я провел на этом месте целый день, и всякий раз не переставал дивиться поразительному приветственному церемониалу, принятому среди птиц. Самцы и самки не уступали друг другу в галантности. Каждый, приходя в свое гнездо, обязательно приносил с собой клочок водорослей, веточку или красивую морскую звезду.
По наблюдениям ученых, занимающихся сравнительным исследованием поведения животных, приветственный ритуал довольно широко распространен среди пернатых и играет важную роль в их взаимоотношениях. Дело в том, что многие птицы с трудом опознают своего партнера на расстоянии. Поэтому та, что подлетает к гнезду, должна дать знать о своем приближении и тем или иным способом выразить свои дружественные намерения. Кваква еще в полете посылает традиционное приветствие, иначе партнер не пустит ее в гнездо. Даже собственные дети не признают ее.
Приветственные жесты символизируют приближение друга. Белая цапля в радушном поклоне вытягивает шею далеко вперед, серая цапля поднимает ее свечой к небу, аист откидывает до предела назад, так что голова касается спины, и щелкает клювом. Разные как будто формы приветствия, но всем им присуще одно: шея вытянута, что говорит о мирных намерениях, тогда как при нападении она изогнута в форме буквы S. Очень агрессивная чайка обыкновенная, чья голова словно бы облачена в грозную темную маску, при встрече с партнером поворачивается к нему затылком, чтобы не смотреть на него, ибо смотреть — значит угрожать.
По сути дела, поведение птицы можно сравнить с действиями воина-массаи, втыкающего перед гостем свое копье в землю. Мы повторяем тот же жест, когда берем ружье к плечу, то есть приводим его в положение, из которого нельзя выстрелить, или когда пожимаем друг другу руки: протягиваем раскрытую правую ладонь, показывая, что она свободна от оружия. В старину было принято в аналогичных случаях снимать шлем. Отсюда идет наш обычай приподнимать при встрече шляпу.
Чтобы выразить своему партнеру дружеские чувства, многие птицы производят действия, необходимые при попечении о птенцах. Принося материал для постройки гнезда, баклан как бы говорит: «Мы будем вместе строить гнездо».
В этой связи мне вспоминается один, казалось бы неприметный, но памятный случай, происшедший на биологической станции Вильхельминенберг около Вены. Отто Кениг, основатель и руководитель станции, привез с озера Нейзидлер-Зе серых цапель. До тех пор мы имели дело только с птенцами, взятыми прямо из гнезда, которые легко позволяли себя кормить. На этот раз цапли, уже, очевидно, взрослые, отказывались от пищи и бросались на нас, норовя клюнуть. И тут Кенига осенила мысль. Он принес камышинку и протянул цаплям. Одна кинулась было на Кенига, но вдруг, словно споткнувшись обо что-то, остановилась, бережно взяла камышовую метелку и опустила ее перед собой. С тех нор она стала ручной. Значит, птица правильно восприняла благожелательный жест, который Кениг подсмотрел у цапель на воле: ухаживая за самкой, самец обязательно приносит ей стебель камыша.
Самец крачки преподносит своей избраннице в качестве свадебного подарка рыбу, по-видимому в знак того, что будет усердно о ней заботиться. А пара шимпанзе, испытывающих нежные чувства, перекладывают изо рта в рот кусочки пищи.
Исследователи Ротман и Тойбер полагают, что в этом символическом кормлении следует искать происхождение поцелуя.
Всем без исключения животным обряд приветствования помогает избежать враждебных выпадов со стороны сородичей, в том числе хорошо знакомых и дружественных. Я лишний раз убедился в этом, наблюдая за нелетающим бакланом. Я неоднократно отбирал у него подношения, которые он нес к гнезду. Сделать это сравнительно нетрудно — галапагосские птицы не боятся людей. После короткой заминки баклан продолжал ковылять к своей цели, но сидевший в гнезде партнер встречал его ударами клюва. Отвергнутый быстро находил веточку или кусочек водорослей и только тогда получал разрешение приблизиться. Кстати сказать, и у нас приветствие имеет то же назначение. Стоит нам раз-другой не поздороваться с родными, друзьями или товарищами по работе, и мы тут же почувствуем неприкрытую, далеко не дружественную настороженность своих близких; отношения заметно ухудшатся.
Солнце медленно садилось за Нарборо. Массивный силуэт вулкана резко чернел на фоне пламенеющего предвечернего неба. Бакланы собрались около гнезда, я тоже облюбовал себе место для ночлега. На песчаной береговой полосе гостеприимно раскинулся куст криптокарпуса, под сенью которого я и расположился. Еще какое-то время при свете луны я записывал впечатления дня, а затем погрузился в глубокий сон. Разбудило меня чье-то громкое сопение. С криком ужаса я вскочил и увидел перед собой пару огромных, совершенно круглых глаз, в лунном свете сверкавших над щетинистой порослью усов. Это был не мираж — я смотрел в глаза старому морскому льву! От страха я не знал, что делать, но, к счастью, морской лев испугался не меньше меня. С хриплым ревом он бросился прочь и лишь метрах в тридцати от меня улегся на покой. Снова все стихло, но сои уже бежал от меня, и я прислушивался к шуму прибоя, пока не побледнели звезды и не занялся новый день.
Наскоро съев несколько кексов и запив их остатками остывшего чая из термоса, я пошел вдоль берега. Сейчас, пока еще стояла утренняя прохлада, ходьба доставляла большое удовольствие, хотя идти было трудно. Берег местами был сложен массами лавы, которая, застыв, первоначально образовала ровную поверхность, но под влиянием землетрясений так искорежилась, что почва кое-где напоминала поле, усеянное черепками. Острая галька в один миг не оставила живого места на моих ботинках. К тому же мне приходилось пробираться сквозь заросли мангровых, пышно разросшихся в защищенных от ветра местах. Воздушные корни, стелющиеся по земле, порой представляли собой трудно преодолимое препятствие. На иных стволах лежали морские игуаны, заползшие туда, чтобы быть поближе к утреннему солнцу. Наконец я снова подошел к высокому лавовому барьеру, прорезанному глубокими трещинами, в которых гулко бурлила морская вода. И вот здесь-то, под тенистыми навесами лавы, не дававшими воде прогреться, я увидел галапагосских пингвинов. Прелестные маленькие птицы сидели в тени, около моря. Белоснежные грудь и живот составляли резкий контраст с черными плавниками и спиной. Глаза были окаймлены светлыми кругами наподобие очков, в точности как у Магеллановых и гумбольдтовых пингвинов, которые сродни галапагосскому пингвину. Последний очень похож на них, но несколько уступает по величине: длина его 50 сантиметров, вес 2,5 килограмма. Этот род пингвинов — к нему принадлежат также гумбольдтовы и Магеллановы пингвины — может служить наглядной иллюстрацией закона Бергмана, согласно которому близкородственные виды по мере продвижения к тропикам уменьшаются в размерах. Другой пример — императорские и королевские пингвины. Как известно, первые обитают в очень холодных областях Антарктики и их вес колеблется от 26 до 42,7 килограмма, вторые — в более умеренных поясах, где температура редко падает ниже нуля. Их вес составляет в среднем 20 килограммов. Эти изменения родственных видов вызваны приспособлением к окружающей среде. Чем крупнее животное, тем меньшей по отношению к его объему оказывается поверхность теплоотдачи. У животных, живущих в холодных областях, размер туловища больше, а конечностей и головы меньше.
При моем появлении оба пингвина поднялись, но быстро успокоились и легли рядышком на брюхо. Через несколько минут они принялись прихорашивать друг друга, хотя я стоял менее чем в трех метрах от них. Тонкими клювами они причесывали «очки», нежно касаясь каждого перышка в отдельности.
Затем пингвины снялись с места и доковыляли до края скалы. Там они постояли в нерешительности, как если бы каждый предоставлял другому первым войти в воду. Казалось даже, что купание их вовсе не прельщает. Быть может, они инстинктивно чувствовали, что вода таит в себе опасности для них? Антарктические пингвины, собираясь на берегу стаями, обычно толкают друг друга до тех пор, пока один из них не падает в воду. Если он не становится тут же жертвой морского леопарда или акулы, все остальные немедленно погружаются в море.
Наконец оба моих галапагосских знакомца прыгнули ногами вперед в воду и поплыли. Ударяя плавниками, этими видоизмененными крыльями, они чуть ли не летели над водой, держа ноги вытянутыми назад.
Я осмотрел местность вокруг в поисках гнезда и нашел его спрятанным глубоко в расселине скалы. Вряд ли бы мне удалось его обнаружить, если бы не пятна гуано, белевшие вблизи неприметного гнезда. Углубление, выложенное лишь несколькими камушками, скрывалось под самым навесом лавы толщиной два метра чуть выше верхней точки, достигаемой высоким приливом. Птицы наверняка выбрали самое прохладное место на острове. К сожалению, я перегрелся на солнце, очень устал и решил поэтому идти к лодке, но тем не менее был очень доволен, что мне все же довелось познакомиться с миниатюрными галапагосскими пингвинами.
На «Ксарифе» выбирали якорь. Мы покидали Академическую бухту острова Индефатагебль. Прощаясь с нами, немецкий поселенец Карл Ангермайер между прочим сказал, что один здешний эквадорец держит на забаву детям маленького пингвина. Мы знали, как редко встречаются эти птицы, как они страдают от неправильного обращения, и решили попытаться помочь пленнику.
Пенни — так звали пингвина — мы нашли в погребе для картофеля. Он встретил нас короткими хриплыми криками и тут же бросился навстречу через кучу картофеля, насколько позволяла веревка, которой он был привязан за ногу к столбу. Бедный малыш с первой минуты полюбился нам, и после длительных переговоров мы купили его за пять долларов. Только выйдя на свет, мы заметили, какой у пингвина жалкий вид. Он чуть ли не умирал от голода, перья на брюхе слиплись от грязи и утратили водонепроницаемость. Отпусти мы его на волю, как предполагали вначале, он бы, скорее всего, быстро погиб. Так он попал на борт «Ксарифы», где делал все, чтобы время для нас не текло слишком медленно.
Абсолютно не тяготившийся неволей, Пенни обладал превосходным аппетитом, и, поскольку на меня возложили заботы о его питании, я с утра до вечера был занят тем, что ловил рыб. Пенни в один присест поглощал штук десять рыбок величиной в ладонь, а ел он три раза в день — утром, днем и вечером. Он бегал свободно по палубе и ко всем относился дружелюбно, его общительность порой становилась даже обременительной. Когда я сидел в лаборатории, он непременно карабкался мне на колени и кряхтя лез наверх и болтал ногами до тех пор, пока не оказывался рядом с пишущей машинкой.
Тогда он мигом успокаивался и, довольный, смотрел на меня, сонно мигая, но мир длился недолго, на столе вскоре появлялось большое белое пятно, и Пенни с позором изгонялся. На него, однако, было невозможно долго сердиться и, уж конечно, ни у кого не хватало духа запереть его. Чтобы все же как-то защититься от Пенни, хотя бы на время, мы городили вокруг наших столов непреодолимые для него баррикады. «Доктор Шеер сегодня сам по доброй воле сел в клетку и не намерен выходить из нее, пока поблизости находится Пенни», — писал я в те дни жене. Вскоре каждый из нас имел свою небольшую клетку и работал лишь в ней. Пенни оказался хозяином на борту! Нашу судовую кошку он приструнил в первый же день. Увидев ее, он вытянул шею, расправил крылышки и с громким трубным криком ринулся в атаку. Кошка моментально ретировалась и с тех пор по-настоящему боялась Пенни.
А что выделывал Пенни, когда в первый раз увидел себя в зеркале! Явно удивленный, он посмотрел на свое изображение сначала одним, потом другим глазом, подошел поближе и попытался ощупать его клювом, а когда это не удалось, выпрямился во весь рост, поднял клюв к небу, громко закричал и начал медленно и важно хлопать своими крылышками. Он, безусловно, хотел произвести хорошее впечатление на незнакомца. Но когда тот ответил тем же, наш Пенни не выдержал. Он бросился на своего двойника и, не вмешайся мы вовремя, наверняка разбил бы зеркало.
После нескольких недель, проведенных на борту, Пенни снова стал жирным, как и подобает пингвину, оперение его засияло чистотой. Он любил купаться. В бурную погоду он с удовольствием плавал в соленой воде, собиравшейся в стоках по бокам палубы. С каждым днем он проявлял все больше прыти и однажды, когда мы бросили якорь у острова Кокос, прыгнул за борт. Он долго с наслаждением плескался в воде, поворачивался то на правый, то на левый бок, тер себе крыльями брюхо. За это время мы успели спустить на воду лодку.
Накупавшись вдоволь, Пенни принялся ловить рыбу. Даже наевшись, он продолжал лов, но, поймав, не заглатывал добычу, а тут же отпускал ее на волю. Но стоило Пенни заметить, что мы следуем за ним, как он поплыл в другую сторону, а когда мы принялись его догонять, пустился наутек. Он, несомненно, боялся лодки. Я нырнул в воду, полагая, что он не испугается человека, из рук которого принимал пищу. Однако маленький пингвин проявлял панический страх перед плывущим за ним человеком, а так как двигался он быстро и ловко, мы скрепя сердце решили отказаться от преследования.
Спустя час после нашего возвращения один из матросов крикнул, что Пенни сидит неподалеку на утесе. Мы подплыли к скалам, соблюдая величайшие предосторожности. Я сошел на берег и стал медленно приближаться к птице, что, впрочем, оказалось совершенно излишним. Здесь, на суше, пингвин не боялся человека, он приветствовал меня, я бы сказал, дружески и безропотно разрешил поднять его и отнести на яхту. То же самое повторилось спустя некоторое время. Снова мы последовали за Пенни в воду, но он не узнавал даже меня и выказывал все признаки страха. На берегу же он моментально проникался прежним доверием к нам. Я объясняю это странное поведение тем, что пингвину только в море угрожают опасности, в частности акулы. Поэтому он инстинктивно боится всего, что движется за ним по воде, и не узнает даже человека, который его кормит. Однако на суше, где у пингвина нет врагов, он ничего не опасается.
Однажды Пенни отказался от пищи. Я предлагал ему лучших рыб — он только нехотя качал головой. Совершенно неподвижно стоял он в углу, и даже купание на сей раз не привлекло его. Напротив, он боялся воды и энергично отбрыкивался, когда мы пытались посадить его в лужу. Через два дня — Пенни по-прежнему ничего не ел — со спины и с брюха у него большими клочьями полезло короткое пушистое оперение. На месте выпавших перьев остался совсем тонкий пух. Вид у Пенни был прежалкий. На голове и шее старые перья держались дольше всего, и казалось, что на Пенни надето жабо. Так же быстро, как выпали старые перья, отросли новые. Через десять дней наш Пенни стал прежним красавцем, только немного похудевшим от длительного поста, но он поспешил прыгнуть в воду и наесться до отвала.
Внезапно наступающая быстрая линька — одно из приспособлений к условиям жизни в воде. Во время линьки оперение теряет водонепроницаемость, птица не в состоянии ловить рыбу, следовательно, этот период должен кончиться как можно скорее. В сентябре я видел в бухте Элизабет на Альбемарле линяющих пингвинов: они, явно выжидающе, стояли большими группами на берегу.
Пенни быстро оправился от линьки и стал проявлять прежнюю живость. Мы все к нему очень привязались, но он уже смотрел в сторону и еще до того, как мы собрались домой, исчез навсегда.
Восхождение на вулкан
Я полюбил Нарборо с первого взгляда. Никогда не забуду, как постепенно вырисовывался из голубоватой дымки вулкан-колосс и наконец предстал перед нами во всем своем величии. На 1600 метров возвышается он тяжелой громадой над морем, и оно, разбиваясь о его утесы, превращается в белую пену. Черные потоки лавы прочертили бока вулкана, как если бы это был перекипевший чан с варом. Узкие серо-желтые полоски указывали места, где имелась скудная растительность. Они волновали мое воображение: какая жизнь может существовать в этой пустыне? 55 лет назад Бек нашел на склонах вулкана одну-единственную черепаху. Она представляла собой ярко выраженный особый подвид, следовательно на острове должны водиться ее сородичи. А что таится наверху, у края кратера, закутанного облаками, и в самом кратере, достигающем 7 километров в ширину? Судя по данным аэрофотосъемки, там находилось озеро, но к его берегам никто никогда не спускался. В 1954 году у нас тоже не хватило времени осмотреть остров, но, прощаясь тогда с ним, я дал себе слово возвратиться и подняться на вулкан.
И вот 5 сентября 1957 года небольшой рыболовный катер высадил нас на северном берегу острова, в 4 километрах к востоку от Кабо-Дугласа. Если верить карте, отсюда начинался кратчайший путь к кратеру. Кроме меня, на штурм вулкана пошли оба моих коллеги, доктор Боумэн и Рудольф Фройнд, и немецкий поселенец Карл Ангермайер. В качестве носильщиков нас сопровождали трое эквадорцев — Энрико Фуэтес, Джильберто Монкайо и Мигуэль Кастро.
Шкипер кивнул нам на прощание и повернул катер обратно к мысу Эспиноза — там в спокойной гавани он будет ожидать нас. Мы остались одни — все пути к отступлению были отрезаны. Взвалив на спины походное снаряжение, продукты, по два с половиной галлона воды, фотопринадлежности — каждый примерно по 25 килограммов, — мы зашагали под лучами полуденного солнца.
Первые 200 метров дались нам легко — свежие потоки лавы пощадили этот участок. Он казался островом среди безжизненной черной лавы. На скудной почве росла чахлая трава, кое-где попадались бульнезия, карликовая скалезия, кусты кротона и скутеи. Меня поразили лежавшие повсюду экскременты в форме сигары. Кто их оставил? Может быть, редко встречающаяся наземная игуана? Неужели мне суждено увидеть здесь желтокожего собрата морской игуаны? Однако пока мы не заметили ни одного живого существа. Кто бы ни оставил эти испражнения, он, очевидно, спрятался от жары. К сожалению, очень скоро зеленый островок остался позади, и нам пришлось идти по неровным острым кускам шлака. То и дело из-под наших ног скатывались вниз камни.
Миля за милей — и ни одной травинки посреди покрытого пеплом пространства. Даже неприхотливые кактусы не оживляли унылой серой поверхности. И тем удивительнее было видеть сидящих повсюду меж глыбами лавы кузнечиков. Я захотел поднять одного, и только тогда заметил, что эти совершенно живые с виду насекомые, сидевшие в такой естественной позе, на самом деле всего лишь высохшие мумии: их настиг смертоносный поток лавы.
Тысячи кузнечиков, бабочек и других насекомых попали в эту жуткую ловушку. Печальное кладбище! Только один-единственный раз мимо прошмыгнуло живое существо — маленький черный килехвост, который, очевидно, питался застывшими в лаве насекомыми. Паукам — их тонкие сети висели между обломками лавы, — без сомнения, жилось также недурно. Небольшие конусы с причудливо изрезанными краями венчавших их кратеров придавали безотрадным, покрытым пеплом склонам основного вулкана мрачную красоту. Это был дикий вулканический ландшафт, какого ранее мне никогда не доводилось видеть.
На Нарборо, Джемсе и Альбемарле вплоть до недавнего времени действовали вулканы. Это «горячие» острова архипелага. Самое сильное извержение вулкана Нарборо произошло около 130 лет назад. Капитан Бенджамин Моррел оставил яркое описание стихийного бедствия.
14 февраля 1825 года в два часа ночи капитан Моррел внезапно услышал такой грохот, как если бы десять тысяч громовых раскатов одновременно сотрясли воздух. Ослепительный свет озарил местность. «Если бы моих людей разбудил гром страшного суда, они бы и тогда не выскочили на палубу быстрее. Смертельно бледные от ужаса, лишившись дара речи, они пребывали в полном замешательстве. С неба, казалось целиком объятого пламенем, низвергались миллионы метеоритов и падающих звезд, навстречу им с вершины Нарборо устремлялись огненные языки на высоту не менее 600 метров. В половине пятого содержимое мощного котла достигло его краев и потоком жидкого пламени выплеснулось наружу. Нам хорошо было видно, как река расплавленной лавы, описывая зигзаги вокруг препятствий, катила свои страшные воды по направлению к морю, отстоявшему от раскаленного жерла вулкана на расстоянии 5 километров. Ослепительный поток бежал по впадине шириной 100 метров, словно могучая река расплавленного металла, только что выпущенного из печи. Хотя гора была крутой, а впадина широкой, огненная река текла недостаточно быстро. В нескольких местах она вышла из берегов и образовала ручьи, многократно ветвившиеся во всех направлениях. И каждый ручей ринулся к морю, как будто желал охладить свой жар в его пучине. Казалось, демон огня спешит в объятия Нептуна. И в самом деле, поднялось страшное волнение, когда они, наконец, встретились. Океан неистовствовал, ревел и выл, как если бы в бездне преисподней разыгрались силы ада».
В 3 часа утра Моррел, судно которого стояло в 16 километрах к северу от Нарборо, измерил температуру воздуха. Она оказалась равной 22°, воды — 16°. В 11 часов утра температура воздуха поднялась до 45°, а воды — до 38°. С такелажа судна капал деготь, из пазов текла расплавившаяся смола. Воздух был совершенно неподвижным, и положение становилось все более угрожающим. Весь день вулкан бушевал с неослабевающей силой. В четыре часа пополудни температура воздуха достигла 51°, а воды — 40°. Наконец, в 8 часов вечера подул легкий бриз. Судно пошло на юг через пролив, отделяющий Нарборо от Альбемарля. Моррел хотел как можно скорее поставить корабль с наветренной стороны от Нарборо, но для этого ему требовалось пройти всего лишь в 6,5 километрах от пылающих ручьев лавы. Когда корабль скользил по кипящему морю, Моррел серьезно опасался потерять часть своих людей. Температура воздуха составляла 64°, температура воды — 66°! На другой день, отойдя на 80 километров, он все еще видел, как поднималось во мраке ночи пламя с Нарборо. Семь месяцев спустя Моррел вернулся — вулкан еще пламенел, правда слабо.
Уильям Биб описывает извержение вулкана на Альбемарле, которое он наблюдал с борта экспедиционного судна «Арктурус». Рассказ путешественника изобилует интересными подробностями, поэтому мы решили воспроизвести его полностью. Он присутствовал при самом начале извержения и видел, как лава вырвалась из многочисленных отверстий и по проложенным ею канавкам устремилась к морю. Поток остывал настолько быстро, что уже в 6 метрах от жерла вулкана на поверхности жидкой лавы плавали куски черного шлака.
«Я увидел, — пишет Биб, — как широкий поток лавы разделился на пять рукавов, сползавших с тридцатиметровой скалы, словно щупальца гигантского ярко-красного спрута. Медленно стекли они в кипящую зеленую воду, и оттуда поднялась шипучая желтая пена сернистых испарений.
Казалось, что чей-то волшебный жезл время от времени приводит одну за другой силы природы в действие. Сначала вулкан с огромной скоростью и силой изверг из себя поток лавы. Море отреагировало немедленно. В страшном волнении оно поглотило гигантские количества красной жидкости и моментально превратило ее в колоссальные черные бомбы. Все бомбы взорвались одновременно и дождем изрыгнули вдаль иену прибоя, состоявшую наполовину из жидкости, наполовину из камней, а зазубренные осколки пронеслись подобно кометам, оставляя за собой хвост огня, газа и воды. Дым от взрыва заволок все вокруг, пока не настала очередь протекавшей рядом реки выйти из берегов.
Мы стояли достаточно близко, чтобы уловить все подробности, но ничего не могли слышать: ураганный ветер с моря заглушал шипение и грохот, клокотание и треск.
Время от времени огромный кусок скалы приподнимался, вздрагивал и медленно обрушивался в море; он вздымал горы пены, которые, подобно волнам прибоя, накатывались на расплавленную или уже остывшую лаву, и вода кипела и клокотала, словно в огромном котле. Пораженные, мы наблюдали, как желто-зеленый вал стремительно мчался вперед, чтобы уже в следующий миг, соприкоснувшись с багряной лавой, облачком вознестись вверх, к далекой горной вершине. Это была вселенская битва огня, воды, тверди и воздуха. Вообразить себе такое могут только астрономы, а совершить дано лишь создателю миров…
Я попытался определить скорость движения лавы и выбрал для этой цели поток шириной примерно шесть метров. Насколько я мог судить с расстояния порядка сотен метров, он стекал со скалы, достигавшей здесь высоты 30 метров. Я установил, что твердым черным глыбам, плававшим на поверхности, потребовалось две секунды, чтобы преодолеть этот путь. Следовательно, за час лава проходила 54 километра. Несмотря на сильный холодный ветер, жидкая лава долго сохраняла свою температуру — 1300–1650°, нигде не превращаясь в шлак, пока не соединялась с массой пара и воды. Невозможно даже представить себе, какая температура под землей могла заставить вскипеть этот колдовской котел.
Желтая пена поблизости от берега свидетельствовала о значительном содержании серы в воде, и я знал по опыту, что серые газы, чередовавшиеся с дымом, по крайней мере частично состояли из сероводорода и окиси углерода. Мысль, что лава обогащает наш мир, казалась реальностью. Новые массы водорода и двуокиси углерода, впервые распространившиеся в атмосфере, на наших глазах окрасили белый каменный массив в ярко-красный, розовый и черный цвета, с момента возникновения хранимые землей глубоко в ее недрах.
До сих пор мой взор занимал лишь неорганический мир, хотя с первой же секунды извержения все живое также пришло в движение. В течение двух часов после пробуждения вулкана его действие или вызванное им противодействие прямым или косвенным образом отразились на поведении многих животных. Не успели мы войти в зеленую воду, как мимо нас пронесся черный вал рыбы; это был косяк, вернее беспорядочное скопление, крупных тунцов, которые, сбившись в кучу, с силой устремились к синей воде, каждым своим движением выражая беспредельный страх. Недалеко от забортного трапа проплыл большой спрут, длиной не менее 90 сантиметров; он был полумертв, его щупальца едва шевелились; озорные волны, переливавшиеся разными цветами, плескались вокруг обмякшего тела. Затем волна пронесла морских червей и стаю рыбок, перевернувшихся на спину. Мой рассказ был бы богаче подробностями, если бы я вел наблюдения из маленькой лодки.
К моему удивлению, птицы чувствовали себя как ни в чем не бывало. Еще издали я заметил в бинокль, как нечто, что я принял вначале за шрапнель, вдруг с силой вырывается из скопления пара над лавой, но тотчас же падает обратно. Приблизившись, я, однако, увидел, что это были фрегаты и большие буревестники. Они, конечно, не ныряли в кипящую воду, но почти касались ее крыльями. Грохот и шипение необычных облаков из пара и дыма не пугали морских птиц, целыми стаями слетевшихся за легкой добычей, которая, словно манна небесная, внезапно появилась на поверхности моря.
Я попытался определить, сколько птиц находилось в районе извержения вулкана, и насчитал больше 250 вилохвостых качурок, 78 буревестников, представленных по крайней мере двумя видами, 36 фрегатов, 20 бурых олушей и 3 пеликанов. Они хозяйничали не только в зоне зеленой воды, но плотной стаей носились близ самого берега, где изливалась раскаленная лава. Их притягивали выбрасываемые на поверхность воды рыбы и другие живые существа, и я не раз наблюдал, как пар и газы буквально обволакивали птиц. Позднее я заметил в волнах трупы двух вилохвостых качурок и одного буревестника. Пернатые все же поплатились жизнью за свою безудержную жадность. Но всего печальнее была судьба взрослого морского льва, внезапно всплывшего близ самого берега моря. Пять раз его тело темной дугой мелькало над кипевшей водой, его прыжки достигали 2,5–3 метров в длину, но дикая боль слепила льва, и в конце концов он ринулся прямо в устье красного потока лавы. Исхода борьбы мы не видели — последним прыжком животное угодило смерти прямо в пасть».
Трудно даже себе представить, какое воздействие оказывает подобное стихийное бедствие на животный мир. Поэтому, глядя сейчас на крохотные островки растительности, теснимые со всех сторон нагромождениями лавы, я недоумевал и дивился, каким образом после такой катастрофы здесь могло остаться хоть что-либо живое. И тем не менее ящерицы, игуаны и растения, очевидно, оказались в силах пережить случившееся.
Под вечер мы достигли еще одного зеленого островка — он находился на высоте 200 метров над уровнем моря. До захода солнца оставалось не меньше часа, но, решив, что лучшего места для ночлега нам не найти, мы разбили здесь лагерь. Уподобясь белкам, мы собрали травы, и каждый построил себе что-то вроде удобного гнезда. Справа и слева от лагеря в долину тянулись мрачные полосы лавы, и на их фоне наш островок выглядел уютным пристанищем. Отсюда я мог видеть весь склон вулкана и берег: на черной лаве желтели редкие пятна растительности, море у берега лежало расплавленным свинцом, а на заднем плане высились едва проступавшие сквозь дымку тумана конусы вулканов Альбемарля с венцом туч вокруг каждого кратера. Казалось, вулканы парят над водой.
Маленький костер уютно потрескивал, запах свежего кофе вызывал аппетит. Мы поужинали мясными консервами, закусили печеньем и улеглись на покой. Заходящее солнце освещало зубчатые вершины трех соседних вулканов справа от нашего лагеря. Они напоминали старые замки с башенками по стенам, и чудилось, что уже в следующее мгновение они вдруг сбросят с себя оцепенение долгих веков. Обнаженные ветки бульнезии, под которой я лежал, тянули к небу свои жадные пальцы, словно старались схватить завесу тумана, медленно обволакивавшую нашу гору. Температура воздуха 25° ощущалась нами как приятная прохлада.
Утром все вокруг покрылось влагой, и мы без особого сожаления расстались с отсыревшим лагерем. Я, стуча зубами от холода, с 4 часов утра ожидал окончания ночи. В четверть седьмого рассвело настолько, что мы смогли двинуться вперед, но только около 8 часов утра вновь стало жарко. На высоте 600 метров на обычно пустынных лавовых склонах появились корковые лишайники, растительность «островов» стала немного богаче, однако ее по-прежнему образовывали те же виды, что и в засушливой прибрежной зоне. Преобладали низкие кусты кротона и бульнезии, трава была выжжена солнцем. В широком потоке лавы затерялся один-единственный цереус, но мы не пощадили его и лишили всех плодов. Кислые на вкус, они хорошо освежали. После полудня, достигнув высоты 750 метров, мы остановились на отдых. Выпили намного воды и растянулись в редкой тени куста. Только несколько тропидурусов нарушали здесь наше одиночество, да позднее появился весьма дерзкий пересмешник. Он перетрогал клювом все наши вещи, а затем принялся за мои ботинки, с безграничным терпением стараясь выдернуть из них шнурки. Однако старания его были безрезультатны. И тут вдруг я увидел поблизости существо, которое заставило меня одним прыжком вскочить на ноги. Маленький пересмешник взглянул на меня с грустным укором — я помешал ему. В десяти метрах от нашей стоянки крупная желтая игуана объедала скудные листья с куста кротона. Наконец-то я увидел этого редкостного обитателя Галапагосских островов! Усталость с меня как рукой сняло, я осторожно приблизился к игуане, достигавшей в длину не меньше полутора метров. Научное наименование пресмыкающегося — Conolophus — следует переводить как «друзоголов». И в самом деле, его черепная коробка, защищенная многочисленными в форме язычков щитками, напоминает кристаллическую друзу. В этом, как и во многих других особенностях строения этого животного, сказывается его родство с морской игуаной. Очевидно, оба вида происходят от общего предка, но один живет как амфибия в приморской полосе, другой — на суше. При всем их сходстве различие образа жизни все же проявилось в строении тела. У морской игуаны хвост длинный и плоский, у наземной игуаны — короткий и круглый, благодаря чему животное кажется более подобранным.
Передо мной стоял великолепный экземпляр. Затылок игуаны венчал гребень, состоявший из толстых роговых шишек и уменьшавшийся на спине. На бледно-желтом туловище, на боку и ногах выделялись большие красно-коричневые пятна. Складчатый затылок и отвисшая глотка были серо-белого цвета. Но больше всего обращали на себя внимание лучистые оранжево-красные глаза, пристально смотревшие сейчас на меня. У ног большой игуаны сидела под кустом еще одна очень толстая игуана, чуть поменьше размером, с менее развитым затылочным гребнем, по-видимому самка.
Когда меня отделяло от животных не больше четырех метров, самец одним рывком выпрямил все четыре ноги, вздыбил затылочный и спинной гребень и медленно поднял голову, так что кончик его морды уставился прямо в небо. Несколько секунд он оставался в этом положении, затем опустил голову, широко раскрыл пасть и кивнул, отчего его отвисший горловой мешок закачался из стороны в сторону. Я сделал шаг вперед, но тут игуана злобно зашипела и ударила хвостом, явно целясь в меня. Затем она убежала и спряталась в земляной норе. Вся нижняя часть туловища высовывалась, однако, наружу. Настоящая страусовая политика! Хвост соблазнительно торчал из дыры, приглашая ухватиться за него. Так вели себя на Галапагосах многие животные. Я уже привык к этому, но всякий раз не мог не удивиться заново. Я вытащил своего нового приятеля за хвост, но хотя соблюдал величайшую осторожность, игуана, в диком гневе хватавшая зубами все, что попадалось ей на глаза, достала ремни моего киноаппарата и прокусила их насквозь. Недаром ее могучие челюсти были вооружены двумя рядами острых зубов с тремя остриями! Как только я отпустил животное, оно снова исчезло в своей норе.
Все, кто знаком с повадками пресмыкающихся, удивятся, когда прочтут, что я поднял игуану за хвост. Дело в том, что игуаны Южной Америки да и наши маленькие ящерицы, почувствовав, что враг завладел их хвостом, немедленно от него освобождаются. Хвостовые позвонки у ящериц подразделены тонкой прослойкой на два отдела — передний и задний; особое устройство мышц хвоста способствует перелому позвонка в области прослойки. Ящерица убегая, оставляет врагу свой хвост, который продолжает извиваться и тем отвлекает внимание хищника от ускользнувшей жертвы. Впоследствии у нее вырастает новый хвост. Способность к «самооперированию» выработалась у большинства ящериц. Ее лишены только те виды, у которых хвост выполняет хватательные или плавательные функции, столь важные в их жизни, что они даже на время не в состоянии обойтись без него. Кроме того, как убедительно свидетельствует пример галапагосской игуаны, этой способности нет у животных, которые обитают в среде, где отсутствуют или почти отсутствуют их естественные враги. Наземной игуане на Галапагосах вначале угрожал только канюк.
Каждое изменение возникает в результате естественного отбора, происходящего под влиянием среды, и когда это влияние прекращается, возникшие изменения исчезают. В этом мы убедились на примере нелетающего баклана.
Поделиться книгой: